Глава 12

      Утром, едва на небе забрезжил рассвет и прохлада ночи еще не отступила, профессор Сюй, отбросив усталость, принялся за дело.       — Кайцзян! — его голос прозвучал чётко, по-командирски. — Пока мы полны сил, нельзя терять ни минуты. Немедленно разбей площадь на сектора и приступайте к закладке шурфов. Мне нужен первый стратиграфический разрез ещё до восхода!       Лу Кайцзян, привыкший к такой стремительности, лишь кивнул. Он видел усталость на лицах студентов, но приказ был разумен — пока не вступило в силу солнце, им нужно было использовать эти часы.       — Всем внимание! — его низкий голос легко перекрыл шум ветра. — Доставайте планшеты и рулетки. Работаем по стандартной сетке.       Он выбрал ровную площадку у подножия скалы, которая, по словам Мусука и данным, заранее снятым с георадара, была наиболее перспективной. Достав лазерный дальномер и колышки, он начал разметку с холодной, почти математической точностью.       Первым делом он вбил главный репер — базовый колышек, от которого отстроил всю систему. От него с помощью теодолита были проложены две перпендикулярные базовые линии, образуя букву «Т». Это были оси будущего раскопа. Вся площадь была разбита на квадраты со стороной два метра. Каждому квадрату был присвоен буквенно-цифровой код (А-1, А-2, Б-1, Б-2 и так далее). Углы квадратов были отмечены прочными колышками, а периметры обнесены тонким шнуром, создавая чёткую, легко читаемую сетку на местности. Вскоре Лу Кайцзян собрал студентов вокруг схемы, начерченной в полевом дневнике. — Группа А — Чжан Сяо Бин, Кай Сун, Чжао Хань, ваша задача — заложить шурф в квадрате В-3. Копайте послойно, не более 20 сантиметров за проход. Всю землю и песок — на сито. Особое внимание — на изменение цвета и состава грунта. — Группа Б — Хуа Цзяи, Ван Юй и Чжан Шуань. Вы начинаете расчистку поверхности в квадратах А-1 и А-2. Всё, что выглядит как артефакт, даже мелкие обломки — в отдельные пакеты с подписью квадрата и слоя. — Группа В…       И так продолжалось, пока все студенты не были поделены на группы. В лагере обязательно дежурили двое, один отвечающий за воду, второй за полевую кухню. На обед профессор Сюй решил не размениваться и посоветовал брать на раскоп сухпаек и воду. «Меньше бегаем туда-сюда, больше работае», — сказал он несколько раз и споры о голоде прекратились. Сам он обустроил себе палатку поменьше и тщательно изучал намеченные Лу Кайцзяном квадраты.       Студенты, воодушевлённые чётким планом, разошлись по своим квадратам. Вскоре воздух наполнился равномерным скрежетом лопат, врезающихся в песок, и сухим шелестом. Монотонная, но необходимая работа по раскрытию тайны этого места началась. Лу Кайцзян, перемещаясь от группы к группе, поправлял захват лопаты у одного, помогал на особо неустойчивых площадках другим. Система, которую он выстроил, работала как часы, превращая хаотичное ожидание в упорядоченный научный процесс.       Первые дни раскопок проходили в монотонном, почти медитативном ритме, который быстро развеял любые романтические иллюзии, почерпнутые из приключенческих романов. Вместо расшифровки таинственных карт и погонь по пыльным руинам их ждала суровая проза полевой работы: солнце, превратившееся в безжалостного надсмотрщика, бесконечное море песка и однообразные, выматывающие движения лопат.       Студенты, разбившись на небольшие группы, методично, сантиметр за сантиметром, просеивали грунт на отведенных им участках у подножия скалы. Воздух звенел от зноя и редких отрывистых фраз. Единственной музыкой был сухой шелест сит, скрежет лопат о каменистую почву и порывы горячего ветра, гонявшего по лагерю мелкие вихри пыли. Девушки с самого начала старались работать наравне с парнями, заглушая внутреннюю усталость упрямством. Хуа Цзяи с решительным видом вгрызалась в песок лопатой, а Ван Юй, сдвинув брови от концентрации, аккуратно просеивала песок через специальное сито, вглядываясь в каждую песчинку в надежде найти хоть что-то. Но к полудню, когда солнце достигало зенита и начинало лить на землю расплавленный свинец, их силы неизбежно иссякали. Руки сами собой опускались, спина ныла от постоянного наклона, а в глазах плавали круги от яркого света и непривычной физической нагрузки. Они молча переводили дух, вытирая тыльной стороной ладони капли пота со лба, и с тихим вздохом снова брались за инструменты, понимая, что это — единственный путь к возможному открытию.       