Глава 14

      — Всё, всё, свободны! — профессор Сюй, похожий на вспорхнувшую птицу, буквально выпроваживал студентов из палатки, нетерпеливо размахивая руками, словно отгонял назойливых мух. Его глаза горели одержимым блеском, а пальцы уже судорожно тянулись к лупе и кисточкам, лежавшим на столе. Казалось, еще мгновение — и он физически не сможет сдерживать нетерпение.       Ван Юй, всё еще находясь под впечатлением от работы с артефактами и от близости с Чжан Сяо Бином, не удержалась и, уже стоя в проеме палатки, обернулась, чтобы высказать последнюю мысль:       — Профессор, я внимательно рассмотрела этот бронзовый фрагмент, — голос ее звучал взволнованно, но уверенно. — И форма, и состав металла, на мой взгляд, характерны для эпохи поздней Хань. Но самое интересное… — она сделала небольшое драматическое паузу, — на нем явственно проступает гравировка. Узор очень напоминает стилизованных хищных птиц — такой мотив часто встречался в искусстве кочевых племен, соседствовавших с империей. Вполне возможно, что это не просто фрагмент, а часть богато украшенной пряжки, принадлежавшей знатному воину.       Профессор Сюй выслушал ее, но его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, на воображаемые карты и артефакты.       — Да-да, очень мило, ваши предположения о поздней Хань и кочевниках, — пробормотал он, фактически не слыша ее, и сделал прогоняющий жест рукой. — Очень интересные догадки, но сейчас мне нужна абсолютная концентрация!       Он не слушал даже Лу Кайцзяна, который, придержав полог, попытался было вставить что-то деловое о протоколе описания. Профессор просто указал ему на дверь выразительным, почти отчаянным взглядом. Заместитель лишь развел руками с легкой, понимающей улыбкой и вышел вслед за молодежью, пропуская Ван Юй вперед.       Дверной полог захлопнулся, оставив профессора наедине с его «игрушками», словно он ребенок, получивший желанный подарок от Санты. Снаружи молодых людей пронзил пронзительный, почти ледяной порыв ночного ветра, которого они совсем не чувствовали в душной, наполненной запахом пыли и химикатов палатке. Резкий перепад заставил Ван Юй вздрогнуть всем телом, но внутренний жар, пылавший в ее ушах и щеках, никуда не ушел. Напротив, он, казалось, разгорелся еще сильнее, столкнувшись с прохладой. Этот жар подпитывался одной навязчивой, пьянящей и пугающей мыслью, что кружилась в голове: «А что было бы, если бы нас не прервали? Если бы дверь не открылась?»       Она украдкой, будто крадя что-то, скользнула взглядом по профилю Чжан Сяо Бина, освещенному отблесками далекого костра. И в ее воображении, вопреки всей ее воле, на мгновение вспыхнул совсем не невинный образ: его страстный, требовательный поцелуй, который мог бы стереть все границы, все условности. Она почти физически ощутила призрачное прикосновение его губ к своим, и это чувство было таким ярким, что у нее перехватило дыхание. Смущенно, почти с испугом, она потупила взгляд, сжимая руки в кулаки, чтобы пальцы не дрожали.       Чжан Сяо Бин, наблюдая за ее задумчивым и слегка смущенным видом, почувствовал, как в груди щемит. Неловкость сковала его. «Наверняка она думает об артефактах, — с горькой иронией подумал он. — О хронологии, о том, к какому именно племени принадлежал этот воин… О чем угодно, только не о том глупом, моменте между нами». Резкий, холодный укол обиды пронзил его, но он тут же, с привычной силой воли, отогнал его прочь, заставив себя выдохнуть. «В конце концов, симпатия могла быть только с моей стороны. Случайное касание, ничего более. И требовать взаимности, строить иллюзии — глупо и самонадеянно». Хотя ему отчаянно, до боли в сердце, хотелось верить, что та внезапная, теплая и трепетная искра, что пробежала между ними, была взаимной.       — Может… пойдем к костру? — предложил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и обыденно, хотя внутри все сжималось в комок. — Посидим с ребятами. Холодно ведь.       Ван Юй лишь молча кивнула, не доверяя своему голосу, чувствуя, как комок подкатывает к горлу, и они пошли вместе по холодному песку, унося с собой бурю невысказанных чувств и вопросов, на которые у темной, безмолвной пустыни не было ответов.       