Глава 10

      Воздух в крохотной конторе постоялого двора был густым и спертым, словно проветривать здесь считалось нарушением какого-то негласного, но священного закона. Пыль, въевшаяся в деревянные стойки за десятилетия, смешивалась с запахом овечьей шерсти, старого дерева и крепкого кирпичного чая. Лу Кайцзян, заняв почти все свободное пространство своим высоким ростом, только что объявил решение, повисшее в этом тяжелом воздухе: «Мусук посоветовал остаться на ночь. Выход — до рассвета».       Профессор Сюй, до этого момента изучавший потрескавшуюся штукатурку на стене с видом человека, волею судеб занесенного в медвежий угол, резко обернулся. Его лицо, обычно бледное и выражающее сосредоточенную отрешенность ученого, залилось густой, багровой краской.       — Как это — «остаемся»? — его голос, обычно ровный и вещающий, взметнулся, прорезая спертый воздух. Он всплеснул худыми руками, и его дорожный пиджак взметнулся, словно крылья испуганной птицы. — Это что за самовольное решение? С кем оно обсуждалось? Я, кажется, все еще являюсь руководителем этой экспедиции? Я планировал быть на месте раскопа максимум через полдня, а не ночевать в этом… этом придорожном караван-сарае! Мой график, мои планы…       Лу Кайцзян стоял спокойно, его высокая фигура казалась невозмутимым менгиром. Спокойствие его было раздражающим, почти оскорбительным контрастом на фоне кипящего от возмущения профессора.       — Профессор Сюй, — голос Лу Кайцзяна прозвучал ровно, глухо и методично, словно он зачитывал пункты инструкции. — С точки зрения логистики и базовых правил выживания в пустыне, это единственно верное и безальтернативное решение. Сейчас полдень. Пик жары еще впереди. Показатели могут достичь сорока пяти градусов в тени, а тени здесь, напомню, нет. Двигаться под палящим солнцем по сыпучему песку — это не вопрос дискомфорта, это гарантированно обеспечить тепловые удары и полное истощение как минимум у половины группы. Мы выйдем в четыре утра, пройдем основную часть пути в прохладе и будем на месте раскопа к десяти утра, сохранив силы и будучи готовыми к продуктивной работе, а не к выживанию в полевом лазарете.       Профессор Сюй слушал, но не слышал. Его мозг, привыкший к строгим академическим дебатам в стенах университета, отказывался воспринимать эти примитивные, на его взгляд, доводы о «погоде» и «самочувствии». Он видел лишь сломанный график, напрасную трату светового дня, неподконтрольность ситуации.       — Я не нуждаюсь в этих примитивных лекциях о выживании, товарищ Лу! — фыркнул он, высокомерно выпятив подбородок. Его запал, правда, уже слабел, наталкиваясь на непробиваемую стену железной логики, но сдаваться он не собирался. Он чувствовал себя так, будто его, маститого ученого, пытается учить уму-разуму первокурсник. — Ваша задача — обеспечить безопасность, да, но не перекраивать научный план экспедиции по своему усмотрению! Я… — он сделал театральную паузу, ища последний, весомый аргумент, и нашел его в лице человека, не присутствующего в комнате. — Я сам поговорю с Мусуком! В конце концов, он наш проводник, и должен учитывать наши пожелания!       Сказав это, профессор с видом человека, прекращающего бесполезный диспут с несведущим оппонентом, отряхнул полы своей куртки, словно стряхивая пыль этого неприятного разговора, и, выпрямив спину, направился к выходу, на поиски гида. Он был уверен, что найдет в лице простого кочевника более понимающего слушателя для своих выверенных академических аргументов.       Молодая монголка по имени Алита, черноволосая и стремительная, как ласточка, засуетилась с бумагами, то и дело кидая любопытные взгляды на мужчину. Она говорила по-китайски с сильным, монгольским акцентом, растягивая гласные и смягчая согласные, отчего Лу Кайцзяну приходилось внимательно вникать в ее речь, ловя суть среди певучего потока слов.       — Вот, смотрите, — она вышла из-за стойки и уверенным жестом махнула рукой в сторону двора, где были двухэтажные строения по типу западных мотелей. — Ваши комнаты. Только у нас условия… проще. Вода только из колонки, во дворе. Душ общий, деревянная будка с баком, топится к вечеру.       Она сделала шаг ближе, и ее глаза, черные и блестящие, как влажная галька, поднялись к его лицу. Взгляд ее был уже не деловым, а пристальным и откровенно заинтересованным.       — А вот это — юрты, — она кивнула в сторону нескольких белых войлочных шатров, виднеющихся за глинобитной оградой. Ее речь, до этого момента относительно ровная, внезапно оживилась, заструилась, словно горный ручей. — Нашим гостям всегда интересно узнать о них. Так вот запоминайте, чтобы вашим студентам потом все правильно объяснить. В юрте — мужская сторона справа, женская слева. Это строго. Не перепутайте, а то духи степные обидятся, ветер подует не тот, удача отвернется. На порог ни в коем случае не наступать — всю удачу растопчешь, и свою, и хозяина. В центре — очаг, священное место. Вокруг очага можно ходить только по часовой стрелке, не перешагивать. Подкладывать дрова в огонь может только хозяин или члены его семьи.       Она не умолкала ни на минуту, сыпля правилами и приметами, ее слова летели на Лу Кайцзяна густым, немного шепелявым, но очень эмоциональным потоком. И все это время ее глаза «стреляли» в него — открыто, любопытно, с нескрываемым одобрением, задерживаясь на его высоком росте, широких плечах и спокойном, внимательном лице. Она явно наслаждалась возможностью объяснять все именно ему, лично, без лишних свидетелей.       В это время у единственной на всю улицу ржавой водяной колонки, с которой с шипением и брызгами сочилась живительная влага, разворачивался диалог, напоминающий разговор глухого с немым, если бы немым был воплощенный дух степи. Профессор Сюй, подойдя к Мусуку, принял свою лучшую лекторскую позу: грудь колесом, подбородок приподнят, одна рука заложена за спину. Он всячески изображал из себя человека, вхожего в суровые реалии кочевой жизни.       — Дорогой Мусук, — начал он со снисходительной улыбкой, словно обращаясь к способному, но нерадивому студенту. — Я, безусловно, понимаю и ценю вашу заботу о нашем комфорте. Но вы должны понять нашу специфику. Мы не туристы, приехавшие делать селфи на верблюдах. Мы — ученые. А у науки, поверьте, свой, железный график. Каждый час здесь на счету! Эта… эта внезапная задержка еще на одни сутки… — он сокрушенно взмахнул рукой, — она категорически не входила в мои планы! Я рассчитывал начать работу сегодня!       Мусук, не поворачивая головы, осматривал границы поселка. Он слушал сдержанно, почти отрешенно, его лицо не выражало ничего, кроме легкой усталости. Когда профессор закончил, он негромко, словно констатируя факт смены времени года, изрек:       — Вы не видите куда пришли, профессор? — жуя длинную соломинку, спросил монгол. — Это не город. Здесь, в поселке — еда, вода, постоялый двор, связь, интернет… Пастухи вооружены, ограда есть. Посмотри туда…       Взгляд монгола скользнул за пределы поселка, туда, где начиналось царство песков — бесконечное, дышащее зноем море, окрашенное в янтарно-медовые оттенки. Лишь изредка его однородную гладь прорезали призрачные кусты саксаула, чьи силуэты, тощие и жесткие, как скрученная проволока, и колючки, цепляющиеся за жизнь, напоминали о стойкости всего сущего в этой пустыне. Мусук наконец повернул к нему голову. Его узкие, пронзительные глаза, похожие на застывшие кусочки янтаря, смотрели на профессора с бездонным, почти отеческим спокойствием, от которого у Сюя вдруг заерзало под лопатками.       — Это пустыня. Хочешь идти сейчас? Иди. Через час температура шагнет за +45° С в тени. А на солнце за +60. Через два часа ты схватишь тепловой удар. Помощи нет, вода горячая как чай. К ночи придут шакалы. Кому нужны будут твои идеи и изыскания, если их откапывать из песков придется? И то — если найдут… — В ответ на округлившиеся глаза профессора Мусук лениво переложил соломинку из одного уголка рта в другой.       