Она не мой трибут

Драко

  Передать письмо из Первого дистрикта в центр. Звучит как простое дело, но вот передать письмо из дистрикта в тренировочный центр для трибута — это самоубийство.   Драко знал это слишком хорошо, когда кивал Грейнджер на тренировке. Знал, когда видел, как её пальцы сжимают край стола — побелевшие костяшки, отчаянная надежда в глазах цвета тёмного мёда. Знал и всё равно решился. Не потому, что был добрым. Добрые Малфои не выживают. Потому, что ему нужно было её доверие и расположение. Однако система, выстроенная после победы Тёмного Лорда, была совершенна в своей чудовищности.   Дистрикты находились под неусыпным контролем. Каждое письмо, каждая посылка проходили через десятки проверок. Любое слово, которое можно было истолковать как нелояльность, — и человек исчезал. Трибуты же находились в ещё более жёсткой изоляции.   План был в излюбленной Драко форме. Лаванда Браун. Вечно хихикающая дурочка с пристрастием к розовому. Та, что смотрела на него в Хогвартсе с восторгом и надеждой, пока её лучшая подруга не встала между ними. Та, что теперь работала в Первом дистрикте — швеёй, кажется, или кем-то вроде того. Драко проверил. На всякий случай.   «Дура, каких поискать. Падкая на блестяшки. Обожающая чувствовать себя важной.»   Он не мог написать письмо сам — слишком рискованно, не мог использовать сову — магическую почту отслеживали даже ревностнее, чем обычную. Не мог передать через посыльного — в Центре не было никого, кому он доверял бы настолько, чтобы вручить свою жизнь в конверте. Оставался один путь.   Драко Малфой знал, где находится Первый дистрикт, но знать и попасть туда — разные вещи.   Аппарация в дистриктах была запрещена. В экстренных случаях патрули-маги могли разрешить рывок в пределах одного сектора, но пересечь границу между дистриктами «прыжком» означало подписать себе смертный приговор. Датчики магии, вмонтированные в пограничные столбы, реагировали на любое искажение пространства. Драко проверял. Однажды он попытался аппарировать — его вывернуло наизнанку, и два дня он отхаркивал кровь, больше он не рисковал.   Оставался поезд — грузовой состав, который тащился из дистрикта в дистрикт по ржавым рельсам, останавливался на каждой станции, путь из его сектора до Первого занял бы почти двое суток, поэтому Драко выбрал порт-ключ. Он нашёл его у контрабандиста на чёрном рынке — ржавый гвоздь, пропитанный кровью и старыми чарами. Гвоздь переносил ровно на три километра — за границу дистрикта, в серую нейтральную полосу, где магия ещё работала, но патрули уже не ходили. Оттуда Драко шёл пешком ещё час, прячась в тени заброшенных складов, пока не добрался до окраины Первого дистрикта.   Риск был огромен. Если бы порт-ключ сработал неточно — он мог оказаться в стене. Если бы его засекли, то шанс на счастливое будущее канул бы в бездну его разрушенных надежд. При самом лучшем раскладе его бы отправили на службу в этот же дистрикт, при худшем…  Показательная казнь.   ***   Дистрикт номер один встречал Драко серым рассветом, гарью угольных печей и воем сирены, оповещавшей о начале рабочей смены. Здесь не было мрамора и позолоты. Здесь были бараки, облезлые стены, запах дешёвой жизни. Драко стоял у ржавого забора, отделявшего барак швей от сортировочного цеха. За час Драко нашёл способ, как выяснить, где живёт Джинни Уизли. У него не было адресов, не было связей в Первом дистрикте, но он знал, что существует централизованная справочная система — бюро, где хранились учётные карточки, доступ к этим данным имели только сотрудники самих справочных.   И каково было его удивление, когда в списке работниц он увидел знакомую фамилию.   Браун. Лаванда Браун.   Она работала в бюро учёта при фабрике «Ткани № 1» — самом крупном производстве в дистрикте, именно там, в архиве, хранились личные дела всех работниц. Именно Лаванда, сама того не зная, стала ключом к адресу Джинни.    «На самом деле девчонка даже не догадывается, что её должность стоит целого состояния на чёрном рынке.»   