Они вышли к костру вместе — два силуэта, слившиеся в одном порыве ветра, и это не укрылось от зоркого, ревнивого взгляда Лю Минь. Та сидела чуть поодаль, на самом краю круга света, и тут же нахмурилась, увидев их возвращение в таком составе. Ее пальцы, холодные от напряжения, слепо начали искать руку Хай Су Шаня, нашли его ладонь и сжали с необъяснимой, почти болезненной силой, впиваясь ногтями в его кожу, словно пытаясь таким образом вернуть его внимание, приковать его к себе.       Она подняла на него взгляд, ожидая найти отражение собственного раздражения, готовое сочувствие или хотя бы понимание. Но его взгляд был прикован к ним. Хай Су Шань смотрел на Ван Юй и Чжан Сяо Бина, и его глаза, обычно такие мягкие, когда он смотрел на нее, теперь сузились, став жесткими и оценивающими. Он заметил подозрительно малое, почти интимное расстояние между их плечами, в котором читалось столько невысказанного, когда те усаживались на сложенную попону. Пальцы Лю Минь с новой силой впились в его ладонь, но он, казалось, даже не заметил этого, не почувствовал ее боли и гнева. Он был полностью поглощен тихой сценой у костра, и его отстраненность ранила Лю Минь острее любого слова.       «Ван Юй, как ты можешь быть такой жадной?» — пронеслось в голове у Лю Минь, и эта мысль жгла изнутри, словно раскаленный уголь. — «Тебе мало красть внимание заучки Чжана и заместителя Лу, ты все равно пытаешься привлечь внимание Су Шаня?! Неужели тебе обязательно нужно всё и сразу?»       Горький комок подкатил к горлу, сдавив дыхание. Нервно, почти судорожно выдохнув, она резко схватила Су Шаня за воротник его просторной кофты и грубо потянула к себе, находя его губы своими в порывистом, почти отчаянном поцелуе. В нем не было нежности — лишь вызов, попытка пометить территорию, доказать себе и всем окружающим, что он — ее, а не чей-то еще.       Сидящие рядом студенты, застигнутые врасплох, тихо заулюлюкали, кто-то смущенно засвистел. Но Лю Минь почти не слышала их. Краем глаза она следила за Ван Юй, жаждая увидеть на ее лице хоть тень обиды, досады, ревности — чего угодно, что подтвердило бы ее маленькую победу.       Но той было все равно. Абсолютно. Ван Юй даже не повернула голову в их сторону. Она была полностью поглощена тихой, сосредоточенной беседой с Чжан Сяо Бином. Они склонились над песком, и Ван Юй что-то старательно выводила тонкой палочкой, а он внимательно следил за движениями ее руки, его лицо было серьезным и заинтересованным. Они существовали в своем собственном мирке, отгороженные от всей этой драмы стеной взаимного понимания и какого-то спокойного, естественного внимания друг к другу.       Костер посреди лагеря археологов плясал, словно живой. Язычки пламени, ярко-оранжевые и почти белые в сердцевине, яростно вспарывали прохладный ночной воздух, рассыпая вокруг мириады искр. Дым, густой и пахнущий травами, тяжелыми клубами поднимался ввысь, растворяясь в бархатной черноте пустынного неба, усеянного бесчисленными бриллиантовыми звездами.       Вскоре усталость взяла свое, и студенты один за другим потянулись к своим палаткам, оставляя у огня лишь тишину и потрескивание углей. Остались только Лу Кайцзян, негромко беседующий с Мусуком, и темная тень, застенчиво прячущаяся за углом палатки и украдкой поглядывающая на первого.       Янтарный, как у старого волка, взгляд монгола выхватил в темноте знакомую фигурку. Его глаза скользнули от нее к собеседнику, и он, едва заметно кивнув, промолвил:       — Небо хорошее. Ветра нет. Завтра будет легко копать.       С этими словами он развернулся и неспешной, твердой походкой направился к своей юрте.       Лу Кайцзян пожелал ему спокойной ночи и выдохнул маленькое облачко пара, которое тут же растворилось в темноте. Температура ночью падала ощутимо. Он услышал, как тихо шелестит песок под чьими-то неуверенными шагами, и, не оборачиваясь, похлопал ладонью по месту на бревне рядом с собой. Фигурка в темноте замерла. Затем, нерешительно, она приблизилась и опустилась на сложенную попону, протянув к огню замерзшие руки.       — Почему ты не спишь? — спросил Лу Кайцзян, глядя на звездное небо над головой, будто разговаривая с созвездиями.       — Вы сказали, что мы встретимся этой ночью… — смущенно пробормотала Хуа Цзяи, уставившись на свои пальцы, окрашенные в оранжевый свет. — Я ждала, когда все разойдутся.       — Да, — его голос прозвучал тихо и значительно. — Я тоже ждал ночи.       Легкая, едва уловимая улыбка коснулась его губ, но девушка, не поднимавшая на него глаз, не видела ее.       — Но прежде чем мы… поговорим, я хотел бы у тебя спросить насчет студентов Лю и Хай. Что они за люди?       Хуа Цзяи нахмурилась. Ей стало не по себе. Она не то чтобы ненавидела сплетни, но теперь чувствовала себя невольной участницей чего-то подобного.       — Я знаю их плохо, — начала она осторожно. — Только по слухам. И вообще, вся эта ситуация с Лю Минь, Хай Су Шанем и Ван Юй, по идее, уже давно исчерпана. Ван Юй эти распри не нужны, она хорошо справляется, — с жаром принялась она защищать подругу.       — Но вот почему Лю Минь так себя продолжает вести, я не понимаю. Хай Су Шань… он симпатичный, но туповат. Знаю, что на учебе он выезжал за счет Юй-Юй и пользовался ее знаниями и расположением. С Лю Минь у него этого не выйдет, она в рейтинге студентов курса археологии даже в десятку не входит, хотя делает вид, что она умнее всех.       — Будем наблюдать дальше, — заключил Лу Кайцзян. — Мне не нравится напряженная атмосфера в коллективе.       Он повернулся к Цзяи, и его взгляд стал пристальным, изучающим.       — Маленький дозорный, ты чего?       Он увидел, как она надула губки, уставившись на костер, будто огонь был в чем-то виноват.       — Я думала, что мы поговорим о чем-то более интересном, чем эти двое, — пробормотала Хуа Цзяи, нервно поглаживая объектив своей камеры. Лу Кайцзяну она в эту секунду показалась невероятно милой в этой своей детской обиде.       — А я разве сказал, что мы закончили? — его голос прозвучал низко и чуть хрипло. Он слегка наклонился к ней, и теперь его плечо почти касалось ее плеча. Тепло, исходящее от него, было куда ощутимее тепла костра.       — Что, по-твоему, интереснее? — тихо спросил он, и его дыхание коснулось ее щеки, заставив крошечные волоски на руках встать дыбом. Хуа Цзяи сглотнула, чувствуя, как по всему телу разливается странная, сладкая слабость. Ее пальцы забыли о камере и бессознательно сомкнулись на грубой ткани его куртки, будто ища опоры.       — Я… я не знаю, — прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим, приглушенным желанием, о котором она боялась даже подумать. — Может… о звездах? О том, что вы искали сегодня днем… Или…       Ее слова замерли, когда он медленно, давая ей время отстраниться, провел большим пальцем по ее запястью, обнаженному между рукавом и перчаткой. Это было мимолетное, почти невесомое прикосновение, но оно прожигало кожу как раскаленный металл.       — Или? — настаивал он, его губы оказались так близко к ее уху, что она почувствовала их движение больше, чем услышала слово.       Взгляд Хуа Цзяи упал на его рот, на едва заметную суровую складку в уголке, которая сейчас смягчилась. Ей внезапно, до головокружения, захотелось прикоснуться к ней, почувствовать ее текстуру. Она залилась румянцем, осознав направление своих мыслей.       — Я… я забыла, — выдохнула она, и ее дыхание сплелось с его в маленькое облачко в холодном воздухе. Расстояние между ними стало невыносимым и в то же время единственно возможным состоянием во всей вселенной.       Лу Кайцзян замер, его темные глаза, отражавшие костер, изучали ее раскрасневшееся лицо, полуоткрытые губы. В его взгляде читалось не только любопытство, но и признание. Признание в том, что эта тихая, внимательная девушка с камерой будила в нем нечто большее, чем просто профессиональный интерес.       — Может, и к лучшему, что забыла, — его голос прозвучал как ласковый шепот, полный обещания. — Иногда самые интересные вещи начинаются с тишины.       Лу Кайцзян не отодвинулся. Казалось, пространство между ними сжалось, стало плотным и звучным, как натянутая струна.       — Тишина… — повторил он, и это слово вибрировало в ночном воздухе. — В ней слышно многое. Например, как бьется сердце.       Он не спрашивал, чье. Они оба знали. Сердце Хуа Цзяи колотилось так громко, что, казалось, оглушало всю пустыню. Его большой палец снова провел по ее запястью, на этот раз медленнее, ощущая под кожей бешеный пульс. Это было уже не случайное прикосновение, а преднамеренное, пограничное.       — Боишься? — прошептал он, его губы почти касались ее виска.       Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Страх был, но его затмевало другое — жгучее, всепоглощающее любопытство и желание. Желание узнать, каков он на вкус. Каково это — сдаться этой силе, что исходила от него.       Он видел ее внутреннюю борьбу, видел, как ее зрачки расширились, поглощая отблески пламени. Его рука скользнула с запястья на ее ладонь, их пальцы сплелись сами собой.       — Я тоже ждал, — признался он, и в его голосе впервые прозвучала уязвимость, спрятанная под слоем уверенности. — Ждал, когда стихнут голоса. Когда останемся только мы, костер и эти бесконечные звезды.       Он наклонился еще чуть-чуть. Теперь до ее губ оставались сантиметры. Дыхание Хуа Цзяи перехватило. Все внутри нее замерло в сладком, мучительном ожидании. Она закрыла глаза, инстинктивно поднимая подбородок, отдаваясь течению, что было сильнее ее.       Их первый поцелуй был не страстным натиском, а вопросом, едва слышным прикосновением. Он был прохладным от ночного воздуха и в то же время обжигающе теплым изнутри. Это было мимолетное прикосновение, которое длилось целую вечность, растворяя в себе все — холод, усталость, посторонние мысли. Остался только вкус его губ, запах дыма и кожи, и оглушительная тишина, наполненная теперь новым, незнакомым смыслом.       Они отстранились, тяжело дыша, словно только что пробежали марафон по раскаленным барханам. Воздух между ними все еще трепетал от случившегося. Лу Кайцзян медленно выдохнул, его взгляд, обычно такой собранный, сейчас был затуманенным и мягким.       — Я провожу тебя, — произнес он тихо, и это прозвучало не как предложение, а как констатация факта.       Они шли к ее палатке в густеющей ночи, и их плечи изредка соприкасались, и каждый раз от этого прикосновения по спине Хуа Цзяи бежали мурашки. У самого входа он остановился, и она уже было приготовилась проскользнуть внутрь, но он снова наклонился. Его губы мягко прикоснулись к ее лбу. Этот поцелуй был нежным, но в нем чувствовалось что-то большее — немое обещание продолжения.       — Спокойной ночи, Цзяи.       — Спокойной ночи… Кайцзян-гэ.

***

      На следующее утро лагерь разбудил не привычный бодрый голос Лу Кайцзяна, объявлявший подъем, а нетерпеливое и громкое бормотание профессора Сюя. Ученый, не сомкнувший глаз и всю ночь просидевший над находками, буквально горел от нетерпения. Ему нестерпимо хотелось поскорее вернуться к раскопкам и отыскать еще что-то столь же ценное, а может, и более значимое. В его воспаленном воображении каждый сантиметр песка скрывал новую сенсацию.       Он поднял лагерь на целых полчаса раньше обычного, бесцеремонно разбудив студентов громкими возгласами и стуком по каркасам палаток. Надо ли говорить, как «обрадовались» этому студенты? Они выползали из спальников с заспанными, помятыми лицами, с красными от недосыпа глазами. Воздух огласился негромким, но единодушным стоном, сдержанным зевком и парой не слишком громких, но выразительных ругательств, приглушенно прозвучавших из одной из палаток.       Утро было по-пустынному холодным. Ночной морозец еще цеплялся за землю, и студенты, ежась и кутаясь в куртки, нехотя потянулись умываться к большому резервуару с водой. Воздух наполнился звуками утреннего ритуала: плесканием ледяной воды, сдержанными вскриками от ее холода, сонным бормотанием и отрывистыми фразами, которые никто не был готов воспринимать всерьез в такой ранний час. Лица были бледными, движения — замедленными. Даже самые сознательные из них в такую рань с трудом соображали, что происходит.       И тут, в этой утренней расслабленной, почти сонной атмосфере, словно холодный нож, разрезающий масло, прозвучал сладкий, но откровенно ядовитый голос Лю Минь. Она стояла рядом с Хай Су Шанем и с притворным участием смотрела на Ван Юй, собиравшуюся умыться.       — Юй-Юй, милая, — начала она, нарочито громко, чтобы слышали все вокруг, — Ты так… плохо выглядишь сегодня утром. Просто ужас. — Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание окружающих. — Не переживай так из-за нас с Су Шанем, а? Вы же просто не сошлись характерами, так бывает. Ничего страшного, правда!       