Профессор Сюй поморщился, словно от зубной боли. Эти примитивные, на его взгляд, доводы о погоде и самочувствии раздражали его своей неоспоримой приземленностью.       — Но это же абсурд! — воскликнул он, теряя остатки снисходительности. — Мы можем компенсировать время вечером! Пройти часть пути после того, как солнце сядет! В сумерках тоже достаточно прохладно!       — Выходим послезавтра, на рассвете, в 4 часа утра. И кони дойдут, и люди дойдут, и ты дойдешь. Все.       И, уже отворачиваясь, через плечо холодно заметил:       — Загнанный сайгак первым падает.       Их спор со стороны был до смешного нелепым зрелищем: городской интеллигент в помятой походной куртке, тщетно пытавшийся оспорить законы пустыни с помощью академических аргументов, и кочевник, для которого эти законы были единственной истиной, данной в ощущениях. Каждая короткая, приземленная фраза Мусука разбивала многословные претензии профессора в пух и прах, оставляя того наедине с его беспомощным возмущением. Стоящие поодаль студенты, притворяясь, что заняты, не могли сдержать улыбок, наблюдая, как их руководитель раз за разом натыкается на непробиваемую стену простой и суровой реальности.       — Хватит прохлаждаться! — голос Лу Кайцзяна вернул их к реальности. — Вещи занесли — идите, помогите местным. Заодно и монгольский подтянете, — он с легкой ухмылкой подтолкнул группу парней в сторону Мусука.       Монгол, присев на корточки, расстилал на земле кусок потрепанного брезента. На нем он с невозмутимой серьезностью, словно жрец, совершающий обряд, разложил незамысловатые, но жизненно важные в пустыне предметы: плоскую флягу из тыквы-горлянки, компас с потрескавшимся стеклом, заточку и несколько метров тонкого, но прочного паракорда.       — Воду пить — мало, — его хриплый голос прозвучал как аксиома. Он взял флягу и показал, как сделать один маленький глоток, чтобы надолго увлажнить рот, а не выпить половину запаса за раз. Чжан Шуань сначала ерзал сзади, ворча в полголоса: «Да мы же не в поход собрались, у нас бутылки есть…» Но когда Мусук, не глядя на него, протянул ему флягу и жестом велел повторить, парень скептически сморщился, но подчинился. Ощущение, как прохлада медленно растекается по горлу, заставило его умолкнуть и внимательнее наблюдать.       Затем началось самое сложное — ориентирование. Мусук закопал в песке монету и велел найти ее, используя только солнце и тень от воткнутой палки. Пальцы городских парней, привыкшие к клавиатурам и сенсорным экранам, неумело чертили линии на песке, вычисляя направление. Чжан Шуань, к своему удивлению, справился третьим. Когда он поднял найденную монету, на суровом лице Мусука на мгновение проступила одобрительная ухмылка, и Шуань почувствовал неожиданный прилив гордости, будто сдал самый важный в жизни экзамен.       Кульминацией стал мастер-класс по сооружению убежища. Мусук, не говоря ни слова, взял большой кусок плотной ткани и три тонких, но прочных прута. Ловкими, отработанными движениями он соорудил каркас и натянул на него ткань, создав тень. Парни, обливаясь потом под нарастающим солнцем, с энтузиазмом принялись повторять. Ощущение прохлады в тени собственноручно сооруженного навеса стало для них настоящим откровением и лучшей наградой.       Девушки, тем временем, вызвались помочь на кухне, где их научили лепить боузы — монгольские пельмени с бараниной. Поначалу общение ограничивалось жестами и смехом над криво слепленными «шедеврами». Но когда мать Алиты ненадолго вышла проверить тандыр, монголка, с любопытством разглядывая студенток, на ломаном китайском спросила:       — Вы… откуда? Зачем в такую даль едете? Тут только песок да верблюды. Девушки, польщенные вниманием и раскрепостившись в теплой, наполненной ароматами кухне, начали наперебой рассказывать о раскопках, древних артефактах и таинственных захоронениях хунну. Акцент Алиты внезапно перестал быть помехой — они понимали друг друга с полуслова, объединенные общим азартом и желанием поделиться секретами. Потом разговор сам собой перекинулся на парней. Алита, понизив голос и бросая взгляд на дверь, с внезапной горячностью пожаловалась:       — А у нас тут в соседнем поселке один тэнтэг... — она выпалила ругательство на монгольском, и с сильным акцентом пояснила. — …дурак! Целый год за мной бегал, а теперь с другой катается на мотоцикле!       