Хай Су Шань, словно тень, следовал за Ван Юй, используя любую возможность, чтобы сократить расстояние, что она так упорно выстраивала между ними. Заметив, как она с трудом тащит тяжелый таз с просеянным грунтом, он тут же бросался к ней:       — Дай я, — его голос звучал мягко и настойчиво.       Но Ван Юй лишь молча отшатывалась, ее пальцы белели от напряжения, впиваясь в ручки таза. Не говоря ни слова, она резко разворачивалась и шла в противоположную сторону, оставляя его с протянутой рукой и горечью в глазах.       Во время короткого перерыва, когда все жадно пили теплую воду из фляг, он подошел с бутылкой, которую специально приберег для нее.       — Юй-Юй, выпей. Ты почти ничего не пила с утра, — он пытался поймать ее взгляд, но она упорно смотрела куда-то вдаль, на линию горизонта, колеблющуюся в мареве.       — Не хочу, — ее ответ был коротким и обрубленным, как удар топора. Она встала и отошла к группе девушек, ее смех, прозвучавший через секунду, был нарочито громким и неестественным, специально для него.       Он пытался завести разговор о работе, о том, что могло скрываться в этом песчаном пласте — последняя тема, которая, как он надеялся, могла ее заинтересовать.       — Смотри, этот слой выглядит многообещающе. Может, сегодня нам повезет найти что-то стоящее, — говорил он, пытаясь идти рядом.       — Может, — односложно бросала она через плечо, не замедляя шаг. И затем, словно вспомнив о неотложном деле, решительно меняла маршрут, направляясь к профессору Сюю с каким-то вопросом или делая вид, что ей срочно нужно поправить растяжку палатки.       Ее обида была глубокой и молчаливой. Она не кричала, не упрекала, не устраивала сцен. Она просто возвела вокруг себя невидимую, но абсолютно непроницаемую стену из ледяного безразличия. И это ранило Су Шаня куда сильнее любых упреков. Каждое ее отворачивание, каждый односложный ответ, каждый быстрый шаг прочь от него — все это было безмолвным укором, который звучал в его голове громче любого крика. Он видел, как ее плечи напрягались, едва он приближался, как ее взгляд становился намеренно пустым, невидящим. И эта тихая, беспощадная вежливость была для него самой мучительной пыткой.       Лю Минь наблюдала за этими тщетными попытками из своего угла, и тонкая, ядовитая усмешка ползла в ее душе. Она видела, как Су Шань метнулся к Ван Юй с бутылкой воды, и как та отвернулась с ледяным безразличием. Видела, как он пытался заговорить, и как Ван Юй буквально физически отстранялась, всем видом показывая, что его присутствие ей в тягость.       «Напрасно стараешься, — мысленно обращалась она к Су Шаню, смакуя каждую его неудачу. — Бейся головой о ее ледяную стену. Ничего у тебя не выйдет».       Она успокаивала себя этой мыслью, как мантрой. Ван Юй не из тех, кто прощает. Она не станет снова связываться с человеком, который предал ее, да еще и с самой что ни на есть близкой подругой. Эта мысль согревала Лю Минь, придавая ей уверенности. Их союз с Су Шанем был разрушен бесповоротно, и теперь он был ее, Лю Минь, добычей. Пусть и не такой уж желанной, но добычей.       И был в этом болезненном танце Су Шаня и Ван Юй один момент, который Лю Минь ждала с особым сладострастием. Мгновение, когда он, не добившись ни взгляда, ни слова от своей бывшей, с поникшими плечами и растерянным видом поворачивался и шел к ней. Вот он идет. Шаги медленные, усталые. Он подходит, и его забота, его внимание, которые Ван Юй так яростно отвергала, теперь доставались ей, Лю Минь, словно нечто само собой разумеющееся.       — Жарко, — говорил он, протягивая ей ту самую бутылку воды, от которой отказалась Ван Юй.       — Спасибо, — сладко улыбалась Лю Минь, нарочито медленно отпивая, ловя его потерянный взгляд. Она брала его руку, притягивала к себе, заставляя обнять себя за плечи, демонстративно, на глазах у всей экспедиции, а главное — на глазах у Ван Юй.       И в эти секунды она тешила себя мыслью, что Ван Юй, отвернувшаяся к ним спиной, наверняка сжимает кулаки от боли. Что каждый ее смех, каждое ее нежное прикосновение к Су Шаню — это удар ножом в спину той, что когда-то считала его своим. Пусть Ван Юй играет в гордую и неприступную. А она, Лю Минь, будет наслаждаться тем, что осталось, смакуя эту маленькую, но такую важную для нее победу. Ведь в конечном счете, он сейчас здесь, с ней. Не с Ван Юй.       Эта маленькая победа, однако, имела привкус пепла. Обнимая Су Шаня, Лю Минь ловила на себе взгляды других студентов — не одобрительные, а скорее оценивающие, осуждающие. Шепотки за спиной стали привычным фоном. Но хуже всего было то, что даже в объятиях Су Шань оставался отсутствующим. Его тело было с ней, а взгляд бессознательно искал в лагере стройную фигурку в рабочей одежде, работающую лопатой наравне со всеми.       Однажды вечером, когда Ван Юй одна тащила ящик с инструментами, Лю Минь не выдержала. Подойдя вплотную, она прошипела так, чтобы слышала только она:       — Довольна? Устроила ему и себе этот спектакль? Ты думаешь, своими обиженными взглядами ты что-то докажешь?       Ван Юй остановилась. Медленно, с невероятным усилием поставила ящик на землю и повернулась. В ее глазах не было ни злобы, ни слез. Только усталое, ледяное презрение.       — Ты ошибаешься, Лю Минь, — ее голос был тихим и ровным, будто она констатировала научный факт. — Я не на него смотрю. Я на тебя смотрю. Мне интересно, сколько еще ты продержишься на этих крохах, которые он тебе бросает, когда уже не получает их от меня.       Она не стала ждать ответа. Подняла ящик и пошла прочь, оставив Лю Минь в одиночестве посреди лагеря, с гневом, кипевшим в груди, и с горьким осознанием, что та, возможно, права. Ее трофей был пустой оболочкой. И Ван Юй, со своей молчаливой обидой, была не побежденной стороной, а скорее судьей, вынесшим безмолвный, но неумолимый приговор.

***

      Прошло несколько дней. Дни слились в череду изматывающего монотонного труда: подъем затемно, дорога до раскопа в прохладные утренние часы, и долгие, жаркие часы работы под палящим солнцем. Сетка квадратов, аккуратно размеченная Лу Кайцзяном, была испещрена шурфами и траншеями. Грунт был многократно перекопан, перебран и просеян до состояния мелкого, почти стерильного песка.       И результат был удручающе нулевым.       Ни одного малейшего наконечника стрелы. Ни обломка керамики со следами орнамента. Ни кусочка шлака, указывающего на металлургическую деятельность. Ни даже четкого угля от кострища, который можно было бы отправить на радиоуглеродный анализ. Только камень, песок и однородный, безликий суглинок.       Это молчание земли больнее всего било по профессору Сюю. Он, уверенный в своих исторических выкладках, в анализе ландшафта и отчетах предыдущих разведок, был убежден, что они стоят на месте древней стоянки, если не полноценного поселения. Он ожидал, что земля буквально усыпана артефактами, что каждый удар лопаты будет обнажать пласты истории. А вместо этого — ничего. Пустота.       С каждым часом его настроение мрачнело. Он нервно расхаживал по периметру раскопа, то и дело останавливаясь у края очередной бесплодной траншеи. Он заставлял студентов перекапывать уже пройденные участки, вглядывался в стратиграфические разрезы, пытаясь найти хоть малейшую аномалию, хоть намек на культурный слой.       — Не может быть! — бормотал он себе под нос, сжимая в руках планшет с чистыми страницами полевого дневника. — Здесь должно что-то быть! Обязано! Проверьте еще раз квадрат Г-4! Просейте отвалы! — его голос срывался, в нем слышались нотки отчаяния и неподдельной боли.       