Добраться до неё оказалось проще всего в его операции. Договориться с ней не составило труда, Драко давно понял, что его высокий рост, острые скулы и холодный взгляд действуют на некоторых ведьм сильнее любых аргументов. Лаванда была из таких. Ей не нужны были галлеоны — у Драко их и не было, ей не нужны были обещания — она давно ни во что не верила. Ей нужно было внимание. Иллюзия того, что она всё ещё может нравиться, что кто-то готов ради неё рисковать.  Драко холодно, без лишних эмоций, дал ей эту иллюзию. Он не назвал бы себя проститутом — слишком высокомерен для этого. Скорее, он был игроком, который знал цену своей внешности и не гнушался ею воспользоваться. В конце концов, любая любовь без выгоды — утопия. А в их мире выгода была единственной валютой.   Лаванда, раскрасневшись, быстро написала на клочке бумаги адрес Джинни: «Барак № 17».   Драко взял бумажку, кивнул и вышел, Лаванда ещё долго смотрела ему вслед, теребя розовую ленточку в волосах. Она не поняла, что её просто использовали, аможет, и поняла — но предпочла не думать об этом.   Джинни встретила Драко настороженно, с ледяным презрением. Она не хотела его слушать, несколько раз пыталась выставить вон, осыпала холодными насмешками, напоминала о прошлом, но Драко дождался паузы и спокойно, без тени прежней надменности, объяснил, зачем пришёл. Джинни замерла. Вся её ненависть к Малфою не могла перевесить надежду, которая вспыхнула в груди при мысли о подруге. Она не доверяла ему, никогда не доверяла. Но другого пути не было. Драко передал письмо, хотя риск был велик, но на кону стояло нечто большее, чем его жизнь.   ***   — Ты вернулся поздно. — Голос матери ударил в спину, как Авада, — не убил, но парализовал. Драко замер в холле Малфой-мэнора. Свечи дрогнули. Портрет прадеда на стене неодобрительно поджал губы.Нарцисса Малфой стояла на лестнице. В руках она держала платье, её пальцы, когда-то украшенные кольцами с изумрудами, теперь были голыми и исхудавшими. — Мама, — Драко поклонился, чувствуя, как усталость давит на плечи. — Я забыл предупредить, что буду поздно. Занятия. — Занятия, — повторила Нарцисса. — Вы теперь учитесь в ночную смену? — Я полагаю, я уже достаточно взрослый, чтобы позволить себе не отчитываться. Она медленно спустилась по ступеням. — Я сдала ещё одно платье, — сказала Нарцисса, протягивая ему свёрток. — Хватило на два месяца налогов ина зелья для эльфов — Пинки совсем плоха, старую рану ломит, но если в следующем месяце не найдём ещё… Она не закончила фразу, не нужно было. Драко взял свёрток, внутри позвякивали кнаты — жалкие, медные, унизительные. Когда-то Малфои не держали в руках ничего мельче золотых. Теперь Нарцисса торговала семейными реликвиями на чёрном рынке, потому что официально… — Скоро это закончится, — сказал Драко. — Не волнуйся. — Тебе тоже не стоит. Твоя задача — это учиться, Драко. И, конечно же, ты не обязан отчитываться, но ты мог бы предупреждать, о большем я не прошу. С этими словами она повернулась и пошла прочь — с идеально прямой спиной, но в её плечах Драко увидел то, что она пыталась скрыть: это была дрожь. Дрожь женщины, которая когда-то командовала полусотней слуг, а теперь сама зашивала простыни, потому что не могла позволить себе купить новые. Он смотрел ей вслед, пока лестница не поглотила её фигуру, а потом прошёл в свои покои, закрыл дверь и позволил себе рухнуть в кресло.   