Ее цель была кристально ясна: нанести удар под дых, спровоцировать эмоциональный срыв. Изобразить себя зрелой, понимающей, великодушной, а Ван Юй — истеричной, зацикленной на прошлом, неспособной отпустить ситуацию.       У Ван Юй, и правда бледной и уставшей после ночи, полной мысленных скачек — от странного, трепетного поведения Чжан Сяо Бина до возможных трактовок орнамента на вчерашней бронзовой находке, — от этой наглой лжи дернулся уголок глаза. Она почувствовала, как по спине разливается жар унижения и гнева. Вся ее недавняя решимость сохранять олимпийское спокойствие, все ее обещания себе не опускаться до их уровня — рухнули в одно мгновение, сметенные наглым искажением правды.       — Хватит нести этот бред! — резко, почти выкрикнула она, и ее голос, обычно такой мягкий, дрогнул и сорвался на высокой ноте от неконтролируемого гнева. Она сделала шаг вперед, сжимая в руке полотенце так, что костяшки пальцев побелели. — Ты прекрасно знаешь, что все было не так! И хватит строить из себя святую, раздающую советы и прощение!       Тишина, повисшая вокруг, стала оглушительной. Сонливость как рукой сняло. Все замерли, наблюдая за разворачивающимся спектаклем. План Лю Минь сработал — Ван Юй потеряла лицо «спокойной» девушки. Теперь она была просто раненым, взволнованным человеком, выкрикивающим обвинения. А Лю Минь лишь притворно вздохнула, с выражением кроткого страдания на лице, всем своим видом показывая: «Ну вот, я же пыталась быть доброй, но она не в себе».       И тут, прежде чем Лю Минь смогла извлечь выгоду из своей маленькой победы, вмешалась Хуа Цзяи. Она резко шагнула вперед, встав между двумя девушками. Ее лицо оставалось невозмутимым, почти каменным, но глаза… ее темные глаза метали молнии, и в них читалась такая холодная ярость, что у нескольких стоящих рядом студентов по спине пробежали мурашки.       — Лю Минь, — ее голос прозвучал тихо, но с такой отчетливой, ледяной четкостью, что каждое слово врезалось в утренний воздух, как стальное лезвие. — Если тебе так неймется выносить сор из избы и играть в дешевые драмы, сделай это где-нибудь в стороне. В палатке, за барханами — не важно. Но только подальше от нормальных людей. — Она сделала крошечную, но выразительную паузу, окидывая Лю Минь презрительным взглядом с головы до ног. — Слушать тебя — это как пытаться умыться песком. Никакой пользы, одно раздражение.       Затем она плавно развернулась к Ван Юй, и ее выражение лица мгновенно смягчилось, голос стал теплее и тверже.       — А-Юй, хватит тут стоять. Пошли завтракать. Нам еще работать, а не слушать, как некоторые безнадежно портят воздух без всякой на то причины.       Лю Минь осталась стоять с глупо открытым ртом. Ее сладкая, ядовитая улыбка медленно сползла с лица, сменяясь растерянностью, а затем и злобной досадой. Она приготовилась к слезам Ван Юй, к ее оправданиям, к чему-то, что можно было бы парировать и использовать. Но она не была готова к этому — к холодному, публичному и абсолютному уничтожению ее сценария. Ее маленький спектакль, стоически выстроенный, провалился в одно мгновение, обернувшись против нее самой и выставив ее перед всеми не великодушной «победительницей», а вульгарной склочницей. Даже Хай Су Шань, стоявший рядом, отступил на шаг, глядя на нее с новым, неприятным удивлением.       — Минь-Минь, ну чего ты… в самом деле… — неловко почесывая макушку, пробормотал Су Шань. Лю Минь смерила его взглядом и нервно развернулась к полевой кухне.       Студенты, формально взбодренные утренней стычкой, но физически все еще прикованные к земле тяжкими путами сна, после быстрого, почти механического завтрака похватали затертые лопаты, погнутые совки и прочий заскорузлый скарб, с которым неразлучно работали уже неделю, и безрадостной процессией поплелись за профессором Сюем, чье нетерпение било через край. Даже методично копая и просеивая песок, сонливость никуда не девалась, витая тяжелым туманом в сознании. А колючий, не успевший прогреться ветерок лишь сильнее замораживал окончательно не проснувшиеся тела и души.       — Надо было кофейных зерен захватить, пожевать хотя бы, — с тоской пробормотал Чжан Шуань, с завистью глядя на пустой горизонт.       Соседний хмык прозвучал на удивление сочувственно — низкий, резкий, рожденный где-то в глубине груди и вырвавшийся наружу вместе с клубящимся на холодном воздухе паром. Подняв голову, Шуань увидел в соседней траншее Лу Кайцзяна. Тот стоял, опершись на лопату, как на посох, всем телом выражая глухую усталость. Лицо его окаменело в маске глубочайшего, копившегося годами раздражения, которое пропитало каждый жесткий уголок плотно сжатых губ.       Его, видимо, до самого предела измотали эти бодрящие, фальшиво-восторженные и абсолютно ни к чему не обязывающие возгласы профессора, раздававшиеся с безопасного расстояния. Профессор, не прикоснувшийся к лопате с первого дня, предпочитавший указывать перстом, а не работать локтем. Как, впрочем, было и во всех прошлых экспедициях — один и тот же утомительный спектакль.       В памяти Лу Кайцзяна, как укор, всплыл образ его предшественника, профессора Чжэна. Тот был из другой породы. Он не руководил — он вгрызался в грунт плечом к плечу со студентами, и его спина, мокрая от пота, была лучшим стимулом, чем любые слова. С ним было приятно работать, он горел самой наукой, ценил пытливые умы студентов и душу самой кафедры, а не только ослепительный, но холодный блеск собственного имени в академических кругах.       И сейчас, глядя на фигуру профессора Сюя, Лу Кайцзян чувствовал не зависть. Нет. Это была глубокая, выхолащивающая душу профессиональная усталость, похожая на чувство родителя, доведенного до белого каления постоянными, беспочвенными капризами ребенка — то ему срочно нужен щенок, то через пять минут уже лошадка, причем самая лучшая. И ведь этот самый «ребенок» с легкостью возглавлял комиссии и блистал на международных конференциях, сыпля громкими терминами. Знал ли кто-нибудь из восхищенной публики, что все его блистательные, отточенные речи — от вступительного слова до громких выводов — от начала до конца рождались из-под пера Лу Кайцзяна? И что за эту невидимую миру услугу его держали при профессоре на коротком, унизительном поводке, искусно блокируя любые попытки продвинуться в профессиональной среде и стать, наконец, самостоятельной, уважаемой величиной, а не вечным теневым игроком. Горечь от этой мысли была старой, знакомой, как вкус пыли на губах, и такой же сухой.       Глухо выдохнув, мужчина выпрямил спину. Уперев лопату в песок, он окинул взглядом студентов. Энтузиазма не прибавилось, но работали молча и методично. «Надо бы еще проверить, сколько осталось провизии, — пронеслось в голове у заместителя Лу. — И послать кого-то с Мусуком в деревню за пополнением запасов». Его взгляд скользнул по бескрайним барханам и невольно остановился на ярком пятне неподалеку — синем платке, повязанном на голове у Хуа Цзяи. Девушка умудрялась между точными взмахами лопаты, выскребая песок, оживленно о чем-то болтать с Ван Юй. Уголки его губ дрогнули в почти незаметной улыбке.       — Эй, Чжан-гэ, — раздался рядом приглушенный, но на удивление отчетливый шепот Чжан Шуаня. Правда, в его исполнении шепот был громче обычного разговора. — А чего это ты вчера так поздно к костру пожаловал, а? Да еще и в компании с Ван Юй.       — Завались, Шуань, — немедленно прозвучал сбоку сухой ответ. — Иначе я тебе песка в рот насыплю, чтоб не болтал ерунду.       — Да что сразу песка в рот? — надулся парень, но вдруг реально понизил голос до конспиративного шепота. — Я же как друг интересуюсь, переживаю! Ну правда, вы там с Ван Юй правда только артефакты… рассматривали?       Чжан Сяо Бин резко выпрямился, будто его ударило током. Движение было таким порывистым, что комья песка с лопаты осыпались обратно в яму. Он замер, сжимая черенок так, что пальцы побелели. Со стороны могло показаться, что его пробила волна гнева или острого раздражения от бесцеремонного вопроса.       Но это была не ярость. Это было нечто иное, более сокровенное и смущающее. Внутри у него все перевернулось, а в висках застучала кровь, горячая и быстрая. И самый красноречивый свидетель — его уши. Они, эти предатели, залились густым, упрямым румянцем, пылая так, будто их подпалили.       