Глава 8. Проклятие Луны.

      

Гермиона

             Гермиона открыла глаза, глядя на безупречный, безликий потолок своей спальни в Тренировочном комплексе. Сон был по обыкновению беспокойным, но пробуждение… пробуждение было, напротив, спокойным. В горле не стоял ком, а в груди не сжимались ледяные тиски паники и страха. Было лишь слабое, фоновое эхо ужаса, приглушённое чем-то другим. Чем-то, напоминавшим крошечную, хрупкую надежду, либо же она начала привыкать и принимать своё настоящее.              Она медленно села на кровати, обхватив колени. Вчерашний разговор с Малфоем прокручивался в голове, как подозрительная, двоякая запись на маггловском диктофоне. Он был… сносным. На секунду — всего на одну предательскую секунду — ей показалось, что в его словах не было привычной хитросплетённой лжи и того ядовитого изящества, с которым он всегда вёл свои игры. Но это был Малфой. Слепо верить хорошему отношению в их ситуации было глупостью похлеще, чем довериться лесной ведьме. И всё же… то сладкое варенье — глупая, детская слабость, которую она не ела со времён Хогвартса.              Испокон веков, чтобы задобрить дикого зверя, его надо накормить.       Это касается не только зверей — так люди обретают связи как в маггловском, так и в магическом мире. И такой волшебник, как Малфой, из чистокровного и богатейшего рода, наверняка обучен обольстительным речам, поступкам и подаркам с золотой колыбели.       Но какая разница, кем на самом деле является кобылка, если она даёт тебе молоко? Подход очень слизеринский, согласна.              Но он сработал, потому что она закинула удочку о лекарствах, и он клюнул. Значит, у неё есть рычаг. Значит, она может помочь Луне.              Мысль о Луне заставила её сердце сжаться от противоречивого чувства — острой радости и такой же острой тоски.              «Луна здесь. Луна Лавгуд, с её растрёпанными косичками и верой в нюглей. И малышка Прю», — подумала Гермиона с горькой нежностью.              Радость от того, что она не одна в этом кошмаре, тут же тонула в холодной волне реальности. Они были трибутами. Трибутами в Играх, где не заслуживает смерти никто, но выживет только один.              Она резко встала, отгоняя накатывающую панику.              «Отсюда не сбежишь», — холодно констатировал её внутренний голос, звучавший как заученная истина. — «А если сбежишь, нормальная жизнь возможна только в лесу. До первой облавы. До показательной казни».              Она вышла из комнаты, решительно направившись по коридору, ища комнату медитации, о которой она узнала благодаря оброненной Малфоем фразой.              Проходя мимо ослепительно белой ниши в стене, она замерла, увидев стенд с портретами прошлых Победителей.              Её взгляд упал на самое первое, самое почётное место.              «ГАРРИ ПОТТЕР. МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ВЫЖИЛ, ПРИШЁЛ УБИВАТЬ.»              Сердце упало куда-то в бездну. Фотография не лгала. Это был Гарри, но Гарри, которого она не узнавала. Лицо застывшее, остекленевшее, руки в бурых, давно засохших пятнах, а глаза… в этих глазах не осталось даже тени прежнего света. Только пустота и животный ужас, застывший навсегда.              Она медленно, почти против воли, протянула руку и коснулась холодной поверхности портрета, где её лучший друг, улыбаясь с официальной фотографии после Игр, неловко сжимал окровавленный нож.              — Я не верю, — прошептала она. — Не верю, что ты убил их всех. Ты не тот Гарри, которого я знала.              Но знала ли она его? Здесь, в этом мире, он был другим. Жертвой и монстром, созданным ареной.              «Если он и сделал это», — подумала она, — «то настоящий Гарри умер там. А вернулась лишь оболочка, обученная убивать и улыбаться камерам».              Винила ли она его за это? Ответ был прост — конечно, нет.              Она много читала. О страхе. О животном инстинкте самосохранения, но инстинкт — это бегство, замирание, самозащита. Не… не та целенаправленная жестокость, которую требовали Игры.              С Джинни они следили за колдографией, читали восторженные статьи в «Пророке» Панема: жизнь Поттера после триумфа стремительно шла в гору. Богатство, слава. Его тело изменилось, стало накачанным, чужим. Он сменил стиль, редко носил очки, его наряды стоили целое состояние. Он стал идеальным продуктом системы, которая его сломала.              Палец Гермионы замер на его нарисованной щеке.              — Как ты смог, Гарри? — вырвалось у неё шёпотом.              Портрет, разумеется, ничего не ответил. Он лишь механически повторял свою короткую победную улыбку, сменяющуюся пустым взглядом вдаль. Вечный цикл триумфа и пустоты.              Она резко отвела руку, сжав её в кулак. Сомнения и жалость — роскошь, которой у неё сейчас нет.              