Отец… Люциус Малфой. Гордость семьи. Правая рука Тёмного Лорда. Человек, который имел всё — и потерял всё, потому что не мог вовремя остановиться. Каждый день Драко спускался в подвал, куда сам же положил его портрет. Каждый день сидел напротив отца, смотрел в его пустые глаза и слушал одно и то же: «Восстанови имя. Верни то, что принадлежит нам по праву. Ты — Малфой. Не смей быть слабым». Отец не знал, как выглядит их жизнь наверху, не знал, что Нарцисса продаёт платья, не знал, что Малфой-мэнор — это красивая клетка, а они в ней — экспонаты. Отец думал, что всё можно исправить. Вернуть. Отвоевать. Драко знал правду. Нечего возвращать, можно только построить заново. Империя, которую построил Тёмный Лорд, не нуждалась в Малфоях, она использовала их — их имя, их деньги, их связи — а потом выбросила, как использованную палочку. Драко подошёл к окну. Луна заливала сад серебром, тени от деревьев ложились на землю, как пальцы скелетов, где-то там, за стенами поместья, кипела жизнь Центра — яркая, фальшивая, кровавая. Гермиона Грейнджер готовилась к смерти. «И только ты можешь это изменить», — прошептал внутренний голос. Голос, который звучал как его собственный, но был чужим, отчаянным. Драко сжал кулаки. Он не был наивным. Это был план. Грязный. Циничный. Малфоевский. Но для этого Грейнджер должна была доверять ему. Полностью. Безоговорочно. А доверие не покупают, его зарабатывают — каплей за каплей, риск за риском, и это письмо — лишь первая возможность. Следующая появилась быстрее, чем он ожидал.   На следующее утро Драко вошёл в кабинет профессора Кэтвудс с чувством тяжёлого похмелья от мыслей, бессонная ночь оставила под глазами тени, которые он даже не пытался скрыть.   В кабинете пахло чем-то сладковато-гнилостным. Одна из кошек сегодня сидела на её столе, свернувшись клубком возле стопки пергаментов. Жёлтые глаза следили за каждым движением Драко. — Мистер Малфой, — Кэтвудс даже не подняла головы от бумаг. — Мне сказали, что вы просили меня вас посетить. — Садитесь. У меня для вас новости. Он молча сел и принялся терпеливо ждать. — Вы, конечно, помните, что перед Играми проводится Бал. Драко кивнул. Ежегодный Бал Трибутов — главное событие сезона в Центре. Танцы, шампанское и фальшивые улыбки, за которыми прячутся страх и смерть. Это как погладить свинью перед тем, как вспороть ей желудок. — Но перед Балом, — продолжила Кэтвудс, — каждый трибут должен продемонстрировать свои таланты. Конкурс талантов. Правила просты: три минуты на выступление. Любой формат. Пение, танец, акробатика — что угодно. Жюри из представителей Центра оценивает выступления, и победитель получает преимущество на Играх. — Преимущество? — Драко приподнял бровь. — Дополнительное оружие, или информацию об арене, или союзника, детали объявят позже. — Кэтвудс наконец подняла глаза. Зелёные, как яд. — Суть не в этом, мистер Малфой. Суть в том, что Конкурс талантов — это шоу, аЦентр, как вы сами сказали, любит шоу. Она сделала паузу. Кошка на столе приоткрыла один глаз. — Я объявляю об этом всем менторам сегодня на общем собрании, но вам, мистер Малфой, я говорю заранее, потому что… — она чуть склонила голову, и в этом жесте было что-то хищное, — ваш трибут из Первого дистрикта, от неё ждут многого. Очень многого. Драко стиснул зубы. — Что именно от неё ждут? — Красоты. Изящества. Идеального выступления, которое заставит зрителей плакать от умиления. — Кэтвудсусмехнулась. — Но, насколько я помню, ваша Грейнджер не славится ни тем, ни другим. Она скорее… упряма, неотёсана. Совсем как дикая кошка, которую пытаются нарядить в кружева. Кошка на столе фыркнула. — Конкурс завтра, — продолжила Кэтвудс. — У вас есть день, чтобы подготовить её. — И я, чтя традиции, освобождаю менторов от занятий на сегодняшний день. Весь день вы будете работать со своими трибутами. Она помолчала. — И, мистер Малфой… — голос Кэтвудс стал мягче, и от этой мягкости Драко захотелось обернуться змеёй и уползти в щель. — Я бы посоветовала вам сделать это выступление незабываемым. Для вашей же пользы. Провал трибута — это провал ментора, а провалы в Академии не прощают.   Драко вышел из кабинета с единственной мыслью: проблема за проблемой. Одна только что решилась — и тут же выросла следующая.   ***   Он нашёл её в тренировочном зале. Грейнджер стояла у манекена и методично, безжалостно отрабатывала удар — прямой, резкий, смертельный. Её коса растрепалась, на лбу блестела испарина. Она не заметила его появления — или сделала вид.   — Грейнджер, — окликнул Драко. — Малфой. — Она вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Ты всё так же подкрадываешься, как в Хогвартсе. Драко невольно усмехнулся. Это было на пятом курсе, она читала в Запретной секции, а он делал вид, что ищет что-то о тёмных артефактах. Тогда между ними были только колючие взгляды и нередкие перепалки. — Ты неправильно бьёшь, — сказал он вместо адекватного приветствия. — Что? — Грейнджер опустила руки. — Я занимаюсь этим уже три часа. — Три часа впустую. — Драко подошёл ближе. Манекен качался на пружинах, его тканевая грудь была истёрта в клочья. — Смотри. Он встал сбоку, чуть позади неё, она не отшатнулась, а только замерла, и он почувствовал, как напряглись её плечи. — Твой удар идёт от плеча — это медленно —противник увидит за милю. — Он поднял её руку за запястье, ее кожа была горячей, влажной от пота. — Удар должен идти из корпуса.  Она не дышала. — Покажи, — сказала она тихо. Драко сделал шаг, почти вплотную, его грудь коснулась её лопатки. Левой рукой он взял её за живот — широко, уверенно, положив ладонь чуть ниже рёбер. Под пальцами — твёрдые мышцы, горячая кожа через тонкую ткань тренировочной формы. Она выдохнула. Резко, как после удара. — Чувствуешь? — спросил он. Собственный голос показался чужим — низким, с хрипотцой. — Отсюда идёт сила, давай напряги пресс. — Я… — начала она. Драко убрал руку с её живота не сразу. Время растянулось, превратившись в мимолётный густой сироп, в котором тонут все звуки, кроме одного — её сбитого дыхания. Она повернула голову, их лица оказались в нескольких дюймах. Он видел каждую веснушку, каждую капельку пота на верхней губе, видел, как расширились её зрачки. — Малфой, — прошептала она. — Спасибо за письмо, я искренне тебя благодарю. Она моргнула. И в этот миг, в этой секундной бездне, между ними что-то произошло. — Твой удар, — сказал он, и голос сел. — Попробуй ещё раз. С моего счёта. Она кивнула. Едва заметно. — Раз, — начал он. — Два. Три. На «три» она ударила.Манекен треснул, голова отлетела к стене. Грейнджер медленно выпрямилась, опустила кулак. — Лучше, — сказал Драко, — но над техникой ещё работать. Вам уже объявили о задании? — Кажется, нет. О чём ты? — с недоверием уточнила Гермиона. — Хуже, чем задание. — Драко сел на край скамьи для разминки. Жестом пригласил её сесть рядом. — Профессор Кэтвудс сегодня объявила: завтра конкурс талантов. Гермиона нахмурилась. — Конкурс… чего? — Талантов. — Драко поморщился, будто сам терпеть не мог этого словосочетания. — Каждый трибут выходит на сцену перед жюри из Центра и показывает номер: пение, танец, жонглирование — что угодно. Победитель получает преимущество на Играх: дополнительное оружие, информацию об арене, союзника. Она смотрела на него так, будто он говорил на незнакомом ей языке. — То есть… — голос Гермионы стал более опасным, — мало того, что нас скоро отправят на арену убивать друг друга на потеху толпе, так перед этим они хотят, чтобы мы ещё и в цирке поплясали? Мы что, обезьяны, Малфой? Дрессированные обезьяны в париках? Она резко встала, и скамья жалобно скрипнула. — Я не буду петь, и танцевать не буду, пусть хоть самого Тёмного Лорда приглашают в жюри — я не собираюсь этого делать. — Сядь, — спокойно сказал Драко. Она не села. Стояла, скрестив руки на груди, и вся её поза кричала о непокорстве. — Грейнджер, — Драко сделал паузу, подбирая слова. — Я понимаю, что это унизительно. Я понимаю, что весь этот фарс — насмешка над теми, кто обречён, но давай посмотрим правде в глаза. Он поднялся и оказался к ней ближе, чем планировал. Достаточно близко, чтобы разглядеть крошечную царапину на скуле, видимо, из-за тренировки с ножами. — Чем больше симпатий зрителей ты получишь, тем выше твои шансы выжить. Это не я придумал. Это правила. Спонсоры посылают подарки тем, кого любят, зрители давят на организаторов, чтобы те подбросили удачу народному любимчику. Гермиона молчала, её губы сжались в тонкую линию. — Я не прошу тебя петь