Глава 6

      Для Хуа Цзяи эта экспедиция, как и предыдущие, была не просто рабочей поездкой. За ее скромной и тихой внешностью скрывалась страсть, которую она вкладывала в каждый кадр. Фотография была для нее не просто хобби или обязанностью — это был ее способ видеть и понимать мир, запечатлевать его мимолетные, искренние моменты. Она уже не первый раз сопровождала команду профессора Сюя, и ее архив пополнился сотнями снимков: рабочие моменты раскопок, застывшие в пыли веков артефакты, уставшие, но воодушевленные лица студентов.       Но была у нее и своя, сокровенная тайна, главная причина, по которой она вновь и вновь возвращалась в эту группу. Ее взгляд, скрытый за объективом камеры, раз за разом непроизвольно находил в кадре одного человека. Того, кто сейчас сидел у окна рядом с профессором Сюем, сосредоточенно изучая карту. Лу Кайцзян. Педантичный до мозга костей, он настолько строго следовал всем предписаниям, что студенты в шутку звали его не иначе как «ходячий устав».       Все началось случайно. Два года назад, во время ее первой экспедиции, он нечаянно попал в кадр, когда она снимала панораму лагеря на закате. Он стоял на фоне багровеющего неба, его профиль был обращен к горизонту, а в руках он держал потрепанный полевой дневник. Кадр получился на удивление гармоничным и… живым. Она застыла, глядя в видоискатель, пока его спокойный голос не вернул ее к реальности: «Нашли интересный ракурс?» С тех пор Лу Кайцзян, чье имя означало «успех и терпимость», стал для нее немым вдохновением, живительным источником, к которому она возвращалась снова и снова. В ее личном архиве, надежно скрытом от чужих глаз, была отдельная папка, посвященная ему. Он никогда не позировал, всегда был погружен в работу, и в этом была его подлинность, которую она так ценила.       Новая экспедиция не стала исключением. Мелькали щелчки затвора: вот Чжан Шуань с кем-то горячо спорит, размахивая руками; вот профессор Сюй указкой показывает что-то на карте; а вот и он — Лу Кайцзян, делающий пометки в блокноте, поправляющий очки, смотрящий в окно с привычным выражением легкой озабоченности.       Решив размять ноги, Хуа Цзяи с камерой на шее прошлась по вагону. В тамбуре, у туалетов, ее взгляд автоматически выхватил движение. Дверь открылась, и оттуда, стараясь быть незамеченными, выскользнули Хай Су Шань и Лю Минь. Они были бледны, их движения выдали неестественную скованность и поспешность. Инстинкт фотографа сработал быстрее мысли. Камера щелкнула почти бесшумно, но в полумраке тамбура автоматическая вспышка ослепительно вспыхнула, выхватив их испуганные, застигнутые врасплох лица.       Они замерли, уставившись на нее, как олени в свете фар. В глазах читалась паника и вопрос. Хуа Цзяи медленно опустила камеру и холодно, с безмолвным презрением, окинула их взглядом с головы до ног. Не нужно быть провидцем, чтобы знать, чем они могли заниматься в тесной кабинке вдвоем. Легкая, ядовитая улыбка тронула ее губы, после чего она, не проронив ни слова, развернулась и ушла, оставив их в состоянии шока. Вернувшись на свое место, она начала просматривать свежие снимки. И с удивлением обнаружила, что помимо только что сделанного кадра, в ее памяти камеры затесалось как минимум с десяток других, где эти двое были запечатлены вместе — их украдчивые взгляды, мимолетные прикосновения, которые раньше она не замечала. Девушка с отвращением закатила глаза. Пальца уже потянулись к кнопке удаления, чтобы стереть эту пошлость, но ее остановила внезапная мысль. Она передумала. «Вдруг пригодятся», — мелькнуло у нее в голове. Она заблокировала эти файлы от случайного удаления и убрала камеру.       