Девушки ахнули от сочувствия, а ругательство «тэнтэг» тут же было подхвачено и запомнено как символ мужской неверности.       Затем Алита, лукаво сверкнув глазами, кивнула в сторону двора, где работали парни:       — А ваши… все такие царайлаг! — щеки ее зарделись, когда она произнесла монгольское слово, означающее не просто красоту, а нечто прекрасное и достойное восхищения. — Тот высокий, Лу… статный, как наш степной орел. И тот спортивный… и даже тот милый пухляш — все царайлаг!       Девушки захихикали, с удовольствием подхватывая новое слово. Вскоре на кухне стоял такой гвалт обсуждения всех «тэнтэгов» и «царайлаг» в округе, что вернувшаяся мать Алиты только качала головой, глядя на раскрасневшихся, жестикулирующих девушек, с энтузиазмом лепящих пельмени и разбирающихся в тонкостях пустынной романтики.       День, наполненный тяжелым, но интересным трудом, пролетел незаметно. Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая все в золотистые тона, и в этом мягком свете работавшие парни выглядели особенно выразительно.       Лу Кайцзян, сбросивший свитер и оставшийся в темной, облегающей футболке, помогал Мусуку чинить колесо повозки. Каждое его движение было отточенным и выверенным. Когда он наклонялся, чтобы поднять тяжелое колесо, ткань футболки натягивалась, очерчивая мощные мышцы спины. Когда он с усилием поворачивал гаечный ключ, бицепсы и предплечья напрягались, демонстрируя под кожей твердый, упругий рельеф. Он работал молча, сосредоточенно, и эта концентрация придавала его силе особую, почти первозданную притягательность.       — Сайн. Сайн байна… — кивнул одобрительно Мусук, наблюдая за слаженной работой. Он и сам трудился лишь в длинной льняной рубахе, подпоясанной кушаком. Пока Лу Кайцзян и Сяо Бин придерживали конструкцию, Мусук споро поднял телегу домкратом, после чего они втроем быстро закрепили отремонтированное колесо.       Именно в этот момент, без шапки и дэлэг проводник казался настоящим. Волосы до плеч, черные, но уже с заметными прожилками седины, были заплетены сзади в тонкую косу, перевязанную тремя нитками — черный-серебристый-черный. Его мускулатура не была бугристой, как у Лу, но сам монгол напоминал тугой, перекрученный канат — жилистый и невероятно прочный. И даже сейчас, за тяжелой работой, было видно, что его движения могут быть на удивление плавными, хитрыми, стелющимися… Прямо как у кошки. Он, казалось, и впрямь полностью оправдывал значение своего имени — Мусук.       Чжан Сяо Бин, глядя на заместителя Лу, тоже повязал свитер на пояс. Его спортивное телосложение было более поджарым и рельефным, как у гимнаста. Смуглая кожа на его руках и торсе лоснилась от пота, подчеркивая каждую бороздку пресса и каждую вену на напряженных предплечьях. Когда он помогал Лу Кайцзяну и Мусуку приподнять повозку, солнце золотило его влажную спину, прорисовывая идеальные изгибы торса.       Это зрелище не осталось незамеченным. Девушки из их группы, якобы наблюдавшей за работой Мусука, то и дело украдкой, а потом и все более открыто, бросали взгляды в сторону повозки. Кто-то из местных девушек, проходивших мимо с ведрами воды, намеренно замедлил шаг, а одна высокая монголка с длинной косой и вовсе остановилась, опершись на забор, и наблюдала за работой мужчин с откровенным, одобрительным интересом, ее темные глаза скользили по напряженным спинам и рукам с невозмутимым любопытством ребенка, разглядывающего диковинных зверей. Воздух будто сгустился, наполнившись немым восхищением этой демонстрацией чистой мужской силы.

