Глава 16

      Почти всю ночь Лу Кайцзян и профессор Сюй проработали в палатке с находками. Мелкие косточки, тщательно очищенные от песка, привлекли их особое внимание. Судя по характерной форме и размеру — компактные, с четко выраженными суставными поверхностями и анатомическими деталями, — это были фаланги пальцев человеческой руки. Отличить их от костей мелких животных было несложно: у животных кости конечностей, как правило, более вытянуты и приспособлены для иного типа движения, а суставы имеют иную конфигурацию.       Определить, принадлежали ли эти кости одному человеку или нескольким, было сложнее без специального анализа, например, ДНК-экспертизы или тщательного остеологического сравнения, которые в полевых условиях провести было невозможно. А вот небольшая бронзовая пластина оказалась настоящей загадкой. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это была не бронза, покрытая патиной, а железная пластинка, почерневшая от времени. Судя по ее небольшой толщине и наличию отверстий для крепления, она, вероятнее всего, была частью ламеллярного доспеха — наплечника или наруча кавалериста эпохи Хань. Таких небольших, но прочных железных пластинок на доспехе было множество. Они связывались между собой крепкими кожаными шнурами, создавая гибкую, но надежную защиту, не сковывающую движений воина в бою. Поняв, что держит в руках, профессор Сюй возликовал. Его глаза загорелись торжествующим огнем.       — Вот оно! Неоспоримое доказательство, что мы на верном пути! — воскликнул он, бережно поворачивая пластинку на ладони. — Если уж мы наткнулись на фрагменты ламеллярного доспеха, значит, в этом месте либо шли настоящие бои, о чем, увы, свидетельствуют и эти кости, либо, как минимум, здесь проходила и останавливалась целая армия! Я же говорил, что эта теория небезнадежна!       Лу Кайцзян смерил его спокойным, почти отрешенным взглядом. «Если бы она была безнадежна, нам не дали бы финансирование на экспедицию», — пронеслось в голове мужчины, но вслух он не произнес ни слова. Вместо этого он молча продолжил заполнять протокол осмотра находок. Его рука уверенно выводила на бумаге время, квадрат и детальное описание каждой кости и самой пластины. Завершив записи, он аккуратно упаковал все в специальный контейнер с мягкими ячейками и с глухим щелчком закрыл крышку. Затем, наконец, позволил себе потянуться, ощущая, как затекшие от долгой неподвижности мышцы спины и плеч неприятно ноют.

***

      Спальник был теплым, даже душным, но Ван Юй била мелкая дрожь, словно ее прошибало ледяным сквозняком изнутри. Она ворочалась на узком матрасе, не в силах уснуть. В голове, вопреки всей усталости, стучала одна и та же мысль, навязчивая и неотвязная: Какого Дьявола происходит?       Попытки Лю Минь ее задеть, уколоть, подставить — все это выглядело до смешного, по-детски жалко. Нелепый спектакль, в котором Ван Юй отказывались играть отведенную ей роль обиженной и униженной. Она ведь уже все отдала! Отпустила Хай Су Шаня с облегчением, как отрывают давно отклеившийся пластырь — одним резким движением, пережив мгновенную боль ради свободы. Почему же ее бывшая подруга, получив желанный «трофей», не унималась? Что ей было нужно?       Ван Юй перевернулась на другой бок, прислушиваясь к ровному, тяжелому дыханию Хуа Цзяи и тихому посапыванию Чжэн Фань в соседнем спальнике. Девушки спали мертвым сном, вымотанные до предела долгим днем под палящим солнцем и кропотливой работой. В лагере царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающего сухого саксаула в костре — тот горел ровно, распространяя терпкий, травянистый дым, который щекотал ноздри даже здесь, в палатке.       