В этот момент Ван Юй возвращалась к своему месту с дымящейся упаковкой лапши быстрого приготовления. Ее путь лежал мимо соседнего вагона, и она увидела, как Лю Минь и Хай Су Шань, прижимаясь друг к другу, с наигранно невинным видом пробирались к группе знакомых. В их движениях, в их опасливых взглядах читалась вина, словно они только что натворили что-то и боялись быть пойманными. Острая, знакомая горечь сдавила горло Ван Юй. Она не в силах была вынести этот спектакль. Развернувшись, она почти побежала в противоположном направлении, в конец состава, где было тише и безлюднее, чтобы хоть на минуту спрятаться от всех и дать волю душившим ее слезам, чтобы никто не заметил ее слабости.       Но ее заметил Лу Кайцзян. Он как раз направлялся к пурифайеру, чтобы заварить себе порцию лапши, но, увидев сгорбленные плечи и дрожащие пальцы Ван Юй, изменил маршрут. Забота о психологическом состоянии команды тоже входила в его обязанности, и он, вопреки своему имиджу «бесчувственной ледяной глыбы», хорошо умел считывать людей и действовал тактично и аккуратно.       — Ван Юй? — тихо окликнул он, подходя. — Все в порядке?       Она быстро вытерла слезы и попыталась взять себя в руки, но трясущиеся руки выдавали ее. Лу Кайцзян не стал давить. Он просто стоял рядом, давая ей время, и его молчаливое присутствие было удивительно успокаивающим.       — Со мной все в порядке, — наконец выдохнула она, стараясь говорить ровно. — Это… личное. Это никак не повлияет на мою работу на раскопках, обещаю.       — Я не сомневаюсь, — мягко ответил он. — Но иногда даже самым сильным нужна передышка.       Он не стал выпытывать детали, и в этой его тактичной паузе Ван Юй на мгновение засомневалась. Стоит ли вываливать свои проблемы на человека, который, по сути, был ее начальником в этой экспедиции? Не покажется ли это ему нытьем, глупой женской слабостью? Но его спокойное, ожидающее присутствие и та редкая, мягкая улыбка, что тронула уголки его губ, развеяли ее сомнения. В этой улыбке не было ни капли снисхождения или нетерпения, лишь тихое, понимающее участие.       Она кинула короткий взгляд в сторону вагона, откуда сбежала, и тихо, почти шепотом, начала говорить. Сначала обрывочно, сбивчиво, подбирая слова, но постепенно ее голос становился ровнее, а дыхание — глубже. Пока она говорила, в голове пронеслась мысль: сколько можно проливать слез из-за тех, кто этого не стоит? Слезы не вернут прошлого, не сделают жизнь спокойнее и не дадут ответов на мучившие ее вопросы. Они были просто необходимым выходом для накопившейся боли, подобно грозе, что очищает застоявшийся воздух.       Она понимала, что, наверное, казалась Хай Су Шаню слишком сдержанной, даже скупой на эмоции. Но безэмоциональной она не была — совсем наоборот. Ее натура была глубоко чувствительной, она тонко и остро переживала за всех, кто был ей дорог: за родителей, беспокоящихся о ней, за друзей, за него самого, Хай Су Шаня, и даже за Лю Минь, которую когда-то искренне считала подругой. Но все это осталось в прошлом. Она просто не умела фонтанировать чувствами напоказ, как это делала Лю Минь, чья эмоциональность всегда казалась ей немного театральной, больше похожей на попытку привлечь внимание, чем на подлинное переживание или радость. И, видимо, ему как раз и нужен был этот яркий, шумный фонтан, а не ее тихая, взвешенная поддержка и искренняя забота.       Лу Кайцзян внимательно выслушал ее, не перебивая. Когда она закончила, на его обычно строгом лице вновь появилась та самая редкая, мягкая, ободряющая улыбка.       — Знаешь, — сказал он, — иногда самое лучшее лекарство — это позволить себе полностью погрузиться во что-то другое. В работу. В цель. Пустыня Алашань — место суровое, но в нем есть своя магия. Она помогает забыть о суете. Иногда стоит просто оглянуться по сторонам, чтобы заметить, что тебя окружают хорошие люди, а вся эта… грязь, — он слегка поморщился, — не стоит и капли твоих переживаний.       Его слова, простые и лишенные пафоса, подействовали на Ван Юй лучше любой утешительной речи. Они не стирали боль, но давали ей точку опоры, на которую можно было опереться.       — И я это говорю, не потому что я заместитель руководителя экспедиции, а потому, что сейчас все негативные эмоции будет проще похоронить в пустыне. Навсегда.       Кивнув и снова поблагодарив его, она почувствовала, как тяжелый камень на душе стал чуть легче. А Лу Кайцзян, проводив ее взглядом, наконец отправился за едой, оставив в вагоне незримый шлейф тихой, но прочной поддержки.       Вернувшись с дымящейся порцией лапши, Лу Кайцзян молча опустился на свое место рядом с профессором Сюем. Тот, уткнувшись в свой потертый блокнот, что-то интенсивно черкал на полях карты, ворча себе под нос. Прервать его размышления сейчас было бы преступлением. Вместо этого Лу Кайцзян позволил себе короткий, оценивающий взгляд в сторону Ван Юй. Девушка уже вернулась к своему месту и, кажется, отвлеклась, тихо беседуя с Хуа Цзяи. На ее лице больше не было следов слез, лишь легкая усталость вокруг глаз.       Обдумывая увиденное, Лу Кайцзян аккуратно, подбирая слова, нарушил молчание:       — Профессор, я обратил внимание, что в группе… возможна некоторая психологическая напряженность. Стоит, пожалуй, иметь это в виду на раскопках.       Профессор Сюй, не отрываясь от записей, лишь фыркнул, продолжая выводить замысловатые иероглифы.       — Кайцзян, они же студенты. Молодые, горячие. Сегодня в ссоре, завтра — в обнимку. Взрослые люди, сами разберутся в своих сердечных делах. Мы тут не для того, чтобы быть их жилеткой для слёз.       — В целом, я согласен, — осторожно парировал Лу Кайцзян. — Но внутренние конфликты могут негативно сказаться на работе в поле. Сплоченность команды — залог и эффективности, и безопасности. Как руководителям, нам стоит уделить этому немного внимания, чтобы сохранить здоровую атмосферу.       — Наша работа — наука, А-Цзян, — профессор наконец отложил карандаш и посмотрел на своего заместителя поверх очков. — А не ублажение эмоциональных потребностей каждого студента. Сосредоточься на главном. Мы едем в Алашань за открытиями, а не на сеанс групповой терапии.       Лу Кайцзян вежливо кивнул, но внутри что-то екнуло. Он вспомнил десятки чашек горячего чая, врученных расстроенным младшекурсникам; ночи, проведенные за проверкой их статей и проектов; тот памятный случай в прошлой экспедиции, когда ему пришлось лично вытаскивать одного не в меру авантюрного студента из зыбучих песков… Он безмерно уважал профессора Сюя за его академический гений, за глубину знаний. Но как руководитель… Профессор мастерски уклонялся от любых «неакадемических» проблем, перекладывая их на плечи своего заместителя. Получив такой — предсказуемый и окончательный — ответ, Лу Кайцзян не стал настаивать. Он просто отвернулся к окну, подставив лицо прохладе стекла, и погрузился в созерцание мелькающих за окном пейзажей Шэньси. Ровный ритм колес и бесконечная смена картин за стеклом медленно успокаивали его, настраивая на привычную, ответственную волну: раз профессор не видит проблемы, значит, ему, Лу Кайцзяну, придется решать ее незримо, как он это делал всегда.       