Часть 9

      Изнурённая группа наконец добралась до окраины поселения Хар-Ус-Нуур, названного так в честь редкого здесь источника. Поселение представляло собой причудливую смесь традиционного кочевого быта и попыток обустроиться оседло. На окраине стояли несколько белоснежных войлочных юрт, от которых тянулись дымки очагов и доносился аромат сушёного сыра и баранины. Чуть поодаль располагался постоялый двор — несколько глинобитных строений с плоской крышей, окружённые невысокой стеной. Во внутреннем дворике, укрытом от палящего солнца тенистым навесом, стояли грубые деревянные столы и скамьи. Здесь явно старались создать подобие уюта для редких путников — в кадках росли выносливые кактусы, а на столбах висели плетёные украшения из верблюжьей шерсти.       Пока профессор Сюй, отряхнув пыль с куртки, отправился на поиски обещанного проводника, студенты с облегчением сбросили тяжёлые рюкзаки на песок у ворот постоялого двора. Немногочисленные местные жители, занятые своими делами — кто чинил сбрую, кто доил коз — лениво поглядывали на приезжих, но особого интереса не проявляли, словно видели таких пыльных и усталых путников уже не раз.       Студенты столпились в скудной тени под низким навесом постоялого двора, пытаясь угадать, что ждёт их дальше.       — Вон тот джип, — кивнул один из парней на единственный внедорожник, похожий на забытый артефакт. — Явно не для нас. Нас тридцать человек, а он пятерых с трудом увезёт.       — Может, на верблюдах? — предположила студентка, с надеждой глядя на несколько горбатых фигур в загоне. — Или лошадях. Это было бы хоть как-то логично. Если, конечно, профессор это предусмотрел.       Лу Кайцзян, впервые за весь путь позволивший себе передышку, прислонился к прохладному деревянному столбу, поддерживавшему навес, и с лёгким, почти непривычным чувством свободы наблюдал за происходящим. Его взгляд, обычно сосредоточенный на картах или списках снаряжения, на этот раз скользнул по игравшим неподалёку местным ребятишкам. Двое мальчишек с азартом гоняли по пыли самодельный мяч из тряпок и верёвок, а их звонкий, беззаботный смех, казалось, был единственным звуком, не подчинявшимся гнетущей тишине пустыни. Уголки губ Лу Кайцзяна дрогнули, и он не смог сдержать лёгкой, тёплой улыбки. В этом простом моменте жизни была такая искренность и такой контраст с их сложным, полным напряжения путешествием, что на несколько секунд он забыл об усталости, диссертации и всех организационных хлопотах, просто наслаждаясь мирной картинкой. Вдруг шестым чувством он почувствовал на себе пристальный взгляд — тот особый, чуть вибрирующий в воздухе трепет, который возникает, когда тебя долго и внимательно разглядывают. Повернув голову, он успел заметить, как объектив фотоаппарата резко дёрнулся в сторону, а следом за ним — как стройная фигурка Хуа Цзяи, с пунцовым от смущения лицом, юркнула за каменный столб ограды. Короткая стрижка девушки взметнулась от резкого движения, и на мгновение в воздухе повис золотистый ореол, подсвеченный солнцем.       Лу Кайцзян усмехнулся про себя и добродушно покачал головой. «Что ж, если ей так хочется играть в шпионов, пусть пока играет. Но когда-нибудь мы об этом поговорим.» И тут же, неожиданно для самого себя, он почувствовал странную теплоту, разлившуюся по груди. Эта теплота была живой, будоражащей, заставлявшей кровь бежать чуть быстрее. Он не был евнухом, каким его порой представляли студенты, и внимание красивой молодой девушки — пусть и такое застенчивое, украдкой выданное через объектив камеры, — не могло не льстить. Оно щекотало его мужское самолюбие и… интриговало. Да, он определённо был заинтересован. Ведь за этой игрой в прятки скрывалось нечто большее, чем просто студенческое любопытство, и он начинал это понимать.       Студенты, разбившись на небольшие группки, лениво переговаривались, наслаждаясь возможностью просто постоять на месте. Кто-то, прислонившись к стене, с наслаждением зажмурился, подставив лицо слабому ветерку, кто-то с наслаждением умывал запыленные лица и руки у колонки. Воздух был наполнен усталым, но довольным гулом — смехом, вздохами облегчения, шепотом.       