колыбельные, — продолжил Драко. — Я не прошу тебя надевать платье с розовыми блёстками и улыбаться, как дурочка, хотя, если тебе проще так, то бога ради. Но если у тебя есть что-то, какой-то талант, умение, то, что можно показать на сцене так, чтобы они запомнили, то это стоит того. Даже если внутри у тебя всё кипит от отвращения. — Тебе когда-то приходилось? — вдруг спросила она. — Делать то, что не хочешь, то, что противно? Драко криво усмехнулся. — Чаще, чем ты думаешь. Мой отец заставлял меня декламировать «Балладу о Салазаре» на рождественских приёмах. В мантии с серебряной вышивкой. Я чувствовал себя идиотом. — Ты сравниваешь благотворительный вечер в Малфой-мэноре с игрой на выживание? — хмыкнула Гермиона. — Я сравниваю одно и то же, Грейнджер. Люди хотят шоу. Дай им шоу — и они заплатят, и плата эта может оказаться твоей жизнью. Она опустила взгляд, принялась рассматривать свои пальцы — сбитые костяшки. — И что я должна показать? Как разбиваю камни кулаком? Как стреляю из лука? — горько спросила она. — Это ведь то шоу, которое они ждут. — Это слишком банально, — ответил Драко. — Этим они вдоволь насытятся на Играх. Она замолчала. Долго смотрела куда-то в стену, где висели портреты прошлых победителей Игр с их фальшивыми улыбками. Наконец её глаза сфокусировались, и Драко увидел в них то, чего и ждал: холодный, расчётливый блеск. — Спасибо за помощь, Малфой, — тихо сказала Гермиона. — Я знаю, чем буду удивлять публику. Драко поднял бровь. — Не расскажешь? — Нет. — Она покачала головой, и коса метнулась по спине. — Тебе придётся поверить мне на слово.     Зал «Витрувианской сферы» в самом сердце Центра больше походил на храм: под его зеркальным куполом, расписанным фресками, где античные маги низвергали драконов, сегодня царил полумрак, который то и дело прорезали ослепительные вспышки заклинаний-софитов. В воздухе витал запах дорогих духов. Пол из полированного обсидиана отражал золотые подносы с эльфийскими винами и крошечными пирожными, инкрустированными сахарными рубинами. Белые одежды Капитолия, расшитые живыми самоцветами и перьями райских птиц, сливались в единую текучую массу, над которой то тут, то там вспархивали личные камеры журналистов — зачарованные стримеры. «Вестник волшебного мира» и «Ежедневный пророк» прислали лучших репортёров: Рита Скитер в облике жука-секкутума кружила под потолком, а операторы «Волшебного обозрения» несли громоздкие хрустальные шары для трансляции. Затраченные на это зрелище галлеоны можно было бы измерить весом самого здания. Каждый лепесток орхидей, свисающих с арок, был заморожен в идеальном раскрытии дорогостоящим ритуалом. Гости перешёптывались, поглядывая на главную сцену, инкрустированную мозаикой из ракушек и чёрного жемчуга — там, за бархатными кулисами, решалась судьба не только конкурса, но и первые ставки на то, чей трибут запомнится зрителям до начала основных испытаний.   — Забавно, да? — голос Блейза Забини раздался у самого уха, когда они с Драко вошли в зал, впущенные магией приглашений, зашитых в ткань мантий. Золотистые глаза Блейза скользили по мраморным статуям прежних победителей, чьи лица были стёрты временем, но оскалы триумфа остались. — Дистрикты живут в грязи. Они там голодают, болеют и едва существуют, — он сделал эффектную паузу, указав кубком с ледяным шампанским на сцену, где команда техников магией плела иллюзии из чистого света. — А тут выложили целое состояние на то, чтобы какой-нибудь парнишка из Девятого дистрикта неуклюже станцевал чечётку. Драко прищурился. В отражении чёрного пола он увидел свою бледную фигуру — идеальный образ ментора, чьи нервы были стянуты в тугой узел. — Кто мы такие, чтобы оспаривать традиции, введённые… сам знаешь кем? — ответил он с холодной усмешкой, спрятав истинную горечь за маской аристократической скуки. Он оглядел толпу, выискивая знакомую рыжую макушку. — Где Тео? — спросил Драко, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно. Блейз хмыкнул, поправляя