Она бросила последний взгляд на застывшее изображение друга и твёрдым шагом пошла дальше, к комнате медитации. Ей нужно было придумать, как не сломаться самой, и попытаться спасти Луну.              Комната медитации оказалась вовсе не комнатой. Это была круглая, залитая приглушённым голубым светом ниша в самом конце коридора с высоким, почти до потолка, окном, выходящим в никуда — просто на стену соседнего здания. Здесь было очень тихо.              Луна сидела на полу, скрестив ноги, и сосредоточенно водила пальцем по гладкой белой стене, словно рисовала что-то невидимое. Волосы у неё были распущены, а серебристые пряди разметались по плечам, делая её похожей на странное, бледное водное растение, выброшенное на берег.              Гермиона остановилась на пороге, вдруг испугавшись, что звук шагов разобьёт её хрупкую тишину.              — Здесь хорошо слышно пчёл, — не оборачиваясь, сказала Луна. Голос у неё был тихий, мечтательный, словно она только что вернулась с долгой прогулки. — Под штукатуркой. Они построили гнездо много лет назад, и теперь их сны въелись в стены.              Гермиона непонимающе уставилась на неё.              — Здесь нет пчёл, Луна. Мы слишком высоко.              — Я знаю, — Луна наконец повернула голову и улыбнулась неуловимой, рассеянной улыбкой. — Поэтому они и снятся.              Гермиона шагнула внутрь. Голубой свет ложился на лицо Луны, подчёркивая синеву под глазами и прозрачность кожи. Она была бледной, не аристократично-фарфоровой, как мэр Вивьен, а по-настоящему бледной, когда кажется, что внутри человека горит свеча и пламя уже почти догорело.              — Ты не спала, — сказала Гермиона, и это не было вопросом.              Луна пожала плечами:              — Мне мешают пчёлы. Они путаются в волосах и жужжат о грустных вещах.              — Каких вещах?              Луна помолчала. Её палец снова принялся выводить на стене невидимые узоры.              — Что мои вещи в палатке уже собраны. Папа сложил их в старый рюкзак, с которым мы ездили искать мозгошмыгов. Он не знает, куда его поставить, поэтому он просто… держит его.              У Гермионы перехватило горло. Она опустилась на пол напротив Луны, подобрав ноги, и некоторое время просто сидела, слушая дыхание подруги.              — Мне жаль, — наконец сказала она. Слова были беспомощными, пустыми, и она это знала. — Мне так жаль, Луна.              — Почему? — Луна подняла на неё выцветшие глаза. — Ты не вытягивала моё имя. Ты такой же заложник ситуации, как и я. Прошу тебя, не нервничай так, у тебя уже следы на ладошках.              Гермиона рефлекторно разжала пальцы, взглянула на свои ладони. Действительно, ссадины. Она даже не заметила, когда они появились.              — Мы должны подумать о стратегии, — сказала она, заставляя свой голос звучать ровно. — О выживании.              — Ты всегда так делаешь, — заметила Луна без осуждения, просто констатируя факт. — Когда тебе страшно, ты начинаешь планировать. Это твой способ не впасть в депрессию.              Гермиона открыла рот, чтобы возразить, и закрыла, потому что Луна была права. Она всегда была права в этих своих странных, нелогичных прозрениях.              — Я видела Гарри, — тихо сказала Гермиона, меняя тему. — Его портрет. В коридоре.              Луна склонила голову к плечу, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.              — Он приснился мне две ночи назад. Стоял в реке по колено и смотрел на воду. Я позвала его, но он не обернулся. У него не было очков.              — Он… — Гермиона запнулась. — Я не знаю, как ему удалось жить после этого. Как он смог вернуться и улыбаться, и…              — А он вернулся? — перебила Луна мягко.              Гермиона замолчала.              — Там написано: «Пришёл убивать», — продолжила Луна, глядя куда-то мимо, на свои круги на стене. — Но я думаю, он пришёл не убивать. Он пришёл выживать. Центр перепутал эти слова. Они всегда их путают.              — Это одно и то же, — с горечью сказала Гермиона. — На арене.              — Нет, — Луна покачала головой, и серебристые волосы скользнули по её щеке. — Убивать — это когда ты хочешь смерти другого. Выживать — это когда ты просто не хочешь умирать сам. Гарри никогда не хотел убивать. Он просто… очень не хотел умирать. Это разные вещи. В Центре принято делать вид, что одинаковые, чтобы было легче ненавидеть, и чтобы победителю было легче ненавидеть себя.              Гермиона смотрела на Луну и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, болезненное — смесь восхищения и отчаяния. И как Луна умудрялась видеть суть вещей яснее всех здравомыслящих людей.              — А ты? — спросила Гермиона. — Ты… не хочешь умирать?              Вопрос повис в воздухе.              