Его уверенность, с которой он отстаивал это место перед скептически настроенным Лу Кайцзяном и сдержанным Мусуком, теперь оборачивалась против него. Он видел украдкой брошенные взгляды студентов — усталые, разочарованные, полные сомнений. И каждый такой взгляд был для него уколом. Он вложил в эту экспедицию не только академический интерес, но и часть своей репутации. А земля отвечала ему упрямым, гробовым молчанием.       Эта оглушительная тишина земли, это полное отсутствие следов начали подтачивать его уверенность изнутри, словно камень, точивший о камень. По ночам, в душной тишине своей палатки, профессор Сюй снова и снова вглядывался в потрескавшиеся фотокопии свитков, в изящные, но неумолимые строки, оставленные летописцем армии генерала Хо.       «…и пришли мы к подножию, что подобно голове верблюда, взирающей на закат…»       «Голова верблюда». Именно эта скала! Ее силуэт, если смотреть с севера, в лучах заходящего солнца был точь-в-точь как голова уставшего корабля пустыни. Локация была идентифицирована безупречно, в этом он был уверен. Но что, если он ошибся в интерпретации самого события? Что если летописец, описывая стоянку, на самом деле имел в виду не долговременный лагерь, а лишь краткий привал? Неужели несколько тысяч солдат прошли здесь, не оставив после себя ни сломанной пряжки, ни потерянного наконечника, ни одного брошенного разбитого котла?       Или… более тревожная мысль, которая заставляла его кровь стынуть в жилах: а что, если отсутствие более поздних записей — не случайность, уничтоженная временем? Что если здесь, у «Головы верблюда», с армией генерала Хо произошло нечто, что не позволило летописцу вести записи дальше? Не катастрофа ли это была? Столкновение, эпидемия, обвал… нечто, что уничтожило их так быстро и тотально, что даже материальных следов не осталось?       Он закрывал глаза, и перед ним вставали не величественные ряды воинов, разбивающих лагерь, а призраки в доспехах, молча проходящие сквозь песок, не оставляя ни следа, ни памяти. Может, он вел свою команду не к славе первооткрывателя, а на место древней, забытой трагедии, от которой сама земля старалась очиститься за тысячелетия, засыпав все песком забвения?       Однажды ночью, когда тревожные мысли не давали ему сомкнуть глаз, профессор Сюй вышел из палатки, кутаясь в легкую ветровку. Холодный воздух ночной пустыни, обжигающе ледяной после дневного зноя, облизал его лицо резким порывом ветра. И в этом ветре, помимо привычного свиста, был едва уловимый, но навязчивый звук — тонкий, скрипящий шепот песка, что надувался ему в уши, забивался в складки одежды. Он замер, вслушиваясь. И ему почудилось, что это не просто ветер. Словно на самой границе слуха, в такт его учащенному сердцебиению, из тьмы доносится что-то еще. Неясный, глухой грохот, похожий на лязг сотен медных доспехов. Призрачный топот тысяч ног, мерно ступающих по твердой земле. Шепот песка сливался в единый звук — шелест знамен, скрип повозок, невнятный гул голосов.       Он повернулся к темноте, туда, где простирался лагерь. И на миг, всего на миг, ему показалось, что он видит не звезды над барханами, а тусклые огни походных костров, отбрасывающие длинные, искаженные тени на песок. Армия генерала Хо. Не гордое войско, а изможденные, молчаливые призраки, бредущие сквозь время и пустоту. Они шли по его следу. Нет, они шли по следу своего собственного лагеря, того самого, что он тщетно искал все эти дни. Они маршировали прямо через его раскопы, не оставляя следов, потому что они и были вечным следом, отпечатком трагедии на скрижалях самой пустыни.       Профессор Сюй почувствовал, как по спине пробежала ледяная дрожь. Это была не археологическая интуиция. Это было знание, пришедшее из самой тьмы веков. Он стоял не на пустом месте. Он стоял на могиле. И молчание земли было не отсутствием ответа, а единственно возможным ответом — безмолвным криком, застывшим в песке на тысячелетия.       На следующее утро профессор Сюй Шен сам напоминал призрака, явившегося из своих ночных кошмаров. Темные, синюшные тени под глазами контрастировали с землистой бледностью кожи, а морщины, казалось, углубились за одну ночь, прорезав лицо глубокими бороздами усталости и беспокойства. Он двигался медленно, механически, словно каждое движение требовало невероятных усилий. В его глазах, обычно таких острых и полных огня, теперь читалась лишь пустота и тлеющая где-то в глубине тревога.       