Глава 5

      Десятичасовая дорога в Вэйнань постепенно обретала свой собственный, неторопливый ритм, убаюкивающий и умиротворяющий, как медленное течение великой реки. Первые два часа пролетели в суматохе: рассадка, укладка вещей, возня с рюкзаками, взволнованный гомон голосов. Но теперь ажиотаж начал спадать. Энергия предвкушения, бурлившая в вагоне, как газировка в только что открытой бутылке, постепенно выдыхалась, сменяясь усталостью и спокойствием.       Пейзаж за окном менялся плавно и почти незаметно, как смена декораций в неторопливом спектакле. Мелькали все те же бесконечные рисовые поля, то и дело прерываемые одинокими островками ферм с характерными изогнутыми крышами, а на горизонте недвижно застыли размытые контуры горной гряды. Солнце, поднявшееся выше, заливало вагон теплым, золотистым светом, в котором медленно танцевали пылинки.       Студенты расслабились. Кто-то, прижавшись лбом к прохладному стеклу, дремал под мерный стук колес. Кто-то утонул в наушниках, глядя в потолок невидящим взглядом. Группа ребят в другом конце вагона тихо перекидывалась картами, изредка взрываясь сдержанным смехом. Воздух был густым и теплым, пах пылью, обивкой современного поезда и едва уловимым ароматом лапши быстрого приготовления, которую кто-то уже успел развести.       Ван Юй, устроившаяся у окна, на время забыла о своей дискуссии с Чжан Сяо Бином и профессором. Она смотрела на мелькающие за окном телеграфные столбы, их ритмичный бег убаюкивал, отгоняя тревожные мысли. Хуа Цзяи, сидевшая рядом, увлеклась просмотром отснятых на камеру фотографий, а Чжан Шуань, в конце концов, сдался и, развалившись на сиденье, погрузился в неглубокий сон, его громкое, ровное дыхание стало частью общего фона.       Именно этого момента и ждал Хай Су Шань. Он, как хищник, все это время наблюдал за ней из своего укрытия в начале вагона. Он видел, как Хуа Цзяи отвернулась к окну, как Чжан Шуань заснул, а Чжан Сяо Бин куда-то ушел. Сейчас она была одна. Одна в этом море усталых, равнодушных людей.       Он медленно, стараясь не привлекать внимания, прошел по проходу и опустился на освободившееся место рядом с ней, оттеснив спящего Шуаня. Ван Юй вздрогнула и обернулась. Его появление заставило её лицо окаменеть в одно мгновение. Ни тени чувств, только холодная, отполированная нефритовая гладь.       — А-Юй, — начал он, понизив голос до интимного, убедительного шепота, который раньше всегда на нее действовал. — Мы должны поговорить. Нормально поговорить, без этих… — он мотнул головой в сторону спящего Шуаня. — Без лишней публики. Я не могу так. Я все понимаю, ты злишься, но…       — Между нами все кончено, Хай Су Шань, — перебила она его, и ее голос был тихим, но стальным. В нем не дрожали слезы, в нем дрожала подавленная ярость. — Окончательно и бесповоротно. Это случилось тем вечером, когда я увидела вас с Лю Минь. Нет, даже раньше. Это случилось в тот самый первый раз, когда ты мне изменил. Когда ты решил, что можно иметь и меня, и ее.       Она смотрела на него, и в ее глазах он видел не боль, а холодное, безжалостное презрение.       — Я думала… я наивно полагала, что настоящие мужчины так не поступают. Не творят подлости за спиной. Не вешают лапшу на уши полтора года, — ее голос сорвался на последних словах, но она с силой выдохнула и продолжила. — Что было не так, а? Что я сделала не так? Скажи мне, чтобы я перестала себя винить в том, в чем не виновата!       Этот вопрос, вырвавшийся из самой глубины ее израненной души, прозвучал как обвинение. Хай Су Шань почувствовал, как его собственная вина и злость смешались в один ядовитый коктейль. Ее спокойствие, ее попытка докопаться до сути, а не просто рыдать и прощать, выводили его из себя.       — Ничего не было «не так»! — рявкнул он, уже не сдерживаясь, и несколько пассажиров обернулись на его повышенный голос. Он схватил ее за плечи, его пальцы впились в ее кожу сквозь тонкую ткань футболки. — Просто перестань нести эту чушь!       Ван Юй не закричала. Она с силой рванулась назад, и ее движение было настолько резким и полным отвращения, что его пальцы соскользнули.       — Не трогай меня, — прошипела она, и в ее взгляде вспыхнула такая чистая, незамутненная ненависть, что он на секунду отпрянул. — Ты потерял на это право. Навсегда.       Тишина в вагоне стала звенящей, красноречивее любых слов говорившей о том, что их столкновение не осталось незамеченным. Люди в вагоне перестали делать вид, что не слушают, и открыто смотрели на них. Чей-то шепот, словно змеиный, прошипел: «Опять они…». Хай Су Шань почувствовал, как горит лицо. Он ненавидел быть центром такого внимания, ненавидел ее за то, что она его к этому принудила.       — Хорошо, — сквозь зубы выдавил он, вставая. Его взгляд обещал продолжение. — Но это не конец. Мы поговорим позже. Без лишних ушей.       Он резко развернулся и, грубо расталкивая сидящих, проложил себе путь к выходу, оставив ее сидеть с побелевшим от напряжения лицом, под пристальными и любопытными взглядами однокурсников.       Он шел, не разбирая дороги, слепо прокладывая путь сквозь толпу студентов. Его шаги были резкими, сбивчивыми, он с силой расталкивал встречные двери, едва не задевая плечом пассажиров. В ушах стоял оглушительный гул — громче, чем стук колес. Это был гул собственной крови, захлестывающей его волной ярости и унижения.       Каждое слово Ван Юй отдавалось в нем раскаленным железом. «Настоящие мужчины так не поступают». «Ты потерял на это право». Ее взгляд — не слезливый и несчастный, а холодный, острый, как отточенное лезвие, — пронзил его насквозь, обнажив все то гнилое и трусливое, что он так тщательно пытался скрыть даже от самого себя. Этот взгляд будил противный, назойливый голос совести, который он несколько лет глушил оправданиями и ложью. И теперь этот голос кричал внутри него, и заглушить его можно было только чем-то более громким, более мощным, более примитивным. Ему нужно было выплеснуть этот адреналин, превратившийся в яд, доказать себе и ей — не ей, ЧЕРТ, самому себе! — что он все еще хозяин положения, что его желание все еще имеет силу.       Он миновал несколько вагонов, пока, наконец, не оказался в том, где было почти пусто. Воздух здесь был спокойнее, тише. Лишь несколько пассажиров дремали в креслах, безвольные и безразличные. И тут его взгляд, блуждавший в поисках выхода из внутреннего кошмара, наткнулся на нее.       Лю Минь.       Сидящая у окна, она была вся залита светом, словно драгоценность в витрине. С равнодушным видом она перебирала пальцами по экрану телефона, а ее облегающая одежда — эти джинсы, и простая черная майка — нарочито подчеркивала каждую линию ее тела. Она была воплощением спокойствия и контроля, полной противоположностью тому бушующему хаосу, что он нес в себе, и вид этого спокойствия действовал на него как красная тряпка на быка.       Увидев его — взъерошенного, с растрепанными волосами, тяжело дышащего, с диким, неистовым блеском в глазах, — она не испугалась. Не удивилась. Она медленно, почти с театральной неспешностью, убрала телефон. И на ее губах, таких ярких и влажных, распустилась легкая, понимающая, почти хищная улыбка. Она видела его насквозь. Видела его боль, его гнев, его потребность. И ей это нравилось.       Не говоря ни слова, не задавая глупых вопросов, она плавно поднялась с кресла. Ее движения были грациозными и уверенными, как у пантеры. Она пошла вперед по вагону, не оборачиваясь, не сомневаясь, точно зная, что он, как привязанный на невидимую нить, последует за ней. Он шел за ней, как зомби, чувствуя, как ярость потихоньку начинает трансформироваться в нечто иное — темное, навязчивое, обещающее забвение. Они миновали зону с сиденьями, пустое купе проводника и остановились у туалетов в самом конце вагона, в зоне, где грохот колес был громче, а пахло пылью и озоном. Один из замков был зеленым. Свободно.       Лю Минь толкнула дверь, ее движение было резким и решительным. Она втянула его внутрь тесного, как клетка, пространства и тут же, не глядя, щелкнула замком. Звук щелчка прозвучал громко и окончательно, словно захлопнулась дверь тюремной камеры. Или убежища.       Тесное пространство, пахнущее резкой хлоркой, дешевым мылом и холодным металлом, мгновенно наполнилось напряженным, густым, почти осязаемым электричеством. Их дыхание, учащенное и прерывистое, стало единственным звуком, смешавшимся с грохотом поезда. Здесь, в этой металлической коробке, несущейся сквозь пространство, не было места прошлому, угрызениям совести или будущему. Было только сейчас. Только жгучая необходимость забыться, утонуть в другом человеке, чтобы на несколько минут перестать быть самим собой.       Здесь, в этой кабинке, запертые от всего мира, они были уже не студентами престижного университета. Они были двумя животными, загнанными в угол собственными страстями и ложью. Не было ни нежных слов, ни прелюдий. Ее губы нашли его с жадностью, в которой было больше вызова и жажды власти, чем нежности. Его руки грубо скользнули под ее майку, сжимая тонкую талию, прижимая ее к холодной металлической двери.       