Луна помолчала так долго, что Гермиона уже решила, что ответа не будет. А потом тихо сказала:              — Я хотела увидеть, как цветёт рождественский кактус. Папа посадил его в прошлом году, он должен был зацвести к Рождеству, но что-то пошло не так. Я думала, может, в этом году… — Она запнулась и улыбнулась своей странной, отсутствующей улыбкой. — Глупо, да.              — Нет, — быстро сказала Гермиона, голос предательски дрогнул. — Не глупо.              Луна посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, словно Гермиона была редким экземпляром мозгошмыга, случайно залетевшим в Тренировочный центр.              — Тебе тяжелее, — вдруг сказала она. — Ты привыкла всё контролировать. Книги, оценки, правила. А здесь правила другие, и книги не работают, и ты не знаешь, за что ухватиться.              Гермиона хотела возразить, сказать, что она справится, что она сильная, но вместо этого она услышала свой собственный, чужой голос:              — Я боюсь, Луна. Я так боюсь, что иногда мне кажется — этот страх теперь часть меня.              — Я знаю, — Луна кивнула, и в этом кивке не было снисходительности, только спокойное, ровное принятие. — Я тоже боюсь, но знаешь, в чём разница между нами?              Гермиона отрицательно покачала головой.              — Ты боишься, что не выживешь. А я боюсь, что не получится спасти всех, кого бы мне не хотелось здесь оставлять.              Это прозвучало так просто, так буднично, что Гермионе потребовалось несколько секунд, чтобы осознать смысл ею сказанного.              — Кого бы ты хотела спасти? — почти без интереса спросила Луна.              — Тебя, Седрика. Тут ещё есть маленькая девочка, её зовут Прю. С другими я не успела познакомиться, но большинство из Дистриктов 10, 11, 12 — ублюдки.              — Меня спасать не нужно, — как-то отстранённо сказала Луна.              — Не говори так, — выдохнула Гермиона. — Мы найдём способ. Обе. Я что-нибудь придумаю, слышишь? Я говорила с Малфоем, он мой ментор, у него есть связи, лекарства, я смогу…              — Малфой, — повторила Луна, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на слабое, мимолётное удивление. — Он тебе нравится.              — Что? — Гермиона моргнула, сбитая с толку. — Нет! С чего ты взяла?              — Ты сказала его имя так, будто оно тяжёлое, — пояснила Луна. — Когда предмет тяжёлый, ты либо хочешь его удержать, либо хочешь его отпустить. Ты держала.              — Это… это такой бред. У тебя, кажется, температура. Давай… ох, чёрт, на диагностические чары тоже наложен запрет на палочку. Я… я потрогаю твой лоб, — отрезала Гермиона.              — Гермиона, я не хотела застать тебя врасплох. У тебя есть кто-то там, в твоём Дистрикте?              Гермиона и сама не знала, как ответить на этот вопрос. Ведь у неё был Кормак, но он был только другом, хоть она и иногда целовала его без повода — так она показывала к нему свою любовь, но был ли он для неё кем-то вроде парня?              — Скорее нет, чем да, — честно ответила она.              — А, — Луна кивнула с таким видом, будто ей только что объяснили теорему завтрака мозгошмыгов.              Наступила пауза, Гермиона с силой потёрла виски, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло.              — Нам нужно тренироваться. Изучать слабые места других трибутов, продумывать стратегию на Арене.              — Я не умею убивать, — просто сказала Луна. — Даже кур. Папа всегда сам этим занимался. Я только кормила их и разговаривала.              — Я научу тебя, — сказала Гермиона, и в голосе её вдруг прорезалась та стальная, непоколебимая нотка, которую профессора в Хогвартсе — бывшем Хогвартсе, бывшей школе, бывшей жизни — находили одновременно впечатляющей и пугающей. — Я научу тебя разводить огонь, находить воду, различать съедобные коренья. Я всё это читала. Я помню. Мы не знаем, куда нас забросят, но в прошлом году трибутов отправили в пустыню, значит можем её исключить.              Традиционно Игры проходили на разных локациях — Центр не терпел повторений и скуки. В прошлом году ареной была бескрайняя пустыня Египта, где среди барханов прятались древние гробницы, полные проклятий и голодных инферналов. Во время первых игр трибуты аппарировали прямо в ледяную воду арктического шельфа, цепляясь за обломки затонувших кораблей; в следующий год — на вершины неприступных скал, где каждый неверный шаг мог стать последним. Третьей была арена, затопленная коралловыми рифами с ядовитыми медузами и стаями хищных рыб.              Никогда нельзя было угадать, куда тебя забросят. Аппарация срабатывала мгновенно, без предупреждения: только что ты стоял в стеклянной трубе Тренировочного центра, а через секунду уже задыхался в раскалённом воздухе, тонул в солёной воде или проваливался в снег по пояс. Времени на акклиматизацию не было.              