Он слишком много требовал от себя. Он всегда требовал. Каждая его экспедиция была попыткой вырвать у прошлого его тайны, доказать свою правоту, оставить имя в науке. И когда земля молчала, это молчание становилось для него личным оскорблением, неудачей, которая съедала его изнутри. Он ловил на себе взгляды студентов — уже не сомневающиеся, а скорее сочувствующие, и это было еще невыносимее. Он отчаянно не хотел выглядеть в их глазах тем самым чокнутым фанатиком, помешанным на местном «Святом Граале», готовым вести их через всю пустыню за миражом. Хотя, признаться самому себе, это было не так уж далеко от правды. Его азарт, его одержимость уже не раз грозили перейти грань здравого смысла.       Когда он молча подошел к импровизированному столу, где дымилась каша, и сел, не глядя ни на кого, Лу Кайцзян, наблюдавший за ним с первого дня, почувствовал холодок тревоги. Это была не просто усталость. Это было источение — того самого духа, что гнал их всех вперед. Заместитель подошел ближе, его обычно невозмутимое лицо выражало легкую озабоченность.       — Профессор, — начал он тихо, чтобы не слышали другие. — Вы неважно выглядите. Может, сегодня стоит сделать паузу? Дать людям отдохнуть, перепроверить карту, свериться с Мусуком? Солнце сегодня снова будет беспощадным.       Профессор Сюй медленно поднял на него взгляд, и в этой пустоте на мгновение мелькнула знакомая упрямая искра.       — Пауза? — его голос прозвучал хрипло. — Нет, Кайцзян. Мы не для того сюда приехали, чтобы отдыхать. Земля не будет ждать, пока мы восстановим силы.       И они продолжили.       Квадраты раскопа, как шахматные клетки, медленно, но верно отдалялись от лагеря, уползая к скалам, но не принося ничего, кроме новых порций безликого грунта. Лу Кайцзян, координируя работы, то и дело бросал на профессора Сюя короткие, оценивающие взгляды. Он смотрел на него с странной смесью тревоги и ожидания — будто в любой момент профессор мог вскочить с места и ринуться куда-то, дико крича «Эврика!», указывая на едва заметный бугорок. Но профессор лишь молча сидел на складном стуле в тени, уставившись в одну точку на карте, или бесцельно бродил по периметру, заложив руки за спину.       В один из таких вечеров, пока студенты у костра тихо перешептывались, Лу Кайцзян снова разложил перед собой карту и конспекты профессора. Его пальцы водили по линиям, обозначавшим караванные пути двухтысячелетней давности, его глаза перечитывали отрывочные строчки из хроник. И чем дольше он вглядывался, тем сильнее сжимался холодный комок в его желудке.       Он не хотел признавать это вслух, даже самому себе, но по сути они искали иголку в стоге сена. Огромном, древнем, безжалостном стоге. Ни точных дат. Ни точного количества человек в той армии. Ни малейшего понятия о том, что они везли — оружие, дань, послание императору? Лишь скупое упоминание: «были здесь». И туманная, зловещая приписка: «задержались», которая с легкостью могла означать «пропали».       Пустыня — край суровый и безразличный. Она не хранит тайн, она их поглощает. И никогда не знаешь, что она тебе преподнесет — сокровище или очередную порцию горького разочарования, приправленного песчаным ветром.       В то же время у костра студенты отдыхали, вытянув ноги и разминая затекшие спины. Воздух был наполнен усталым, но мирным гулом. После того разговора с Ван Юй, Лю Минь пребывала в странном состоянии. Не обращать внимание на чужие осуждающие взгляды было ей не впервой, да и сбежать сейчас было попросту некуда — только в объятия бескрайней и равнодушной пустыни.       Мысль о том, чтобы продолжить портить репутацию Ван Юй, подбрасывая новые сплетни — мол, видела ее у русла с заместителем Лу, или что после того шутливого поцелуя в лоб Чжан Шуань ей прохода не дает, — казалась ей откровенно скучной и бесперспективной. Игра была в открытую, и Ван Юй держалась с ледяным достоинством, которое лишь подчеркивало ее собственную нервозность.       