запонку в виде черепа: — Сомневаюсь, что он придёт. Нотт с самого начала не поддерживает Игры. Ты же знаешь его этические терзания. Драко отвёл взгляд к сцене, где ведущий в лиловом парике уже проверял микрофон. Мысль о Тео, отсиживающемся в своей башне на окраине Капитолия и презирающем это балаганное зрелище, вдруг показалась ему почти утешительной. — Его трибут — Лавгуд, — тихо, так, чтобы не слышали стоящие рядом журналисты, произнёс Драко. — Она и так плоха. Если честно, она может погибнуть ещё до того, как начнутся настоящие Игры, на его месте я бы тоже не волновался. Слова прозвучали жёстче, чем он хотел, Блейз лишь молча похлопал его по плечу, но Драко не чувствовал облегчения, им всем полагалось изображать беспечность.   Они добрались до назначенного места одними из первых — подиума для наставников, отделённого от основной толпы хрустальной балюстрадой. Зал постепенно наполнялся. Внизу, как драгоценные рыбки в аквариуме, плавали чистокровные маги в расшитых тогах. Слышался звон бокалов, смех и щелчки затворов «магических камер» — «Центр-Таймс» и «Хогвартс Курьер» яростно соревновались за лучший кадр.   Это было супершоу. Над сценой парили огромные голографические экраны с гербами двенадцати дистриктов. Световые волны переливались, как северное сияние, заставляя белые мраморные колонны казаться живыми. И наконец, под барабанную дробь, заглушающую разговоры, объявили главное действо. Тяжёлые двери в задней части зала распахнулись. — Трибуты! — провозгласил голос ведущего, усиленный сонорными чарами до гула. Их перевозили из Тренировочного центра в сияющих капсулах, которые несли на себе одетые в ливреи служители. Каждый трибут выходил под лучи прожекторов, слепо щурясь на непривычный для них блеск настоящего золота.   Драко вытянул шею, игнорируя драгоценный воротник мантии.    «Где она?» — стучало в висках. «Где Грейнджер?»   Зал затих, когда свет начал гаснуть, собираясь в единый пульсирующий сгусток над сценой. Из глубины кулис, сопровождаемый фанфарами, которые, казалось, рождались прямо из воздуха, вышел ведущий — высокий худощавый маг в алой мантии, расшитой золотыми молниями. Его голос, усиленный артефактами, разлился по амфитеатру, заставляя вибрировать хрустальные бокалы на столах.   — Дамы и господа, уважаемые наставники, блистательные жители Центра и, конечно, наши дорогие зрители у экранов! — он раскинул руки, словно обнимая весь мир. — Добро пожаловать на Шоу талантов!   Сдержанные аплодисменты прокатились по рядам — их тут же подхватила волна сенсорных чар, рассыпав над головами гостей миллиард искр.   — Как вы знаете, — продолжил ведущий, понизив голос до доверительного полушёпота, от которого по спине пробежали мурашки, — ежегодно перед Играми проводится традиционный Бал Двенадцати Дистриктов. Но в этот раз мы решили пойти дальше. Сегодня вы увидите не просто танцы, вы увидите душу каждого трибута, его скрытый дар, его последний крик перед смертью или победой на арене. Драко не слушал: его глаза шарили по сцене, по первым рядам, где в загончиках для трибутов толпились парни и девушки в народных костюмах и платьях. Их перевозили из Тренировочного центра в каретах, запряжённых фестралами — Центр любил эту мрачную эстетику. Каждая карета была выдержана в цветах дистрикта, и толпы зевак на улицах приветствовали их криками, бросая лепестки зачарованных роз, которые испарялись, не долетая до земли.   «Где она?»   — …и пусть начнётся магия! — провозгласил ведущий, и зал взорвался музыкой. Драко стоял в ложе для наставников, сжимая поручень из слоновой кости, и смотрел, как один за другим выходят трибуты. Каждый дистрикт старался перещеголять соседей. — Дистрикт первый! — объявил голос ведущего, и свет стал мягче, молочным, словно в операционной. Карета первого была стеклянной, полупрозрачной, с неоновыми синими нитями, пульсирующими, как вены. Двери открылись, и сначала он увидел Седрика Диггори — его причесали, одели в нечто, напоминающее костюм с доспехами, расшитый кристаллами, но Драко даже не взглянул на него.   