Поэтому трибутам приходилось учиться всему: разводить огонь без спичек и магии, добывать пресную воду в пустыне; ориентироваться по звёздам в незнакомом полушарии и находить укрытие в скальных расщелинах; различать съедобные коренья среди ядовитых грибов и чувствовать приближение бури за час до того, как она разорвёт небо. Универсальных солдат не существовало — но тот, кто хотел выжить, обязан был стать универсальным. Или умереть красиво, под прицелом камер, в декорациях, которые завтра сменятся новыми, ещё более изощрёнными.              — Ты всегда всё помнишь, — улыбнулась Луна. — Даже то, что лучше забыть.              Гермиона сжала губы.              — Я помню, как ты пришла в Хогвартс в первый день, — вдруг сказала она. — У тебя был рюкзак с нарисованными морковками, и ты спросила профессора Флитвика, есть ли в школе приведения, которые дружат с русалками.              — Он сказал, что есть, но они стеснительные, — кивнула Луна. — И это была правда. Я видела одну в туалете для девочек на третьем этаже, она пряталась за трубами.              Гермиона невольно улыбнулась — впервые за то время, что она здесь. Улыбка вышла кривая, непривычная, но настоящая.              — Нас тогда посадили за одну парту на Заклинаниях. Ты попросила одолжить перо, а я подумала: «Боже, только не она, эта странная девочка, теперь все будут думать, что мы подруги».              — А мы стали, — мягко сказала Луна.              — А мы стали, — эхом отозвалась Гермиона. — У нас мало времени, но мы…              — Нет, — перебила Луна мягко, но с уверенностью, от которой у Гермионы похолодели пальцы. — Ты не понимаешь, у меня его меньше, чем у других. Намного меньше.              Она опустила руку и медленно, почти торжественно, закатала левый рукав серой тренировочной формы.              Гермиона смотрела и не понимала, что видит.              Тонкая, бледная кожа. Синеватые вены, проступающие сетью. И поверх них — серебристый, едва заметный узор, похожий на иней на утреннем стекле. Он тянулся от запястья вверх, к локтю, ветвился, как корни мандрагоры, как трещины на старом фарфоре.              — Это называется Lunae Maledictum, — сказала Луна. — Проклятие Луны. Магическая болезнь крови. Клетки… как бы объяснить… они забывают, как быть собой. Они делятся неправильно, бесконтрольно, поедают здоровые ткани изнутри. Папа говорил, это похоже на то, что магглы называют раком, только здесь всему виной не мутация, а старая родовая болезнь, которая обычно передаётся через три-четыре поколения.              Она говорила об этом так спокойно, как о рецепте тыквенного пирога, или словно описывала погоду.              — Моя мама умерла от этого, — добавила Луна. — Я её почти не помню, только запах — лаванда и что-то горькое. И ещё она всегда носила длинные перчатки, чтобы никто не видел узор. Стыдилась, наверное, а я не стыжусь. Это просто часть меня. Как глаза или любовь к необычным существам.              Гермиона смотрела на серебристые корни, прорастающие сквозь кожу подруги, и не могла пошевелиться.              — Как давно? — выдавила она.              — Диагноз поставили три года назад, — пожала плечами Луна. — Но узор появился раньше, лет с четырнадцати. Сначала маленькая веточка у локтя, которая со временем разрасталась. Папа возил меня к лучшим целителям в Европу, мы потратили все сбережения, продали дом в Лондоне, потом случилась война, и мы переехали в наш домик в Дистрикте. — Она улыбнулась. — Там воздух чище. Это помогает. Ну, помогало.              — Лечение, — Гермиона схватила её за руку, вцепилась в тонкое запястье, забыв, что только что боялась дышать. — Должно же быть лечение. Переливание крови? Зелья? Ритуалы?              — Есть Истина, — тихо сказала Луна. — Истина Жизни. Это единственное противоядие. Его изобрели в девяностых, это сложнейший алхимический процесс, требующий крови нескольких магов-доноров, редчайших ингредиентов и благословения старейшин Целительской гильдии. — Она помолчала. — Курс лечения стоит больше, чем наш дом, наша палатка, все папины книги и коллекция пробок от сливочного пива, вместе взятые, но даже не в деньгах дело. Главный компонент — Слеза Феникса.              Гермиона замерла.              — Фениксы вымерли в прошлом веке, — продолжила Луна всё тем же ровным, почти безразличным тоном. — Последний умер в Лондонском зоопарке в 1998-м. Ему было четыреста двадцать три года. Так что лекарство существует только в теории.              Она аккуратно высвободила руку и опустила рукав, пряча серебристый узор.              — Поэтому, понимаешь, Игры тут вообще ни при чём. Они просто… ускорили процесс. Врачи говорили, в спокойной обстановке, с правильным питанием и без стресса я могла бы прожить ещё лет пять-семь. Может, десять, если повезёт. — Она улыбнулась. — А тут беготня, волнение, ужасная еда… и скоропостижная смерть на Арене.              — Замолчи.              