В один миг шум лагеря, скрежет лопат, голоса — все это ушло куда-то далеко, растворилось. Его сознание с резкой, почти физической силой рванулось назад, в тесноту палатки вчерашним вечером. Он снова ощутил прохладу воздуха, пахнущего пылью и металлом, и совсем другое, живое тепло — тепло от близости Ван Юй. Перед глазами встал ее профиль, освещенный светом фонаря, слышалось ее сдержанное дыхание. Он снова почувствовал то странное, тягучее напряжение, что витало между ними, и мимолетное, случайное прикосновение их пальцев, от которого по коже побежали мурашки. Это воспоминание ударило в него сейчас с новой силой, заставив сердце сделать болезненный и одновременно сладкий толчок где-то в самой глубине груди.       — Не скажу, — вдруг усмехнулся он, и в его глазах блеснула редкая, нахальная искорка. — Ты, Шуань, трепло последнее. Так что узнаешь ровно тогда, когда я решу, что твоя легкомысленная психика вряд-ли выдержит оглашение всех подробностей. Чжан Шуань аж глаза распахнул от изумления, увидев это дерзкое выражение на обычно таком сдержанном лице друга. «Черт, — с почтительным восхищением подумал он. — Да он окончательно и бесповоротно пропал!»       — Профессор! Профессор Сюй, сюда! — пронзительный женский крик прорезал звенящую тишину, заставив нескольких студентов вздрогнуть и обернуться. Лю Минь, высунувшись по пояс из свежевырытой траншеи, отчаянно махала рукой, привлекая внимание. — Мне кажется, я что-то нашла!       Услышав ее, профессор Сюй, словно выпущенная из лука стрела, ринулся через песчаный участок к девушке. Она стояла в яме, опершись на лопату дрожащей рукой, и указывала пальцем куда-то вглубь, под свои ноги. Ее лицо было бледным, глаза расширены от волнения.       Спустившись к ней в траншею, профессор грузно присел на корточки, с трудом переводя дыхание. Он достал из кармана кисть с мягким ворсом и принялся аккуратно, с хирургической точностью, счищать слой за слоем сыпучего песка. С каждым движением его дыхание становилось все более прерывистым. И вот, очистив небольшой участок, он резко вскинул брови, и из его груди вырвался не то возглас, не то стон изумления. Вслед за этим раздался испуганный, пронзительный женский крик. Кричала Лю Минь, отшатнувшись и прижав ладонь ко рту.       — Что там?!       — Что случилось?       — Она нашла змею? Скорпиона? — со всех сторон посыпались встревоженные вопросы.       Студенты, побросав инструменты, начали стягиваться к месту находки, образуя беспокойное полукольцо. Но за спиной профессора, заслонившей обзор, невозможно было разглядеть, что же так напугало Лю Минь.       — Лю Минь, ты в порядке? — первым отреагировал Хай Су Шань, подбежав к краю траншеи и не глядя спрыгнув вниз. Он тут же приобнял дрожащую девушку, беспокойно осматривая ее, ища признаки укуса или ранения. Убедившись, что с ней все в порядке, он сам опустил взгляд вниз, туда, куда указывал профессор, и едва сдержал дрожь. Из рыжеватой толщи песка зловеще торчала крупная, неестественно белая кость.       — Неожиданно… — пробормотал профессор, и в его голосе звучала странная смесь шока и торжества. — Но, черт возьми, это идеально подходит для моей теории!       Он с новым рвением принялся очищать находку, и вскоре стало ясно — это была целая, прекрасно сохранившаяся большая берцовая кость. Человеческая. Лю Минь, увидев это окончательно, с тихим всхлипом вжалась в Хай Су Шаня, прижавшись лбом к его груди.       — Как же я… как я испугалась… — жалобно проскулила она, и ее дрожь была уже наполовину искренней, наполовину — для большей убедительности.       — Ничего, деточка, ничего страшного, — рассеянно проговорил профессор, не отрывая восхищенного взгляда от кости. — Такие находки… хм… закаляют характер археолога. Тем более, — его голос зазвенел ликованием, — теперь у нас есть неоспоримое доказательство! Мы можем с уверенностью утверждать, что здесь, на этом самом месте, ходили люди несколько тысячелетий назад!       Окрыленный, он с величайшей осторожностью извлек хрупкую находку из песка, бережно поддерживая ее обеими руками, и понес к своему полевому лагерю, словно священную реликвию. Кость, сохранившаяся на удивление идеально, была аккуратно, с почти религиозным трепетом, завернута в несколько слоев специальной бескислотной ткани. Это была не просто находка. Это была сенсация, молчавший тысячелетия свидетель, ради которого, собственно, и затевались все эти экспедиции.       