Лю Минь и Хай Су Шань, словно два призрака, старались не отсвечивать, растворившись в разных компаниях. Она, с преувеличенным интересом, слушала чей-то рассказ, а он, сделав вид, что проверяет снаряжение, украдкой наблюдал за происходящим. Но их взгляды, будто две стрелки компаса, всё равно невольно возвращались к одной и той же точке — к Ван Юй.       Та, устроившись на выступе фундамента, в тени старой акации, полностью погрузилась в работу. Она склонилась над своим блокнотом, и всё её существо было сосредоточено на переводе скана древней таблички династии Чжоу. Кончик ее карандаша быстро скользил по бумаге, а на лице застыло выражение глубокой сосредоточенности — легкая складка между бровями, плотно сжатые губы. Она отгородилась от всего мира невидимой стеной, за которой остались усталость, обиды и суета. Она была в своей стихии, и это придавало ее чертам особую, одухотворенную красоту.       И если бы она в этот момент подняла глаза от своих записей, то заметила бы, что за ней наблюдают не двое, а трое.       И был третий взгляд, тихий и наполненный теплотой, что таился в стороне. Чжан Сяо Бин, обычно скрывавшийся за маской отстраненности, на мгновение забыл о своей осторожности. Прислонившись к рюкзаку, он позволил себе то, чего никогда не позволял, — раствориться в созерцании. Его строгие черты смягчились, а в глубине глаз затеплился тёплый, незнакомый даже ему самому свет.       Он видел не просто коллегу, увлечённо склонившуюся над древним текстом. Он видел, как лучи палящего солнца, пробиваясь сквозь кружево листвы, оттеняют нежный овал её щеки, превращая кожу в тёплый, живой пергамент. Он видел, как ветер, словно заигрывая, треплет непослушную прядь волос, заставляя её танцевать в такт его собственному учащённому сердцебиению. В этот миг для него не существовало ничего, кроме неё — хрупкой, сосредоточенной и невероятно прекрасной в своём незнании о том, что она стала чьим-то тихим откровением.       И именно эта самая прядь, выбившаяся из её небрежного пучка… казалась ему удивительно, трогательно милой. Любой другой подобный недостаток он счел бы признаком небрежности, но в ней это была деталь живая, настоящая, нарушающая строгий порядок, который он так ценил в науке, но который в ее образе вызывал у него лишь странное волнение. В отличие от Лю Минь, которая сняла платок, и ее идеально уложенные волосы рассыпались по плечам с театральной небрежностью, эта одна-единственная выбившаяся прядь Ван Юй была искренней. И он, человек, мыслящий категориями доказательств и фактов, вдруг с непреложной уверенностью знал, что эта маленькая деталь значит для него гораздо больше, чем все продуманные жесты и идеальные прически в мире.       Вскоре к группе вернулся профессор Сюй в сопровождении незнакомого мужчины. При его появлении воздух словно сгустился. Это был статный монгол в традиционной одежде, видавшей виды, но сохранившей свое практичное достоинство. На нем был дээл из плотной верблюжьей шерсти цвета пыли и выгоревшего на солнце песка, перехваченный широким кожаным поясом с инкрустацией из тусклого серебра. Рукава с обтрепанными краями были украшены скромным геометрическим орнаментом, почти стершимся от времени. На поясе, помимо массивного ножа в простых, но надежных ножнах, висел небольшой кисет, огниво и камча — верные спутники кочевника.       Его смуглое лицо, обожженное пустынными ветрами, казалось высеченным из старого красного песчаника. Глубокие морщины у глаз расходились лучиками — свидетельство долгих часов, проведенных под палящим солнцем. Темные, насупленные брови почти сходились на переносице, создавая постоянное выражение легкой неприязни. Черные волосы, густые и жесткие, были коротко острижены, открывая высокий лоб и волевой подбородок. Но больше всего поражали его глаза — янтарные, словно у кошки, узкие, как щелочки, они смотрели на студентов оценивающе, без тени радушия, словно оценивая не людей, а груз, который предстоит доставить.       — Друзья, знакомьтесь, это Мусук, — объявил профессор. — Наш проводник до места раскопок. Он доведёт нас самым коротким путём.       Мусук сдержанно кивнул, его светлые, почти прозрачные на фоне смуглой кожи глаза быстрым, оценивающим взглядом скользнули по студентам, не выражая ни малейшего интереса или дружелюбия. Воцарилась неловкая пауза, нарушаемая лишь потрескиванием накалённого воздуха и отдалённым ржанием коней.       — Мы уже работали с Мусуком в прошлых экспедициях, — поспешил добавить профессор Сюй, пытаясь разрядить обстановку. — Он настоящий мастер своего дела, знает эти пески как свои пять пальцев.       С этими словами профессор почти бегом направился к постоялому двору, чтобы уточнить детали по провизии и транспорту, оставив группу наедине с мрачным проводником.       Монгол так же внимательно, не торопясь, осмотрел каждого из ребят. В его взгляде не было ни надменности, ни юмора, ни показного радушия и заискивающей улыбки. Было понятно — это Мусук здесь хозяин. Это его край, его степь, его кони, юрты, горы, небо… А студенты — всего лишь мимолётные гости, чьё выживание теперь зависело от его воли и знаний.       — Кто говорит по-монгольски? — коротко спросил он, и его низкий, хрипловатый голос прозвучал с неожиданной резкостью.       Несколько рук робко потянулись вверх, в общей сложности набралось человек десять. В их числе были Ван Юй, Хай Су Шань, Чжан Сяо Бин и Чжан Шуань. Поднял руку и Лу Кайцзян, который стоял чуть в стороне, настороженно наблюдая за происходящим.       — Сайн байна, — кивнул Мусук тем, кто поднял руку, после чего перевёл на китайский для остальных. — Хорошо.       После чего его взгляд упёрся в Лу Кайцзяна:       — Советую взять их в первую группу поиска. Если смогут держаться в седле.       — Вы уверены, что нам хватит транспорта? — ответил заместитель Лу, скрестив руки на груди и подсчитывая в голове риски. — Из этих ребят точно в седле удержатся пятеро, может шестеро. Они уже ездили на лошадях и верблюдах в другой экспедиции. За остальных сказать не могу.       — Десять коней, — всё тем же спокойным и бесстрастным голосом сказал Мусук. — Шесть или семь всадников с эмтэй цунх… — он поправил себя. — С седельными сумками. Четыре коня с грузом и двумя юртами. Я проведу до точки, покажу, как поставить юрты. Дальше группа идёт исследовать. Один остаётся на точке в лагере для связи. Понятно?       Не желая спорить с проводником о работе, которой занимался уже десять лет, Лу Кайцзян лишь кивнул, сдерживая внутреннее раздражение, поднимавшееся в горле едкой волной. «Протокол есть протокол, — сухо напомнил он себе. — Но этот кочевник что может понимать в методике археологических исследований?» В голове у него уже был готовый, выверенный до мелочей план: расстановка палаточного лагеря, четкий график работ, зонирование территории раскопа. Он годами оттачивал этот алгоритм, а теперь какой-то пастух с лицом, выветренным степными бурями, указывал ему, как ставить лагерь. Разве может этот человек, всю жизнь проведший в седле, понять тонкости документирования стратиграфии или важность камеральной обработки находок? Его дело — привести к месту и не дать им умереть от жажды. А всё остальное — не его компетенция.       «Покажу, как поставить юрты», — мысленно передразнил его Лу Кайцзян. Велика наука! Он и не такие лагеря разбивал в куда более сложных условиях, и всё обходилось без этих степных суеверий и монгольских традиций. Но он стиснул зубы и промолчал. Профессор Сюй нанял этого человека, а значит, придётся терпеть его советы. Все-таки он тут — хозяин, а они так, чужеземцы.       — А что, другого транспорта нет? — раздался голос из толпы студентов.       Мусук медленно повернулся к мальчишке, и очень спокойно, почти обречённо, ответил:       — В степи без коня ты умрёшь.       