Но Ван Юй не согревало ни тепло спальника, ни близость подруг. Ее прошибало странным, внутренним ознобом. Мысли, будто разъяренные осы, жужжали в голове, становясь все тревожнее и безысходнее. Чего она добивается? — этот вопрос не давал покоя.       Неужели вся эта показная «чувствительность» Лю Минь была лишь частью ее хитрой натуры (вот уж точно значение имени совпало) — тщательно продуманной маской, позволявшей ей болезненно реагировать на малейшие неудобства, чтобы мастерски манипулировать окружающими и перетягивать все внимание исключительно на себя? Ван Юй снова вспомнила тот взгляд. Тот самый, каким Лю Минь смотрела на череп, который они нашли с Цзяи. Это был не просто взгляд археолога на ценную находку. Это был голодный, алчный, почти физический взгляд человека, который видит не артефакт, а трофей, признание, победу — и отчаянно желает все это себе присвоить. Да, череп древнего ханьца был несомненно ценнее бедренной кости, он был кладезем информации. Но… завидовать находке? Серьезно? Лю Минь же не могла быть настолько…       «Могла, — мысленно оборвала себя Ван Юй, сжимая пальцы в кулаки внутри спальника. — Скорее всего, я даже не представляю всей глубины ее завистливого потенциала».       И самая горькая нота, последняя капля, переполнившая чашу недоумения: «Но я ведь старалась. Я искренне старалась быть ей хорошей подругой».       Эта мысль ранила больнее всего. От нее по телу снова пробежал тот самый ледяной озноб, и Ван Юй снова безнадежно зажмурилась, пытаясь прогнать прочь и холод, и назойливые вопросы, на которые у нее не было ответов.       Ночь тянулась мучительно долго. Ван Юй ворочалась в спальнике, пытаясь разобраться в хаосе собственных мыслей. Что она сделала не так в их дружбе с Лю Минь? Где она недосмотрела, проморгала тот момент, когда подруга сняла маску, обнажив свою настоящую сущность?       Она вспоминала, как делилась с Лю Минь последней шоколадкой, как отдавала ей свой свитер, потому что той было холодно, как помогала с конспектами перед экзаменами. Ван Юй выросла в семье, где учили делиться и не быть жадной. Это было естественно — отдавать, помогать, поддерживать. Но теперь ее терзал страшный вопрос: неужели именно эта ее щедрость, это готовность отдать последнее и взрастили в Лю Минь тот ненасытный голод, ту жадность до всего, что принадлежало самой Ван Юй? Сначала это были мелочи — еда, одежда, внимание. Потом — Хай Су Шань. А теперь — любая находка, любая крупица признания. Как будто Ван Юй сама, того не ведая, поливала ядовитое растение, которое теперь душило ее своими побегами.       Уснула она беспокойно, уже под утро, когда серый, безрадостный свет начал робко пробиваться сквозь плотную ткань палатки, окрашивая мир в цвет пепла. Сон был коротким и прерывистым, как вспышки больного сознания. Ее преследовали обрывки неприятных разговоров, искаженные голоса, насмешливые взгляды, которые пронзали ее насквозь, даже сквозь пелену забытья. Она металась в спальнике, сбрасывая с себя одеяло и вновь кутаясь в него, не в силах согреться.       Когда прозвучал резкий, немилосердный сигнал подъема, Ван Юй с трудом разлепила веки, будто они были приклеены тяжелым, липким клеем. Первое, что она ощутила, — это противный привкус меди на языке, будто она жевала старую монету, и давящая, пульсирующая тяжесть в висках, обещающая нарастающую головную боль. Она не видела этого, но под ее глазами залегли тени, оттеняя бледность кожи.       