Гермиона.   Она выходила из кареты так, будто спускалась по невидимым ступеням — плавно, с неестественной для неё грацией. Белое платье, длинное до пола, струилось, как вторая кожа: плотный медицинский атлас, переходящий в прозрачную плёнку на плечах, усыпанную сотнями крошечных, как пыльца, рубинов. Талию обвивал пояс из заживающих бинтов — но не настоящих, а выкованных из серебряной проволоки, с драгоценными капельками крови. Её волосы. Мерлин, её волосы. Та самая непослушная грива, вечно выбивавшаяся из пучка, теперь была укрощена и возведена в ранг искусства. Искусно завитые локоны падали на одно плечо тяжёлой волной, перехваченной заколками в виде хирургических скальпелей — но скальпели эти были из платины и бриллиантов, и лезвий у них не было. На затылке — сложная диадема из стеклянных ампул, наполненных светящейся жидкостью. Её макияж был одновременно нежным и безумным: губы бледно-розовые, а глаза обведены синим, как медицинские чернила, с длинными ресницами, на кончиках которых застыли крошечные капли — то ли слёзы, то ли ртуть. Она была прекрасна. Драко не заметил, как его пальцы впились в поручень. Он не заметил, как Блейз что-то сказал ему. Он смотрел на неё — на Грейнджер, которую привык видеть в школьной мантии с грязью на подоле и с пергаментами, прилипшими к щеке после бессонной ночи. Эта девушка, идущая по обсидиановой дорожке под взглядами тысячной толпы, была чужой. Она была творением Капитолия. И от этого зрелища у него перехватило горло. Она не смотрела на него. Она смотрела прямо перед собой, на сцену, где ей предстояло умереть или выжить. — А вот и твоя, — прокомментировал Блейз, но Драко не ответил.   *** Шоу талантов началось. Каждый трибут должен был показать номер — нечто красивое, трогательное или пугающее, то, что заставит людей Центра сделать ставку, то, что подарит спонсоров. Дистрикт Третий: парень в золотом костюме исполнил воздушный танец на копьях, вращаясь так, что искры сыпались в зал. Зрители визжали от восторга. Дистрикт Девятый: парень с выбритыми висками сыграл на пианино мелодию, от которой у гостей дрожали бокалы. Дистрикт Четвёртый: девушка с красными глазами жонглировала светящимися медузами, гипнотизируя зал. — Лавгуд Луна! — объявили из динамиков. На сцену вышла тощая белокурая девушка в платье из спутанных нитей, похожем на кокон, её глаза были широко распахнуты, безучастны. Она встала в центр.   И не сделала ничего.   Она просто стояла и смотрела в зал, но её лицо начало меняться — медленно, словно вода, текущая по песку. Грусть. Восторг. Страх. Надежда. Отчаяние. Потом снова надежда. Без единого жеста, без мимической гримасы — просто её глаза, её полуулыбка, её сжатые губы транслировали целые жизни.   — Немые эмоции, — прошептал кто-то в толпе. — Она показывает, что чувствует жертва перед… Луна стояла так три минуты, а когда ушла — зал молчал, а потом взорвался аплодисментами. Это было нечто совершенно новое. Пугающее. Прекрасное. Драко поёжился от мысли, что девчонка смертельно больна. И вот наконец — Дистрикт Первый.   — Грейнджер Гермиона!   Свет стал тёплым, золотистым. Сцена опустела, и из-за кулис, неся в руках старый, потёртый фолиант — единственный предмет, который ей разрешили взять из Тренировочного центра, — вышла она. Драко подавился воздухом. Она шла медленно, босиком (белые туфли валялись за кулисами: скинула, потому что ей было в них неудобно). Платье волочилось по полу, и ампулы в её волосах мягко светились. Она подошла к стойке, раскрыла книгу… и вдруг захлопнула её.   — Я не буду читать из книги, — сказала она в микрофон, и её голос разнёсся по залу. — Я скажу здесь и сейчас. О том, что знаю. О том, что люблю. В зале воцарилась полная тишина. Гермиона закрыла глаза. А когда открыла, в них стояли слёзы. Она начала читать, медленно, словно вытаскивая каждое слово из самой глубины своей души.   Баллада о дистрикте номер один  