Судя по насупленным взглядам, многие в группе сомневались в словах монгола.       — Посмотри, — продолжил Мусук, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего страсть. — Джип хорош. Много может отвезти. И тебя, и друзей, и юрту на крышу привязать можно, да? Но джип не приведёт тебя к воде. Кончится бензин — джип не приведёт тебя к заправке. Откажет электрика — джип не приведёт тебя к ремонтной мастерской. Ни того, ни другого в пустыне нет. «Не брани коня, что носит тебя…» — сказал он, закончив речь древней цитатой.       — «Не брани степь, что кормит тебя. Не брани меч, что служит тебе. И не плюй на путь, по которому идешь», — негромко продолжил Лу Кайцзян, позволив себе даже чуть улыбнуться. — Чингисхан?       — Да, — коротко кивнул Мусук, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто похожее на одобрение.       — Все уяснили? — повернувшись к группе, спросил заместитель Лу.       — Все равно джип был бы лучше, — пробормотал себе под нос Чжан Шуань.       Мусук лишь покачал головой. «Совсем ещё дети… Главное, чтобы за свои ошибки им не пришлось платить своей кровью и костьми…» — промелькнуло у него в голове, но лицо по-прежнему оставалось бесстрастным.       — Сбор и выход послезавтра на рассвете, — строго объявил Лу Кайцзян. — Первая группа располагается в юртах, остальные будут устроены на постоялом дворе.       Ему ответил нестройный гул голосов, среди которых были и довольные, и недовольные. Кто-то презрительно улыбнулся, отмечая, как же повезло ночевать в домике, а не в юрте. На что Лу Кайцзян мысленно закатил глаза — он уже ночевал в юрте, и удобнее этого не была ни одна гостиничная кровать или кан. Кто-то начал возмущаться, почему такое разделение.       — Потому что группа разведки идёт первой, — сухо пояснил Лу Кайцзян. — У остальных работы будет уйма, когда начнём доставать артефакты. Наоборот, радуйтесь! Здесь — можно сказать, цивилизация, даже интернет есть, не говоря уже о еде и воде. Там… — он кивнул в сторону предгорий. — Только то, что взяли с собой. Ни вышек связи, ни всего остального.       — А почему на рассвете, господин Мусук? — спросила монгола Хуа Цзяи, не выпуская из рук фотоаппарата.       — Легче идти и ехать, — ответил проводник, чуть сощурившись. — Нет пустынных тварей, нет пекла, не так много нужно пить.       «Красивая… Но краше моей Солонго на свете нет», — промелькнула мысль в его голове, но лицо по-прежнему оставалось спокойным.       — Я сообщу профессору о вашем решении, — кивнул Кайцзян. Он ощущал смутную, но настойчивую тревогу, находясь рядом с монголом. Было в нём что-то такое, что заставляло волосы на затылке вставать дыбом — первобытная, неоспоримая сила. По сравнению с ним даже профессор Сюй казался неопытным мальчишкой.       — Пока предлагаю пополнить запасы воды, — Лу Кайцзян обратился к студентам, кивая на колонку. — Я скоро вернусь.       С этими словами он развернулся и ушёл в сторону постоялого двора. Неловкость снова нависла в воздухе. Чтобы как-то заполнить тягостное молчание, студенты начали поодиночке и небольшими группами подходить к водяной колонке — единственному заметному объекту во дворе. Мусук, ни на кого не глядя, двинулся туда же. Он снял с пояса старый кожаный бурдюк, потертый до белизны на сгибах, и подставил его под тонкую струйку воды, текущую с таким расчётом, будто каждая капля была на вес золота. Его большие, иссечённые морщинами и ветром руки бережно поддерживали сосуд, а глаза были прикованы к струйке с почтительным вниманием. Казалось, он не просто набирал воду, а совершал древний, священный ритуал.       В нескольких шагах от него Чжан Шуань, распахнув свою яркую куртку, с наслаждением опрокинул в себя почти полную литровую бутылку. Он пил жадно, с громким горловым звуком, а затем, смахнув капли со лба, с легкомысленным смешком вылил остатки — добрых полстакана — себе на голову и на раскалённую землю под ногами.       — Ах, хорошо освежиться! — громко провозгласил он, и его голос прозвучал особенно громко в почтительной тишине, установившейся вокруг Мусука. — Эй, проводник, расслабься! — крикнул он, заметив сосредоточенную фигуру монгола. — Воды тут полно, не пересыхает же колонка. Хватит на всех!       Повисла звенящая тишина. Даже студенты, занятые своими разговорами, замерли. Мусук не ответил сразу. Сначала он с тем же бесконечным терпением долил свой бурдюк до краёв и туго затянул кожаный шнур. Затем, двигаясь с неожиданной плавностью для своего мощного телосложения, он медленно выпрямился. Каждое его движение было обдуманным и тяжелым.       Он не спеша подошёл к Чжан Шуаню. Его смуглое, обветренное лицо не выражало ни злобы, ни раздражения — лишь холодную, отстранённую серьёзность. Он остановился так близко, что Шуань невольно отступил на шаг.       — Ты только что вылил то, — его голос был тихим, низким, и от этого каждое слово звучало ещё весомее, — что могло бы сохранить тебе жизнь на день в пустыне.       Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание не только Шуаня, но и всех окружающих.       — Завтра, — продолжил Мусук, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая, леденящая душу нотка. — Когда твой язык будет прилипать к небу, как сухая тряпка, а глотка гореть, словно в неё насыпали раскалённого песка, ты вспомнишь эту лужу. И будешь готов отдать за неё всё. Свои часы, свою куртку, свою гордость. Всё.       Он повернулся к замершей группе студентов, его взгляд скользнул по каждому лицу, выжигая урок в памяти.       — Запомните все, — проговорил он уже громче, и его слова прозвучали как приказ. — Здесь, в поселке, вы в гостях у воды. Пьёте её даром. Там, — он резким, отточенным жестом махнул рукой за ограду, в сторону безжалостного марева пустыни. — Вы будете просить у неё милостыню. Ползать на коленях и молить о капле. И она… — он снова посмотрел на Шуаня. — Она не всегда ответит.       Чжан Шуань стоял, опустив голову. Его щеки пылали от стыда, более жгучего, чем пустынное солнце. Он смотрел на свои мокрые ботинки и на то, как последние следы драгоценной влаги бесследно впитывались в ненасытный песок, унося с собой его легкомыслие и оставляя лишь горькое, тревожное осознание. В тот момент он впервые по-настоящему понял, куда они идут.       Чжан Сяо Бин, наблюдавший за всей сценой с каменным лицом, медленно поднёс руку к переносице и сжал её так, что костяшки пальцев побелели. Глаза его были закрыты, но по напряжённым скулам и плотно сжатым губам было видно — он едва сдерживается. Когда Мусук, закончив свой безмолвный урок, отошёл, Сяо Бин резко выдохнул и прошипел так тихо, что услышал только стоящий рядом Чжан Шуань:       — Твою матушку… Святая женщина, ей-богу. Чжан Шуань… — его голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Когда ты, наконец, начнёшь думать, прежде чем открывать рот? Хочешь, чтобы нас всех здесь оставили без воды?       Он резко опустил руку и уставился на приятеля взглядом, в котором смешались ярость, усталость и страх. Этот взгляд говорил яснее любых слов: их положение и без того шаткое, а необдуманные слова могут стоить им дорого.       Чжан Шуань с недовольным видом отряхнул штаны.       — Бин-гэ, ну я же не со зла! Удивился просто, че такого-то? Ну вода… тут же её полно… Чжан Сяо Бин закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями, а потом посмотрел на приятеля.       — Вот вроде умный, — прошептал он с горькой усмешкой. — А такой… дурак. Ты думаешь, он тебе за комментарий про воду просто нос утрёт? — Сяо Бин кивнул в сторону удаляющейся мощной фигуры Мусука. — Этот человек знает цену каждой капле воды лучше, чем ты — цену своего смартфона. И нам теперь с ним идти, смекаешь?       Шуань наконец-то смолк, сглотнув. Весёлая ухмылка сползла с его лица, уступая место медленному осознанию возможных последствий. Он украдкой посмотрел на тёмное пятно на песке, где ещё недавно была драгоценная влага, и впервые за день его язык непроизвольно облизнул внезапно пересохшие губы.