Голос Гермионы прозвучал так резко, так хлёстко, что Луна удивлённо моргнула.              — Гермиона…              — Замолчи, — повторила она, и в глазах её стояли слёзы, которых она отчаянно не хотела показывать. — Не смей так говорить. Не смей.              Луна посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.              — Ты злишься, — констатировала она. — Это хорошо. Злость лучше, чем отчаяние.              — Я не злюсь. Я…              — Злишься, — мягко перебила Луна. — Имеешь право. Я тоже злилась, когда узнала. Очень долго. На папу, на маму, которая оставила мне эту болезнь в наследство. На избирательность проклятья, решившего повториться именно на мне, а не через три поколения. — Она помолчала. — А потом поняла, что злость не отменяет фактов. Слёз Феникса больше нет. Лекарства нет. И меня скоро не будет.              — Нет, — прошептала Гермиона. — Нет, Луна. Ты не можешь…              — Могу, — спокойно сказала Луна. — И знаешь, что самое смешное? Я почти смирилась. Я придумала себе срок — двадцать один год. Решила, что доживу до двадцати одного, а там посмотрим. Составила список вещей, которые хочу успеть: увидеть северное сияние, погладить настоящего единорога. — Она улыбнулась краешком губ. — Увидеть, как цветёт рождественский кактус.              Гермиона молчала. Слёзы всё-таки потекли — горячие, предательские, бессильные.              — А потом меня выбрали, — продолжала Луна. — И список пришлось урезать. Теперь у меня есть только одна цель — не дать вине поселиться в папиных глазах. Он всю жизнь винит себя за то, что не смог спасти маму, не смог накопить на лечение для меня, не смог защитить от жеребьёвки, а я хочу, чтобы он знал: он сделал всё. Всё, что мог. Просто иногда даже всего, что можешь, недостаточно.              — Недостаточно, — эхом повторила Гермиона.              — Но ты, — Луна вдруг подалась вперёд и взяла её лицо в ладони — холодные, тонкие, пахнущие воображаемой лавандой. — Ты не смей сдаваться. Слышишь? У тебя нет проклятия в крови. У тебя есть шанс. Настоящий шанс. И ты должна за него бороться.              — Без тебя? — выдохнула Гермиона.              — Со мной, — мягко сказала Луна. — Сколько получится.              Они сидели в голубом полумраке.              — Малфой, — вдруг сказала Гермиона. Голос её окреп, прорезалась та самая сталь, которую Луна называла её способом не разваливаться. — У него есть связи. Лекарства. Он из богатейшего рода, у них наверняка есть доступ к архивам, к запрещённой алхимии, ко всему.              Луна смотрела на неё с тихим, печальным изумлением.              — Ты правда думаешь, что он сможет достать слезу феникса?              — Я думаю, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла Гермиона, — что если у кого-то в этом чёртовом мире она ещё осталась, то у Малфоев. Они тысячелетиями коллекционируют артефакты, выкупают наследства, скупают аукционы. Если последняя слеза феникса вообще существует, она либо в тайниках Капитолия, либо в подвалах Малфой-мэнора.              — И ты попросишь его?              — Я заставлю его отдать.              Луна долго смотрела на неё, а потом улыбнулась — рассеянной, мечтательной улыбкой, которая не имела ничего общего с проклятиями и смертными приговорами.       — Гермиона, — вдруг сказала Луна. — Ты правда думаешь, что он поможет?              Гермиона помедлила.              — Я думаю, ему как моему ментору зачем-то нужно моё выживание, а это в моих руках, Луна.              Луна задумчиво посмотрела на неё.              — Торги на жизнь? Напомни, почему шляпа определила тебя в Гриффиндор?              — Это просто была хорошая тактика.              — Может быть, — согласилась Луна.              Гермиона ничего не ответила. Она смотрела на свои ладони, на бледные полумесяцы от ногтей, и думала. Одна мысль сменяла другую, пока наконец:              — Я хочу, чтобы ты кое-что пообещала, — сказала Гермиона, поднимая глаза. — Если… если всё пойдёт не так. Если мы окажемся на арене, и я не смогу тебя защитить. Ты должна бороться. До последнего. Не сдавайся, Луна. Пожалуйста.              Луна смотрела на неё долго, очень долго. А потом протянула руку и накрыла ладонь Гермионы своей — холодной, тонкой, почти невесомой.              — Я попробую, — сказала она. — Если ты тоже пообещаешь.              — Что?              — Что после всего этого, когда мы выберемся, ты приедешь ко мне на каникулы. Папа сварит свой ужасный чай из окопника, а я покажу тебе русалку в реке. Она правда там живёт. Я не вру.              Гермиона сглотнула ком в горле.              — Обещаю.              — Тогда и я обещаю.              Они сидели так ещё долго, пока голубой свет не сменился серым, предвечерним, и где-то в коридоре не послышались шаги охранников, пришедших силой отвести их на ужин.              — Знаешь, — сказала Луна, поднимаясь с пола и отряхивая бесформенные штаны. — Мне кажется, Центр кое в чём просчитался.              — В чём?              — Они думают, что страх разобщает, что на Арене все становятся только за себя. — Она поправила волосы, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — А я думаю, что наоборот. Страх — это то, что мы можем разделить. Как одеяло в холодную ночь. Если укутаться вдвоём, теплее становится обоим.              Гермиона посмотрела на неё и вдруг поняла: возможно, не Гарри был самым сильным человеком, которого она знала. Возможно, это всегда была Луна.              — Пойдём, — сказала она, беря подругу под руку. — Нас ждёт ужасная еда.              — И ещё более ужасный Малфой, который уже наверняка пришёл на наши индивидуальные занятия.              — Он тоже боится, — заметила Луна, когда они выходили в коридор. — Малфой. Я видела его сны сегодня утром. Они очень громкие.              — Ты видела его сны?              — Нет, конечно, — Луна улыбнулась своей рассеянной улыбкой. — Просто он плохо их прячет. Они у него прямо на лице написаны. Крупными буквами.              Гермиона покачала головой, но не смогла сдержать улыбку.              — Ты невероятная, Лавгуд.              — Я знаю, — кивнула Луна.              Они пошли по длинному белому коридору: две девушки из разных Дистриктов, два трибута, две жертвы — и две подруги, которые отказывались становиться только жертвами. Впереди был ужин, тренировки, обучение, Арена и, возможно, смерть. Но сейчас, пока они шли плечом к плечу, тишина между ними была полной пчелиных снов, и обещаний, и рождественских кактусов, которые однажды обязательно зацветут.              

***

             Ужин пролетел быстро. Гермиона машинально ковыряла вилкой нечто, отдалённо напоминавшее запечённую рыбу, но с таким же успехом это мог быть тофу, стилизованный под морского окуня.              Несколько раз она ловила на себе взгляды.              Трибуты из других Дистриктов смотрели настороженно, исподлобья, оценивающе, с холодным профессиональным интересом, что-то прикидывая в голове. Парень из 11-го, тощий, длиннорукий, с глазами загнанного оленя, быстро отводил взгляд всякий раз, как их глаза встречались. Девочка из 4-го, лет шестнадцати, с косичками, перевязанными синими лентами, смотрела с голодным любопытством.              Она заставила себя отвести взгляд.              — Прю, это так мило, — раздался рядом тихий голос Луны.              Гермиона обернулась и увидела, что малышка Прю сидит рядом с Луной, доверчиво привалившись к её плечу. Чёрные косички растрепались, она сжимает в кулаке один из теперь уже совершенно засохших цветков, что дарил ей Малфой.              — Луна говорит, у неё дома живут мозгошмыги, — сообщила Прю Гермионе с благоговейным ужасом. — Я думала, их не бывает.              — Бывают, — серьёзно кивнула Луна. — Просто они очень хорошо прячутся. Особенно от тех, кто в них не верит.              Прю посмотрела на неё с таким обожанием, что у Гермионы защемило сердце. Она хотела сказать что-то, предостеречь, напомнить, что нельзя привязываться, что Игры уничтожают всё, но вместо этого она просто протянула руку и поправила Прю выбившуюся прядку.              — Завтра тебе надо начать тренироваться, а не только играть под столом, — сказала она. — Будь готова к труду.              — Буду, — серьёзно кивнула Прю, и добавила, понизив голос: — Я каждый день тренируюсь, даже когда не надо. Ты же говорила — надо быть готовой ко всему.              Гермиона сглотнула ком в горле.              Краем глаза она заметила движение. Седрик Диггори поднялся из-за стола и бесшумно направился к выходу. На нём была тренировочная форма, на поясе — полотенце, в руках — бутылка с водой.              «Стало быть, снова на тренировку.»              Гермиона смотрела ему вслед и думала о том, что Седрик ни разу не заговорил с ней без нужды, возможно, это правильная позиция — не привыкать, чтобы потом убить.              — Дамы и господа! — раздался вдруг громкий, стальной голос, перекрывающий гул столовой. — Прошу минуту внимания!              Гермиона обернулась.              В дверях стояла женщина, которую невозможно было не заметить. Высокая, мраморно-бледная, с идеально уложенными платиновыми волосами, спадающими на плечи тяжёлой, глянцевой волной. Платье — облегающее, серебристо-серое, с высоким воротом и длинными рукавами — стоило больше, чем годовая добыча урожая во всех Дистриктах вместе взятых. Глаза — ярко-зелёные, неестественно яркие, словно в них вставили осколки бутылочного стекла, — скользили по залу с холодным, оценивающим любопытством кошки, размышляющей, кого из мышей съесть первой.              Ладиния Кэтвудс.              Гермиона узнала её мгновенно: она стояла посреди столовой Тренировочного центра, улыбаясь своей ледяной, безупречной улыбкой, и держала в руках тонкую серебристую папку с гербом Центра.              — Прошу прощения за вторжение в ваш уютный вечер, — иронично заявила Ладиния, и в её голосе не было ни капли извинения. — Я знаю, вы все напуганы, — но у меня для вас прекрасная новость.              Она выдержала театральную паузу, обводя взглядом зал. Трибуты замерли, сжимая вилки, даже охранники у стен напряглись.              — С завтрашнего дня в расписание Тренировочного центра вводится обязательный курс выживания в сложных природных условиях, — объявила Ладиния, и её зелёные глаза блеснули. — Раньше, как вы знаете, Центр придерживался политики, скажем, более естественного отбора: трибуты попадали на арену, адаптировались или умирали, и в этом была своя поэзия. — Она позволила себе лёгкую, почти снисходительную усмешку. — Но недавно, я наткнулась на чрезвычайно интересную методику, разработанную специалистами по выживанию в экстремальных условиях, и решила проверить её на вас.              Она сделала шаг вперёд, и каблуки её туфель цокнули по мраморному полу, как выстрелы.              — Представьте себе заголовок: «Центр заботится о трибутах». — Она улыбнулась, обнажив идеально ровные зубы. — Это будет прогрессивно. Это будет… — Она сделала ещё одну паузу, смакуя слово. — Сенсационно…              В столовой повисла тишина.              Гермиона смотрела на Ладинию и чувствовала, как внутри неё разгорается что-то горячее. Не надежда — с надеждой она научилась быть осторожной. Нет, это было другое. Это был расчёт.              Курс выживания. Системное обучение. Доступ к методикам, которых у неё не было. К инвентарю, к тренажёрам, имитирующим пустыню, лес, океан.              — Завтра в восемь утра, главный тренировочный зал, — звонко объявила Ладиния. — Явка обязательна. Опоздавших ждёт… — Она задумчиво приложила пальчик к губам. — Ну, скажем, дополнительный час медитации в компании охранников, а они, знаете ли, не самые приятные собеседники.              Она окинула зал последним оценивающим взглядом, развернулась на каблуках и выплыла вон, оставляя после себя шлейф дорогих духов и смутной, липкой тревоги.              Столовая взорвалась шёпотом.              — Это ловушка, — выдохнул кто-то слева.              — Или эксперимент, — отозвались справа. — Будут ставить опыты.              — Какая разница? — хмуро бросил парень из 11-го, впервые поднимая голос. — Хуже уже не будет.              Гермиона медленно, очень медленно перевела дыхание.              — Ты рада? — тихо спросила Луна.              Гермиона посмотрела на неё.              — Да, — сказала она. И это была правда. — Я рада.              

***

      Покончив с ужином, Гермиона повела Луну и Прю за собой.              В зале было людно, но не шумно — здесь вообще редко шумели. Трибуты тренировались с молчаливым, отчаянным упорством, словно каждый взмах палочки, каждый выученный щит мог стать решающим, а ведь так оно и было.              Гермиона усадила Луну на маты у стены, подальше от сквозняков.              — Посиди здесь. Если устанешь — сразу скажи.              — Я не хрустальная, — мягко возразила Луна, но спорить не стала. Она подтянула колени к груди и с интересом уставилась на потолок, словно видела там что-то, недоступное остальным.              — Прю, иди сюда, — позвала Гермиона. — Будем работать над щитами.              Девочка подбежала, сжимая в кулаке свой неизменный засохший цветок. Луна поймала её за руку, разжала пальцы, аккуратно забрала цветок и положила рядом с собой на мат.              — Он подождёт, — сказала она. — А тебе нужны обе руки.              Прю кивнула и встала напротив Гермионы, выставив палочку.              Они начали. Гермиона посылала лёгкие заклинания — сильные настолько, чтобы Прю успевала среагировать, но не настолько, чтобы напугать. Щиты «Протего» вспыхивали неровные, тонкие, но с каждой попыткой всё плотнее, всё увереннее.              — Хорошо, — кивала Гермиона. — Ещё раз. Сильнее.              — Ещё раз, — сказала Гермиона. — говори громче: «Протего».              Она отправила заклинание чуть сильнее, проверяя границы. Щит вспыхнул — и устоял.              — Умница.              Прю просияла. Краем глаза Гермиона уловила движение у окна.              Седрик Диггори стоял, полуобернувшись к залу, и разговаривал с девушкой, которую она сразу узнала. Пепельные волосы, убранные в аккуратный пучок, блестящее серое платье, почти не вычурное, и в руках — небольшая плетёная корзинка, накрытая льняной салфеткой.              Астория Гринграсс.              Она протянула корзинку Седрику, что-то тихо сказала. Он кивнул, принимая её, и на мгновение его лицо — обычно спокойное, невозмутимое — дрогнуло в мягкой, почти неуловимой улыбке. Астория коснулась его руки, задержала ладонь на секунду дольше, чем требовала простая вежливость, и бесшумно исчезла в коридоре.              