***

      Вечер опустился на поселок бархатный и звездный. У большого костра, разожженного рядом с постоялым двором, собрались уставшие, но довольные студенты. Воздух трещал от огня и был густым от запахов дыма и жаренного на углях хлеба. На массивных деревянных столах стояли простые и невероятно вкусные блюда: отварная баранина с луком, жаренные в масле лепешки «боорцог», соленый чай с молоком. Но главным украшением стола стали те самые боузы — пухлые пельмени с бараниной, которые девушки лепили своими руками.       Их ели с особым, ни с чем не сравнимым удовольствием. Вкус, знакомый еще с обеда, вечером казался иным — насыщенным и глубоким. Может быть, от дымка костра, а может, от сознания, что внутри этой не всегда аккуратной, чуть толстой оболочки из теста — результат их собственного труда. Кто-то с гордостью узнавал свою, особой формы, лепку и показывал соседу. Кто-то, зажмурившись, наслаждался ароматным паром, идущим от надкусанного пельменя, чувствуя не просто сытость, а странную, прочную связь с этим местом, с этой землей, которая стала за этот день чуть-чуть ближе и понятнее.       Эта атмосфера легкой эйфории и полного единения с моментом витала в воздухе, осязаемая, как тепло костра. Она складывалась из мелочей: из хруста песка под ногами, из отблесков пламени, танцующих на улыбающихся лицах, из приятной сытости и мышечной усталости, добытых честным трудом. Казалось, сама ночь затаила дыхание, слушая их непринужденные шутки и смех. Именно в этой расслабленной, почти идеальной обстановке, когда границы между «я» и «мы» начали стираться, кто-то и выдохнул давно знакомое, манящее предложение: «А давайте в «Правду или действие»?».       Смех и азарт мгновенно захлестнули компанию, подхваченные всеобщим настроением. Шутки лились рекой, невинные признания вызывали дружное умиление, а безобидные «действия» — взрывы хохота. Казалось, ничто не может омрачить эту идеальную ночь. Пока очередь не дошла до Лю Минь.       Она не произнесла ни слова первое время, позволив напряжению нарасти. Ее хищный взгляд, холодный и расчетливый, резко контрастируя с всеобщей безмятежностью, медленно скользнул по кругу, пока не нашел свою цель — Ван Юй. И на ее губах распустилась тонкая, отточенная улыбка, в которой не было ни капли веселья.       — Юй-Юй, — ее голос прозвучал нарочито сладко, как переспевший, начинающий бродить фрукт, обещая не мед, а уксус. Все замолкли, инстинктивно почувствовав смену атмосферы. — Правда или действие?       Ван Юй, стараясь сохранить равновесие, тихо ответила:       — Правда.       Но Лю Минь лишь шире улыбнулась, покачивая головой:       — Нет-нет, Юй-Юй, в прошлый раз ты уже выбирала правду. Давай играть честно — у тебя осталось только действие.       В воздухе повисла напряженная пауза. Ван Юй понимала, что любое сопротивление только разожжет насмешки, и нехотя кивнула:       — Ладно… действие.       Лю Минь тут же, словно выпуская припасенную стрелу, изрекла:       — Поцелуй того, кто тебе симпатичен в нашей группе.       Ее взгляд скользнул в сторону Хай Су Шаня — она знала, что этот удар будет двойным: и смутит Ван Юй, и лишний раз докажет ее бывшему, что та больше в нем не нуждается. Воздух у костра застыл, а Ван Юй почувствовала, как по ее лицу разливается огненный румянец.       