За окном поезда разворачивалась панорама Шэньси, словно гигантский свиток традиционной китайской живописи. Ровные, ухоженные поля, поделенные на аккуратные квадраты, уступали место террасированным склонам, взбирающимся по холмам. Земля здесь была охристой, пронизанной рыжими прожилками, а редкие рощицы низкорослых деревьев отбрасывали длинные тени в лучах солнца.       Вдали вырисовывались Лёссовые плато, их причудливо изрезанные эрозией склоны напоминали гигантские соты или замки из песка. Время и ветер вылепили здесь замысловатый рельеф, создав ландшафт одновременно суровый и величественный. По склонам змеились узкие тропинки, а кое-где виднелись входы в яодун — пещерные жилища, традиционные для этих мест.       Кайцзян смотрел на мелькающие за окном деревушки с одноэтажными домами под темной черепицей. Его взгляд был рассеянным, мысли витали далеко от пейзажа. «Еще несколько месяцев зря, — отстраненно думал он. — Еще одна экспедиция вместо работы над диссертацией». Он мысленно перебирал главы своей практически написанной докторской, подсчитывая, сколько месяцев ушло на организацию этой поездки, решение студенческих проблем, бесконечные отчеты…       «Если бы не эти организационные обязанности, — в голове промелькнула горькая мысль. — Я бы уже давно защитился». Он представил себе тихий кабинет в университете, стопки книг на столе, а не эти вечные указания и челночный бег с чужими документами по всему университету.       Поезд пронесся мимо одинокого крестьянина, бредущего за плугом, запряженным буйволом. Словно ритм жизни здесь замер еще в древние времена. Лу Кайцзян на мгновение поймал себя на мысли, что ему почти завидна эта простая, ясная жизнь, где нет места профессорским амбициям и академическим интригам.       Но тут же он мысленно одернул себя, снова надевая привычную маску ответственности. «После поездки, — пообещал он себе. — После этой экспедиции я точно подам на защиту и вырвусь из неволи Сюй Шена». Хотя где-то в глубине души он понимал, что следующая экспедиция начнется ровно так же, а незаконченная докторская так и останется его тихим, застарелым упреком самому себе.

***

      Хуа Цзяи протянула Ван Юй планшет, прокручивая подборку снимков с прошлой экспедиции.       — Буду чистить архив, — пояснила она, листая кадры. — Может, хочешь что-то сохранить?       Ван Юй молча просматривала фотографии, и постепенно в её голове сложилась определённая картина. Лу Кайцзян на раздаче снаряжения, Лу Кайцзян со стопкой отчётов в руках, Лу Кайцзян, поправляющий очки во время кропотливой работы с лопатой…       — Что-то многовато у тебя заместителя Лу на фото, — наконец не удержалась Ван Юй, и в её голосе прозвучала лёгкая, хитрая нотка. — Неспроста, а?       Хуа Цзяи внешне никак не отреагировала, продолжая листать кадры с невозмутимым видом профессионала. Лишь кончики её ушей предательски порозовели, выдавая смущение. Пока пальцы механически перелистывали снимки, в голове у неё проносился вихрь мыслей.       Почему он?       Этот вопрос терзал её не первый месяц. Ему тридцать. Всего лишь младший научный сотрудник, вечно погружённый в работу, вечно окружённый студентами, которых он и опекал, и отчитывал с одинаковым рвением. Но в этом и заключалась его странная притягательность. Он был… настоящим. Высокий, широкоплечий, с привлекательным лицом и хитрыми глазами формы личи, от которого невозможно отвести взгляд. Особенно когда он улыбался — редко, но ярко, и в его глазах зажигались искорки, словно он заранее знал, какую шалость задумали нерадивые студенты. И даже его простая, практичная одежда — походная куртка, теплый светлый свитер и джинсы — сидела на нём с такой небрежной грацией, будто он сошёл со страниц журнала, а не из университетского коридора.       