Гермиона отвела взгляд.              — Она приходит каждый день. — сказала Прю.              Гермиона смотрела, как Седрик ставит корзинку на подоконник, не открывая, и возвращается к тренировке с прежним ровным, доброжелательным лицом.              «Как трогательно, будто мы ручные питомцы, которым приносят угощение»              — Прю, давай ещё раз. Не отвлекайся.              Она снова подняла палочку, стараясь не смотреть на дверь.              Драко не пришёл.              Ни через час. Ни через полтора.              Гермиона ловила себя на том, что бросает взгляды на вход каждые несколько минут, и злилась. На него. На себя.              Он всегда приходил, но сегодня скамья пустовала. Она уже не ждала, просто заметила.              Последний их разговор прошёл на удивление сносно, без привычной ядовитости.              «Может, он заболел. Может, у него были дела в Центре. Может, он просто устал от меня — ему наскучило играть в добренького ментора?»              Какое ей дело? Никакого.              Она повернулась к Прю и заставила себя забыть о пустой скамье.       …              Бесконечный белый коридор. Дверь её комнаты 143. Она толкнула её, уже предвкушая, как рухнет на кровать и провалится в спасительное забытье.              И замерла на пороге. На кровати, ровно посередине безупречно заправленного покрывала, лежал конверт.              Кремовый, с печатью, на которой не было ни герба Центра, ни эмблемы Тренировочного центра. Просто буква «У» — выдавленная в воске чьим-то неловким, торопливым движением.              Гермиона шагнула вперёд, не чувствуя ног.              Трибутам запрещено получать почту, запрещено писать, запрещено иметь любую связь с внешним миром. Конверт на её кровати был нарушением всех законов, всех правил, всех границ, которые Центр выстроил за пятилетие Игр.              Она схватила его, сломала печать дрожащими пальцами, вытряхнула содержимое.              Один листок. Тонкая, дешёвая бумага, какую продают в лавках Дистриктов, и знакомый, неровный почерк, который она узнала бы из тысячи.              «Моя милая Миона,       мне сказали, что это письмо ты обязательно получишь.»              У Гермионы перехватило дыхание. Она опустилась на край кровати, сжимая листок так сильно, что бумага смялась под пальцами.              «У нас всё хорошо. Мы с Кормаком верим и надеемся, что ты вернёшься домой. Мы копим галлеоны — говорят, возможность помогать трибутам в этом году будет стоить дорого.              Я часто читаю твои книги и стихи, и очень скучаю по тебе.              Без тебя жареный сыр с бобами перед волшебным ящиком не приносит радости.              Люблю тебя. И еще добавлю от Кормака — он сказал, что тоже тебя любит, но стесняется сказать это сам, поэтому я пишу за него.              У него всё в порядке, и он научился готовить картошку без подгоревшей корочки. Почти как ты готовила, говорит, но соли чуть больше — ты же любишь недосоленное, а он нет, но это не самое важное.              Он каждый вечер сидит в твоём кресле, том самом, у окна, с протёртым подлокотником. Говорит, что если закрыть глаза и слушать ветер, кажется, будто ты просто вышла в магазин и скоро вернёшься. Он не разрешает никому на него садиться. Даже мне. Даже когда я прихожу с жареным сыром, и мы включаем дурацкие передачи, он всё равно смотрит на пустое кресло и молчит.              Мы будем ждать тебя, слышишь?              Целую, твоя Джинни.              P.S. Кормак только что зашёл и сказал, что я дура и письмо не получится передать, но я уверена, что ты его сейчас читаешь. Так что знай: он краснеет, когда читает вслух твои старые стихи, и прячет книгу под подушку, когда я захожу без стука».              Гермиона смотрела на эти строки, и пальцы у неё дрожали.              Строчки плыли перед глазами. Она моргнула, и на бумагу упала первая капля, потом вторая, потом она перестала их считать.              Джинни.       Джинни писала ей, Джинни копила галлеоны, читала её старые книги и скучала по жареному сыру перед телевизором.              Гермиона прижала письмо к груди и закрыла глаза.              Она сидела в темноте своей комнаты, сжимая в руках единственное доказательство того, что за стенами Тренировочного центра всё ещё есть жизнь.              — Спасибо, — прошептала она в пустоту. — Спасибо, что написала.              Бумага пахла дымом, пылью и, кажется, тем самым жареным сыром, или ей это только казалось.              Она не знала, кто передал письмо, не знала, как Джинни вообще удалось его отправить, не знала, сможет ли она на него ответить.              Но сейчас, в эту минуту, это было неважно. Важно было только то, что её кто-то ждал. Важно было только то, что у неё был дом, куда она хочет вернуться.