Куда интереснее оказалась новая, неожиданно всплывшая тема для лагерных пересудов: по ночам кто-то регулярно шастал из одной палатки в другую. Девушки, у которых еще оставались силы на сплетни, у костра с азартом сыщиков обсуждали эти ночные похождения, пытаясь вычислить парочку. Особенно интригующим и пикантным было предположение, что это не девушка к парню бегает (или наоборот), а парень к парню. Правда, даже в такое экстравагантное развитие событий верилось с трудом в этой суровой обстановке.       Слушая их приглушенную, возбужденную болтовню и млея от того, как Хай Су Шань вполне по-дружески, но с долей собственничества разминал ей плечи, Лю Минь скользнула взглядом в сторону заместителя Лу. Тот, отгороженный от их беззаботного мирка стеной серьезности, что-то сверял по нескольким картам, разложенным на ящике, кивал на негромкое бормотание Мусука и что-то переспрашивал у профессора Сюя. Профессор, выглядевший выжатым, но собранным, пальцем указывал на одну из точек на карте.       И тут в голове Лю Минь, отточенной на интригах и поиске выгоды, начал зреть план. Смутный, рискованный, но блестящий в своей потенциальной эффективности. Что, если эти ночные визиты — не просто студенческие шалости? Что, если они связаны с настоящей тайной? С тем, что ищут профессор и Лу Кайцзян? И что, если она, Лю Минь, сможет это узнать первой? Не чтобы донести или испортить кому-то жизнь — это было бы мелко. А чтобы получить рычаг. Рычаг влияния, усталость от безуспешных поисков делала профессора и его заместителя уязвимыми, а неофициальная информация могла стать самой ценной валютой.       Но для начала нужно было укрепить свою позицию и окончательно устранить главную помеху. Ее губы тронула едва заметная, хитрая улыбка. Она прижалась спиной к ладоням Су Шаня, давая ему понять, что все хорошо, но ее мысли были уже далеко — в темноте пустыни, где шептался песок и таились чужие секреты, которые можно было обратить против их владельцев.       И этой же глубокой ночью, когда лагерь погрузился в сон, а единственным звуком было потрескивание остывающих углей в костре, из своей палатки бесшумно выскользнула Лю Минь. В руке она сжимала свернутую в трубку карту — план раскопок с отмеченным на завтра квадратом, которую днем профессор Сюй по рассеянности оставил у костра на планшетке.       Ее сердце бешено колотилось. План был прост и жесток: подбросить карту в рюкзак Ван Юй. Утром, когда профессор хватится, ее «случайно» найдут среди вещей Юй-Юй. Обвинения в безответственности, намеки на то, что «ей не до работы, она с бывшим выясняет отношения»… Этого будет достаточно, чтобы подорвать доверие профессора и выставить Ван Юй в дурном свете перед всей экспедицией. Это был первый шаг к тому, чтобы расчистить себе пространство для маневра и будущих, более тонких интриг. Лю Минь пригнулась у палатки, где спали девушки. Она на мгновение заколебалась, но обида и ревность были сильнее. Быстро расстегнув молнию на рюкзаке Ван Юй, она сунула внутрь сверток.       Однако Лю Минь, увлеченная своей местью, не учла одного — в эту ночь дежурила Хуа Цзяи. Та не могла уснуть и, сидя у догорающего костра, проверяла отснятые за день фотографии на своей камере. Услышав подозрительный шорох, она инстинктивно подняла объектив и навела его на движение у палаток. Через ночной режим камеры она увидела четкий силуэт Лю Минь, проделывающей что-то с рюкзаком Ван Юй. Сердце Хуа Цзяи екнуло. Она не видела, что именно было подброшено, но сам факт ночной возни у чужих вещей был более чем подозрительным. Внезапно с другой стороны палаток послышались мягкие, но уверенные шаги. Хуа Цзяи вздрогнула и опустила камеру, как школьница, пойманная за подсказками. Из тени вышел Лу Кайцзян, его высокая фигура казалась еще более внушительной в ночной темноте, подсвеченная дрожащим светом углей.       — Не спится? — его голос прозвучал тихо, без упрека, скорее с легким любопытством. Хуа Цзяи почувствовала, как жар разливается по щекам. Она потупила взгляд, смущенно теребя объектив камеры.       — Я… просто проверяла снимки, — пробормотала она, а затем, вспомнив о главном, резко подняла на него глаза и понизила голос до шепота. — Лу-дагэ… я только что видела…       Он поднял руку, мягко прерывая ее. Его взгляд скользнул в сторону быстро мелькнувшей тени, скрывшейся за палаткой — это Лю Минь успела ретироваться.       — Я знаю, — так же тихо ответил он, делая шаг вперед, сокращая дистанцию до интимной. — Я видел. И я видел, как ты следила за ней в объектив. Очень сосредоточенно.       Его губы тронула едва заметная, но от этого не менее обжигающая улыбка. В свете костра его обычно строгие глаза смягчились, в них плясали золотые блики, и в их глубине читалось явное одобрение. Он сделал еще шаг ближе, и Хуа Цзяи почувствовала, как учащенно забилось ее сердце, а по спине пробежали мурашки. Он смотрел на нее — на ее смущенное, раскрасневшееся личико, на большие, полные тревоги и чего-то еще глаза — с таким пристальным, пожирающим интересом, с каким не смотрел еще ни на кого.       — Ты очень внимательная, Цзяи, — произнес он, и ее имя в его низком, чуть хрипловатом от ночной прохлады голосе прозвучало как нежная, но властная ласка. Он наклонился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло. — И очень тихая. Настоящий ночной дозор. Мне нравится эта твоя… бдительность.       Его дыхание коснулось ее щеки, заставив сердце бешено колотиться в груди.       — Знаешь, — продолжил он, почти шепотом, глядя ей в глаза с опасной нежностью, — обычно нарушителей порядка я отчитываю. Но в твоем случае… мне скорее хочется сказать «спасибо». Или может… предложить тебе дежурить со мной почаще.       Он не прикасался к ней, но все его существо, его близость, его голос создавали невидимое, но прочное силовое поле, из которого ей не хотелось вырываться. Хуа Цзяи застыла, не в силах вымолвить ни слова, полностью во власти его внезапного и оглушительного натиска. Она не нашлась что ответить, лишь густо покраснела еще сильнее, чувствуя себя совершенно глупо и в то же время пьянея от его внимания. В эту секунду он видел не просто студентку, а женщину — немного испуганную, но невероятно притягательную в своем ночном бдении.       Лу Кайцзян наклонился чуть ближе, его плечо почти касалось ее плеча.       — Может, в следующую ночь? — томно произнес он, и его пальцы едва заметно скользнули по ее разгоряченной щеке, подбирая выбившуюся прядь волос. — Когда все уснут… мы могли бы… обсудить наши дальнейшие наблюдения. Без свидетелей.       Он позволил невесомому прикосновению задержаться на мгновение дольше приличий, затем медленно выпрямился. Но его взгляд продолжал держать ее в плену — темный, многообещающий, пахнущий ночной пустыней и запретной свободой.       — А теперь иди спать, Цзяи, — его голос снова стал низким и властным, но в нем теперь звучала неприкрытая нежность. — Утро будет… интересным.       С этими словами он развернулся и растворился в ночи, оставив ее одну с бешено стучащим сердцем, пылающими щеками и сладким, тревожным предвкушением следующей ночи.       Хуа Цзяи не в силах вымолвить ни слова, развернулась и почти побежала к своей палатке на дрожащих, ватных ногах. Ее щеки пылали, а в ушах стоял оглушительный звон. Она никак не ожидала, что этот всегда серьезный, властный мужчина, чье слово в экспедиции — закон, окажется еще и таким… искусителем. Каждое его слово, каждый взгляд были пропитаны опасной нежностью и обещанием чего-то большего.       Она бесшумно юркнула внутрь, задернула полог и, скинув обувь, забиралась в спальный мешок. Тело ее все еще трепетало от адреналина и чего-то другого, сладкого и тревожного. Внизу живота тепло и тянуще заныло смутное, но настойчивое предвкушение, словно в детстве под Новый год, когда знаешь, что тебе точно подарят красный конверт, до которого осталось лишь дотронуться. И этим подарком была следующая ночь. Она прижала ладони к горящим щекам, пытаясь унять дрожь, и закрыла глаза, чтобы в полной темноте снова и снова пережить каждый его взгляд, каждое слово.