Она ловила себя на мысли, что это, наверное, и есть влюблённость. Но, учась на факультете журналистики и зная, как важно быть смелой, Хуа Цзяи теряла всю свою храбрость, когда дело касалось Лу Кайцзяна. Она знала о нём пару нелицеприятных слухов — самый ужасный из которых будто бы он бросил свою девушку, когда та была на третьем месяце, и отказался признать будущего ребёнка. Этот слух висел на нём тёмным пятном, заставляя некоторых студентов смотреть на него с осуждением. Но её маленькое, тихое расследование, проведённое больше из профессионального любопытства, показало нечто иное. Всё оказалось грязной ложью. Его бывшая, не сумевшая пережить его полную погружённость в науку и вечные экспедиции, намеренно придумала и несуществующую беременность, и несуществующего ребёнка — исключительно чтобы отомстить и разрушить его репутацию, когда поняла, что не может контролировать его жизнь. Правда всплыла случайно, через общих знакомых, но тень от того ядовитого слуха, как она знала, всё ещё иногда маячила где-то в коридорах университета.       Её палец замер на одном кадре. Лу Кайцзян стоял на фоне бескрайних песков, залитый светом заходящего солнца. Золотистые лучи окрасили его кожу в тёплые тона, заплелись в его тёмных волосах, а взгляд был устремлён куда-то вдаль, полный спокойной решимости. Снимок был настолько совершенным, таким… личным, что Хуа Цзяи вдруг стало не по себе.       Лёгкая дрожь пробежала по её спине, и в голове с пугающей ясностью возник вопрос: А не превращаюсь ли я в сталкера?. Это же ненормально — иметь целую коллекцию фотографий человека, тайком их пересматривать, знать о нём такие детали… Мысль была неприятной и отрезвляющей. Она быстро опустила планшет, сделав вид, что ищет что-то в сумке, чтобы скрыть внезапно подступившее к горлу смятение.       Её интерес к Лу Кайцзяню был далеко не случайным. В нём она подсознательно искала то, чего ей так не хватало, — твёрдую, незыблемую почву под ногами, ту самую «искренность», которую он излучал. В его педантичности она видела не занудство, а редкую в их возрасте внутреннюю дисциплину. В его строгости — не холодность, а честность, которую она ценила куда больше сладких обещаний. Он был антиподом хаоса и неопределённости, которых она так боялась. Его преданность науке, даже в ущерб карьерному росту, казалась ей не слабостью, а силой — силой оставаться верным себе, что было для неё высшей формой мужества.       Именно поэтому слух о мнимой беременности и отказе от ребёнка так её ранил. Он бил в самую её уязвимость — глубинный страх столкнуться с предательством и подлостью под маской добропорядочности. Но её журналистское чутьё и врождённая осторожность заставили её докопаться до сути. Узнав правду, она испытала не только облегчение, но и жгучую ярость — не столько к той девушке, сколько к самой системе, где подобные инсинуации могли безнаказанно разрушать чью-то жизнь. Это открытие лишь укрепило её веру в него, но одновременно и усилило её собственные страхи. Вдруг её тихое восхищение, её коллекция фотографий — это тоже своего рода вторжение? Вдруг её чувства, такие чистые для неё самой, со стороны покажутся таким же безумием?       Её внутренний конфликт был мучителен. С одной стороны — жгучее желание быть ближе, узнать его настоящего, с другой — панический страх быть неправильно понятой, показаться навязчивой или, того хуже, несерьёзной. Она, способная брать интервью у матёрых чиновников и забираться в самые опасные места ради удачного кадра, теряла всю свою храбрость перед простой мыслью о том, чтобы подойти и заговорить с ним о чём-то, не связанном с работой. Эта эмоциональная парализованность злила её, но и защищала, оставляя её в безопасной зоне тихого обожания, где нельзя получить отказ.