К тому моменту, как профессор Сюй вдоволь нарадовался своей мрачной находке, солнце, холодное и безразличное, медленно поднялось над линией барханов, заливая пустыню желтым светом. Воздух начал звенеть от нарастающей жары, и студенты с почти радостным облегчением скинули тяжелые, пропитанные ночной сыростью куртки, наконец-то получив свободу движений. Работа пошла споро, но в воздухе витало странное напряжение — после утренней находки каждый удар лопаты по песку таил в себе зловещую возможность.       Хуа Цзяи, поглядывая в сторону траншеи, где работала Лю Минь, недоуменно сверлила ее взглядом. С тех пор как профессор извлек кость и унесся с ней, как с сокровищем, минул уже целый час, а «сладкая парочка» и не думала возвращаться к работе. Они сидели на краю ямы, и Лю Минь, прижавшись к Хай Су Шаню, что-то тихо и жалобно говорила.       — Она как будто костей никогда не видела, — мрачно буркнула Хуа Цзяи, с силой вгоняя лопату в песок. — Наверняка гору куриных косточек от барбекю дома оставляет, а тут на одну наткнулась — и кричит, как банши.       — Цзяи, она просто обожает побыть в центре внимания, — не отвлекаясь от методичного перебора песка, спокойно сказала Ван Юй. — Оставь ей это маленькое удовольствие.       — Да чего она строит из себя невинную жертву… — начала было Хуа Цзяи, но ее прервал тихий, удивленный возглас подруги.       — Ой… — пролепетала Ван Юй, когда ее лопата с глухим стуком во что-то уперлась и застряла.       — Чего там? До камня докопала? — спросила Хуа Цзяи, выглянув из-за плеча Ван Юй. Ее собственное «ой…» прозвучало уже совсем иначе — приглушенно и тревожно. Переглянувшись в мрачном предчувствии, они присели на корточки и начали руками, с замиранием сердца, расчищать песок. Из-под слоя пыли показался белый, неестественно белый кусок чего-то твердого, с заметной зияющей трещиной. Лопата Ван Юй угодила аккурат под него.       — Это… это проклятие Лю Минь… — пробормотала Хуа Цзяи, ощущая, как по спине бегут ледяные мурашки. — Она каким-то образом нас заразила.       — Черт… Профессор! — Ван Юй, зажмурившись на секунду, закричала, и ее голос, сдавленный и испуганный, резко прорезал воздух.       Крик, острый и пронзительный, моментально привлек всеобщее внимание, разрывая монотонный гул. Одной из первых на звук прибежала Лю Минь, словно коршун на добычу. На ее лице застыло выражение язвительного, почти голодного любопытства — ей не терпелось увидеть, что же такого обнаружили соперницы и стоит ли их находка ее внимания.       Увидев, что Хуа Цзяи и Ван Юй даже толком ничего не раскопали, а лишь застыли на корточках над каким-то бледным, бесформенным пятном в песке, она издала короткий, презрительный звук, нечто среднее между фырканьем и усмешкой.       — И чего орать-то? — пробормотала она, свысока глядя на них.— Ничего же нет. Песок и песок. Позавидовали, что я что-то нашла?       Ее слова почти потонули в топоте быстрых шагов. К группе подоспел запыхавшийся профессор Сюй, его глаза горели лихорадочным блеском, а руки потирались с плохо скрываемым, почти детским азартом. Казалось, сама Фортуна сегодня дышала ему в затылок.       — И вы что-то нашли? — выдохнул он, его голос дрожал от нетерпения.       — Да… — ответили Хуа Цзяи и Ван Юй почти в унисон, и их голоса прозвучали неуверенно, скомканно, будто им перекрыли горло. Они, словно лунатики, движимые какой-то посторонней силой, снова достали кисточки и присели перед зловещим белым пятном.       Воздух вокруг сгустился, стал тяжелым. Постепенно, с каждым осторожным движением мягкого ворса, слой за слоем песчаная пыль отступала, обнажая изогнутую, гладкую, неестественно белесую поверхность. И тогда, словно немой приговор, на мир уставилась пустая, бездонно-темная глазница.       Обе девушки вздрогнули, как от удара током, и инстинктивно отшатнулись, почувствовав, как ледяная волна пробежала по их коже. Худшие подозрения подтвердились — они наткнулись на человеческий череп. Безмолвный, укоряющий, он лежал в песке, и его вечный взгляд был обращен в пустое небо.