Воздух у костра застыл, стал густым и тяжелым. Треск поленьев внезапно показался оглушительно громким. Все взгляды, как по команде, устремились на Ван Юй. Девушка замерла, а затем по ее лицу разлился густой румянец, от ушей до шеи — она покраснела, как мак. Ее глаза, обычно такие спокойные, широко распахнулись от чистого, животного ужаса. Она метнула короткий, панический взгляд на Хай Су Шаня — тот смотрел на нее с немым, растерянным вопросом, — а потом на Хуа Цзяи, сидевшую рядом. На лице подруги читалось такое смятение и боль, что у Ван Юй похолодело внутри. А Лю Минь ждала, откинувшись на локти, и наслаждалась зрелищем, словно гурман, смакующий редкое блюдо. Идеальная ночь была безнадежно испорчена.       Мысли Ван Юй пронеслись вихрем, паническим и беспорядочным: «Нет, только не это… Лю Минь специально подстроила… Су Шань смотрит, он ждет… Но мы же расстались… Все смотрят… Надо кого-то выбрать… Но кого?..» Варианты мелькали, как карты в колоде, и каждый был хуже предыдущего:       Хай Су Шань? — Нет, это даст Лю Минь именно то, чего она хочет, разбередит старые раны.       Лу Кайцзян? — Слишком рискованно, он руководитель, да и реакция его непредсказуема. Тем более, кажется Хуа Цзяи неравнодушна к нему.       Чжан Сяо Бин? — С ним будет неловко, он может неправильно понять…       И тут ее взгляд упал на Чжан Шуаня. Вечный шутник, душа компании. С ним — да, с ним все пройдет как невинная шутка! Он не придаст этому значения, поддержит игру, разрядит обстановку. Да, это единственный выход без последствий.       Приняв решение, Ван Юй с внезапно озарившей ее улыбкой направилась к Чжан Шуаню — самому веселому и неунывающему парню в группе. Сделав несколько шагов под пристальными взглядами однокурсников, она остановилась перед ним, скрестив руки на груди. Тот с комичным ужасом отполз на корточках, поднимая облачко золотистого песка.       — Юй-Юй, мы же друзья! — взмолился он, заламывая руки с таким трагическим выражением лица, будто его вели на казнь.       — Именно поэтому страдаешь ты! — провозгласила Ван Юй и, схватив его за щеки, с громким чмоком поцеловала прямо в лоб, как мама целует непослушного ребенка. Эффект превзошел все ожидания. Чжан Шуань тут же повалился на спину, закатил глаза и забился в «предсмертной» агонии, крича на весь двор: «Я ослеп! Я видел свет! Это был поцелуй ангела! Теперь я избранный!»       Группа студентов взорвалась хохотом. Даже серьезный Лу Кайцзян, наблюдавший с края площадки, не смог сдержать улыбки. Хуа Цзяи, которая секунду назад сжимала руки в кулаки от напряжения, теперь хохотала, вытирая слезы. Даже Хай Су Шань позволил себе снисходительную усмешку.       Лю Минь сидела с каменным лицом, понимая, что ее провокация превратилась в цирковое представление. Ван Юй, смеясь, поклонилась публике, как актриса, принимающая овации, и вернулась на свое место под одобрительные возгласы. Игра продолжилась, но напряжение окончательно рассеялось. Ночной воздух снова наполнился беззаботным смехом, треском костра и далеким воем шакалов где-то в степи. А Чжан Шуань еще с полчаса продолжал периодически вздрагивать и бормотать: «Свет… я видел свет…», вызывая новые взрывы смеха.