Это была не любовь. Это был акт агрессии, отчаяния и самоутверждения. Каждый прикосновение был попыткой стереть из памяти образ Ван Юй, ее слова, ее ненависть. Запах ее духов, густой и сладкий, смешивался с запахом его пота, создавая дурманящую, запретную смесь. Дыхание сперло, в ушах стоял звон. Ее ногти впивались в его спину, его губы прижались к ее шее, заглушая ее сдавленный стон. Мир сузился до вибраций вагона, до скрежета металла, до их сплетенных тел в этом тесном, душном пространстве. Ощущение запретности, риска быть пойманными, лишь подливали масла в огонь, заставляя кровь бежать быстрее, а сердца — колотиться с бешеной скоростью.       Именно в этот момент, когда крыша их страсти грозила сорваться окончательно, за стеной послышался звук. Соседний туалет был занят. Кто-то вышел оттуда, и на несколько секунд в тамбуре воцарилась тишина…       Чжан Сяо Бин вышел из тесной кабинки туалета, чувствуя легкое головокружение от духоты и монотонного покачивания вагона. Он потянулся, разминая затекшие плечи, и сделал глубокий вдох, готовясь вернуться к своему месту и, возможно, продолжить тот удивительно живой спор с Ван Юй.       Именно в этот момент его слух, еще не до конца настроившийся на внешние шумы, уловил нечто… иное.       Сначала — приглушенный, томный стон. Женский. Звук, не оставляющий сомнений в природе происходящего за тонкой металлической дверью соседнего туалета. Чжан Сяо Бин замер, будто вкопанный. Вежливость и воспитание диктовали ему немедленно уйти, сделать вид, что он ничего не слышал. Но прежде чем он успел сдвинуться с места, из-за двери донесся низкий, сдавленный от страсти, но абсолютно узнаваемый голос:       — Лю Минь… ты так хороша…       Слова, словно удар током, пронзили его. Мозг отказывался складывать пазл. Всего десять минут назад этот же голос, грубый и полный ярости, огрызался на Ван Юй в другом конце вагона. Чжан Сяо Бин видел, как тот парень, Хай Су Шань, схватил ее за плечи, видел, как она вырывалась, видел боль и гнев в ее глазах. Он слышал отголоски их ссоры, даже не желая того. А теперь… этот человек, который только что пытался выяснять отношения с девушкой, которую, как все знали, он предал, был здесь. В грязном, пропахшем химией туалете движущегося поезда. Со своей сообщницей в предательстве.       Внутри Чжан Сяо Бина что-то перевернулось. Это было не просто удивление. Отвращение подкатило к горлу тошнотворной волной, заставив сглотнуть и отшатнуться. Воздух, который он только что вдохнул, внезапно показался ему густым и спертым. По спине пробежали ледяные мурашки.       Как? Как можно было так низко пасть? Как можно, после попытки — пусть и грубой, пусть и эгоистичной — «объясниться» с той, кого ты несколько лет обманывал, тут же, спустя несколько минут, погрузиться в пошлую, животную страсть с самой причиной ее страданий?       Мысли путались. Он вспомнил лицо Ван Юй во время их спора — одухотворенное, умное, с горящими энтузиазмом глазами. А теперь его сознание, против воли, рисовало другую картину: ее унижение, ее боль, и всего в нескольких метрах от нее — эту грязную, лицемерную сцену.       Ощущение было таким острым и омерзительным, что его чуть не стошнило. Он не чувствовал ни злорадства, ни любопытства. Лишь леденящую волну презрения. Глубокого, тошнотворного презрения к грязному, животному падению Хай Су Шаня и к той наглой, циничной расчетливости, что читалась в каждом жесте Лю Минь. Его разум, привыкший к порядку и ясности, отказывался принимать эту вопиющую, первобытную дикость.       Он не стал стучать. Не стал кричать. Любая реакция показалась бы ему осквернением самого себя, причастностью к этой мерзости. Вместо этого он развернулся и бесшумно, как тень, ушел прочь, стараясь ступать как можно тише, словно боясь разбудить что-то спящее и крайне неприятное. Его собственное лицо было абсолютно бесстрастным, но внутри бушевала буря — буря чистого, неразбавленного омерзения к двум людям, которые только что окончательно и бесповоротно перешли в его сознании в разряд ничего не значащего, отвратительного дерьма.       За дверью воцарилась звенящая тишина, более красноречивая, чем любой крик. Они поняли. Их заметили. Острота страсти и адреналина медленно, но неотвратимо начала трасфомироваться в нечто иное — в липкий, неприятный страх быть обнаруженными, с легкой примесью стыда. Однако воспоминание о только что пережитом наваждении было еще так ярко и сладостно, что они инстинктивно отгоняли от себя любые тягостные мысли, цепляясь за угасающее эхо блаженства.       Но магия момента была безвозвратно разрушена. Иллюзия уединения и вседозволенности испарилась, оставив после себя лишь горькое послевкусие и тревожную оглядку по сторонам. Молча, не глядя друг на друга, они привели себя в порядок. Затем, выдержав мучительную паузу в несколько минут, по очереди, словно воры, выскользнули из тесной кабинки и растворились в полупустом вагоне, стараясь стать невидимками.