Мой дом стоял на холме, где по утрам

Туман сползал к реке, как молоко.

Окна выходили на старый сад,

А за садом — лужайка, где мы прятались от дождя.

 

Мы — это я и он.

Мой друг.

Тот, кто приносил мне книги в рюкзаке

И говорил: «Прочти. Это о нас. О том, как остаться людьми».

 

На лужайке рос клевер, и мы считали лепестки,

Пока небо темнело и первые капли стучали по крыше.

Он накрывал нас своим старым джемпером,

И я вдыхала запах кофе, дров и свободы.

 

У нас было небо — огромное, серое, низкое,

С тучами, похожими на спящих драконов.

Мы лежали на спине и придумывали им имена,

Зная, что на самом деле это спутники-шпионы.

Но нам было всё равно.

 

У меня была кофеварка, которая шипела по утрам,

И книжный шкаф от пола до потолка.

Я читала допоздна, под одеялом с фонариком,

А подруга стучала по стене: «Спи, завтра много дел».

 

Игры.

Тогда они были просто картинкой.

Экран, который можно выключить.

А потом пришли они.

— Третий дистрикт, — сказали моему другу.

— Пятый, — сказали моей второй семье.

 

Их забирали одного за другим.

Увозили в фургонах с затемнёнными стёклами.

Мы прощались на рассвете, прижавшись лбами к стеклу,

И обещали писать письма, которые никогда не доходят.

 

Сначала нас было семеро.

Потом — четверо.

Потом — двое.

Джинни и он.

 

Джинни — рыжая, как осень,

С веснушками на носу и с улыбкой, которая не гасла никогда,

Даже когда по телевизору показывали похороны.

И он.

Мой друг.

Я так много не успела ему сказать.

Я любила его.

 

Не так, как показывают в операх. 

По-другому: просыпаться и знать, что он где-то рядом.

Что можно прийти к нему в три ночи, и он просто сварит кофе.

И ничего не спросит.

 

Мы сидели на его крыльце, смотрели на звёзды-шпионы,

И он говорил: «Мы сбежим. Обязательно. Найдём место без дистриктов.

Без жеребьёвки. Без имён».

Я верила.

А потом назвали меня.

 

— Грейнджер Гермиона. Первый дистрикт.

И он смотрел на меня с трибуны.

Среди тысяч лиц.

Он просто поднял руку и показал три пальца.

 

«Вернись», — означало это.

Я не вернусь.

 

Я знаю, что вы смотрите.

Я знаю, что меня могут убить.

Но пока я стою здесь, в этом храме излишества,

Я хочу, чтобы вы запомнили одно:

 

Мы прятались от дождя под клёном,

Пили кофе и верили в чудеса.

Нас разлучили — но в небе зелёном

Есть место, где свет не гаснет в глаза.

 

Я вернусь. Или нет — но попытка

Остаться собой уже не игра.

Там, за ареной, другая калитка.

Кофе, книги, трава и вчера.

 

Вчера, когда мы не знали дистриктов.

Вчера, когда небо было выше.

Я выживу — не для чужих афиш,

А чтобы утром проснуться и слышать тишину.

 

Тишину без фанфар.

Игры кончатся.

Я начнусь.

Гермиона Грейнджер — это не трибут.

Это девушка, которая умела любить.

Моя жизнь была прекрасна.

Но если я умру,

Передайте моим друзьям, что кофе скис.

А я так и не дочитала ту книгу.

Ту, где в конце все остаются живы.

  Тишина. Зал молчал так долго, что Драко показалось — остановилось время. А потом кто-то всхлипнул, потом захлопали — сначала робко, потом всё громче, и вот уже весь Центр стоя аплодировал девушке в белом платье, которая смотрела прямо перед собой пустыми глазами.   Она не улыбнулась, не поклонилась, просто ушла со сцены, волоча подол по полу.   Драко не аплодировал.   «Друга, — сказала она. — Которого я люблю всей душой.»   Драко вдруг почувствовал странный, болезненный укол. Не ревность, нет, скорее нарушенное право собственности. Это было нечто новое — осознание, что у неё есть жизнь, в которой он никто. Он, Драко Малфой, — её наставник. Тот, кто должен дёргать за ниточки, давать советы, но эта речь, эти стихи — это было нечто иное: ошеломляющее осознание, что у неё есть жизнь, в которой он — никто. Его не было в этой жизни. И больше того: пока он, Драко, пил эльфийское вино, придумывал планы, преследовал свои корыстные цели, пользовался ведьмами и ни к кому не испытывал настоящих чувств, там, в дистрикте один, Грейнджер любила кого-то по-настоящему. Он вдруг понял всю унизительность своего положения. Он ментор, он почти Бог для своего трибута, но для неё он — просто ещё один щёголь из Центра. Ему захотелось разбить бокал об пол.   — Драко? — голос Блейза пробился сквозь туман. — Ты как? Белый, как полотно. — Она не должна была этого говорить, — выдавил Драко, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Она раскрыла… Центр ненавидит, когда жертвы показывают, что им есть за что бороться. Это делает их опасными. Блейз посмотрел на него странно. — По-моему, публика в восторге, спонсоры обеспечены.   Драко не ответил, он смотрел, как Гермиона медленно уходит со сцены. Она знала, что сделала. Она знала, что теперь у неё есть спонсоры. И она знала, что Драко Малфой, её ментор, только что рухнул с пьедестала, на который он сам себя поставил. Потому что он понял: она не его трибут, она человек со своей жизнью, со своими ценностями и со своими близкими людьми. И он ничего не может с этим поделать. Абсолютно ничего, и это являлось потенциальной опасностью для его игры.