Умывание ледяной водой из бака стало жестоким, но необходимым испытанием. Она с силой плеснула ее себе в лицо, вздрогнув от шока, и на мгновение тело пронзил электрический ток, заставившая кровь побежать быстрее. Но это был лишь краткий всплеск. Ощущение разбитости, тяжелой, как мокрая шуба, не исчезло, а лишь отступило на шаг, затаившись в глубине. Девушка медленно, почти автоматически, словно заводная кукла с ослабевшей пружиной, поплелась в сторону полевой кухни. Сегодня была ее очередь дежурить с кем-то из парней. Мысль о том, что на раскопки она придет позже, вызывала слабую искру облегчения где-то глубоко внутри. Но сейчас ее тело и разум отчаянно сопротивлялись самому факту движения. Мир плыл перед глазами в легкой, но навязчивой дымке, края объектов были размыты, а ноги, казалось, не слушались, становясь ватными и непослушными с каждым шагом по холодному песку.       Подойдя к палатке кухни, Ван Юй запнулась о растяжку и, потеряв равновесие, полетела вперед. Однако вместо столкновения с землей ее резко поддержали чьи-то сильные руки. Пальцы обхватили ее предплечья, уверенно удерживая. Сонный мозг Ван Юй с запозданием зафиксировал два факта: ладони, державшие ее, были удивительно горячими, словно излучали собственную энергию, и это прикосновение было… безопасным. Она подняла голову, и мир вокруг на секунду поплыл, заставив ее непроизвольно моргнуть. Когда картинка снова сложилась, ее взгляд медленно, с трудом преодолевая усталость, сфокусировался на лице Чжан Сяо Бина. И то, что она увидела, заставило что-то внутри нее дрогнуть.       Его обычно серьезное, собранное лицо, с поджатыми губами и сосредоточенной складкой между бровей, сейчас словно преобразилось. Уголки его глаз были слегка прищурены, образуя лучики мелких морщинок, а губы растянуты в мягкой, по-настоящему теплой улыбке. Она не была ни веселой, ни натянутой. В ней читалось тихое участие и спокойная, обволакивающая доброта. Казалось, само утро стало чуть светлее от этого внезапного преображения.       — Осторожнее, Ван Юй, — проговорил он, осторожно отпуская ее, убедившись, что она твердо стоит на ногах. — Не выспалась?       — Да, плохо спалось, — вяло ответила девушка, попытавшись натянуть на лицо подобие улыбки. Но мышцы лица отказались слушаться, выдав лишь жалкую гримасу. Все ее существо жаждало одного — закрыть глаза и просто посидеть в тепле, ни о чем не думая.       Похоже, она так и сделала, едва опустившись на складной стул в углу палатки. Она не уснула, но провалилась в полусон, где звуки и ощущения смешались в одно тягучее марево.       — Вот, выпей, — послышалось сквозь эту дремоту через пару минут. Ван Юй нехотя приоткрыла один глаз и увидела рядом с собой протянутую металлическую кружку, от которой поднимался соблазнительный пар. Подняв взгляд, она снова встретилась с глазами Чжан Сяо Бина. Он смотрел на нее с безмолвным вопросом и той же теплой улыбкой, настойчиво предлагая кружку. Он успокоился, лишь когда она наконец взяла ее и сделала первый глоток.       На удивление, кофе оказался не горьким. Чжан Сяо Бин, видимо, догадался добавить сахар. Теплая, сладковатая жидкость обожгла губы и разлилась приятным теплом по телу. Подув на напиток, Ван Юй невольно вспомнила давний разговор с Хай Су Шанем.       «Как ты можешь пить столько сахара?» — с откровенным пренебрежением в голосе спрашивал он, наблюдая, как она в кофейне заказывает приторно сладкий латте с горкой взбитых сливок. Она пыталась порадовать себя после изматывающей недели.       «Мне нравится сладкий кофе», — просто пожала тогда плечами Ван Юй. Хай Су Шань цокнул языком и пододвинул свой стакан с айс-американо. «Вот, попробуй, какой на вкус настоящий кофе без всяких добавок. Оцени». Он произнес это с таким видом, будто лично собирал кофейные зерна для этого напитка. Из вежливости Ван Юй отпила через трубочку и пожала плечами. Обычный кофе. Такой она пила почти каждый день для бодрости перед работой. Она посмотрела на свой высокий стакан со сладкой шапкой из сливок и шоколадной посыпкой. Именно эта «сахарная бомба» в конце недели выдергивала ее из рутины, даря ощущение праздника и блаженства.       «Да, очень вкусно. Но мне сейчас хочется сладкого», — с улыбкой ответила она, не желая обижать парня.       Хай Су Шань лишь закатил глаза и пробурчал что-то о том, что «некоторые просто не понимают всего спектра вкуса настоящего кофе».       Он никогда, даже когда она оставалась у него с ночевкой, не предлагал ей сладкий кофе. Никогда не спрашивал, какой она любит. Даже в кофейне заказывал для нее то же, что и себе — возможно, дело было в том, что айс-американо был дешевле, чем ее «сахарная бомба» с сиропом.       На глаза Ван Юй невольно навернулись слезы. Они выступили от контраста — от внезапного осознания этой простой, маленькой заботы. Кофе, которым угостил ее Чжан Сяо Бин, был вкусным. И таким… прекрасным в своей простоте и внимании к ее желаниям.       — Ван Юй, боже, ты чего? — его голос прозвучал встревоженно. Он заметил ее покрасневшие глаза. — Невкусно? Несладко? Обожглась?       Он присел перед ней на корточки, заглядывая ей в лицо с искренним беспокойством.       — Все хорошо, Чжан-гэ, — голос ее дрогнул, но она заставила себя улыбнуться сквозь проступившие слезы. — Кофе очень вкусный.       Она быстро вытерла глаза рукавом и еще раз поблагодарила его, уже тверже: — Спасибо. Правда, никогда не пила ничего вкуснее.       Чжан Сяо Бин смущенно отпрянул, его уши заметно покраснели. Он подскочил, засуетился, начал проверять, нагрелась ли вода для пельменей, которые девушки налепили еще в деревне. Видно было, что он пришел гораздо раньше и уже успел подготовить все необходимое.       — Ты посиди, отдохни, — сказал он, обернувшись к ней, и его голос вновь стал мягким. — Можешь поспать, если хочется. Я тут сам справлюсь.       Он легонько, почти невесомо коснулся ее плеча. Его ладонь, даже через ткань куртки, казалась обжигающе горячей, словно в ней был заключен тот самый жизненный огонь, которого ей так не хватало этой утром.       Ван Юй просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она продолжила медленно пить свой сладкий кофе, наблюдая, как этот всегда серьезный и прилежный студент ловко управляется с котлом и походной горелкой. Впервые за долгое время в ее душе, измученной сомнениями и предательством, появилось крошечное, хрупкое, но такое теплое чувство — чувство, что все, возможно, еще может быть хорошо.       Вскоре к полевой кухне начали подтягиваться сонные, невыспавшиеся студенты. Во время раскопок привычное понятие будней и выходных полностью стиралось, превращаясь в одну длинную, монотонную ленту времени, изредка прерываемую коротким сном и быстрыми приемами пищи. Чтобы никто не успел разбежаться после завтрака, перед студентами возникла фигура Лу Кайцзяна.       Вставал насущный вопрос пополнения провианта и, что важнее, запасов нормальной питьевой воды, которую не приходилось бы долго фильтровать и кипятить. Он привлек всеобщее внимание коротким свистком и огласил неприятную новость: их запасы подходили к концу, и необходимо было срочно ехать в деревню проводников.       — Вопрос отеческий, — его голос прозвучал ровно, но властно. — Нужно несколько человек, кто поедет в деревню с Мусуком за провиантом. Есть желающие?       Естественно, ехать хотели все, мечтая хоть на несколько часов сменить обстановку. Но Лу Кайцзян лишь отрицательно покачал головой, предвидя этот порыв.       — Во-первых, на раскопках обязаны оставаться дежурные, — его тон не допускал возражений. — Во-вторых, работа только-только пошла в гору, а вы уже решили тут отдых себе устроить? Нам еще, между прочим, копать и копать…       Студенты возмущенно заворчали, в толпе послышались недовольные вздохи и ворчание.       — Так, еще раз! — рявкнул Лу Кайцзян, наводя порядок. — Не можете сами цивилизованно договориться, значит, я сам выберу, кто поедет, а кто останется.       Первой не выдержала Лю Минь.       — Кто как, а я хочу наконец-то принять нормальный, полноценный душ! — выпалила она, сверкая глазами. — Сколько уже можно мыться одной кружкой воды раз в три дня?! Чжан Шуань хотел было в ответ съязвить что-то про «утирание мокрыми носками», но, уловив предупреждающий, стальной взгляд заместителя Лу, благоразумно смолчал, лишь ехидно подмигнул другу.       — И еды на всех точно не хватит, — озабоченно добавил Ли Дабао, с тоской глядя на скромные запасы. — А работать еще сколько? — Три недели. Минимум, — просто и без обиняков ответил Лу Кайцзян, вызвав новый вздох разочарования в толпе.       Чжан Шуань, сложив ладоши домиком и сделав умоляющее «щенячье» лицо, всеми силами демонстрировал, что даже на час не желает оставаться в пыльном лагере. Однако, невзирая на его комичные ужимки и постоянное мельтешение, Лу Кайцзян выбрал практично: половину самых крепких парней и пару рассудительных девушек — втайне надеясь, что те не поддадутся соблазну и не накупят всякой ерунды, а захватят все строго по списку. Лю Минь, как она ни хотела, в этот список не попала.       Передав небольшую группу под опеку Мусука, Лу Кайцзян наклонился к проводнику и тихо, но внятно добавил:       — Смотри за ними в оба. Поселок хоть и близко, но пустыня обманчива. И проследи, чтобы взяли всё по списку, без лишних трат и времени.       Мусук лишь кивнул, его светлые, прищуренные глаза уже оценивающе скользнули по подобранным студентам.       Под руководством монгола ребята стали осторожно седлать лошадей. Чжан Шуань, выбранный за свою энергичность, с непривычки неуклюже забирался в седло, вызывая сдержанные усмешки товарищей. Лошадь под ним беспокойно переступала с ноги на ногу, чувствуя неопытность седока. Одна из девушек, Нэ На, наоборот, двигалась уверенно — оказалось, в детстве она лето проводила у родни в деревне. Мусук, не говоря ни слова, поправил стремя другому парню, коротко бросив: «Пяткой вниз. Иначе натрешь ногу до крови».       Наконец, небольшой караван тронулся в путь. Лошади, почувствовав дорогу, бодро зашагали, унося группу по едва заметной тропе в сторону барханов. Спины всадников постепенно уменьшались, сливаясь с колышущимся от зноя воздухом, пока не превратились в крошечные, пылящие точки на фоне бескрайнего золота песков.       Оставшиеся студенты провожали их завистливыми, тоскливыми взглядами. Кто-то тяжело вздохнул, кто-то с досадой пнул брошенную на земле лопату. Затем, нехотя, словно осужденные, движимые одной лишь силой воли, они похватали свои инструменты и потянулись к месту раскопа тяжелой, нестройной цепочкой. Пыльный путь к месту работ казался им сегодня особенно длинным и безрадостным. Однако после вчерашних находок — множества костей и даже фрагмента брони, о чем с утра сообщил Лу Кайцзян, — вера в то, что они копают не зря, придала им немного моральных сил.       Ван Юй по пути медленно, словно просыпаясь от тяжкого сна, приходила в себя. Усталость все еще висела на ее плечах невидимой, но ощутимой тяжкой ношей, сковывая движения и затуманивая мысли. Каждый шаг по сыпучему песку давался с усилием, будто ноги были налиты свинцом. Но внутри, в самой глубине груди, теплился маленький, но упорный огонек — воспоминание о кофе.       Он был не просто горячим и бодрящим. Он был… заботливым. Сладковатый вкус, казалось, согревал ее изнутри, растекаясь по жилам мягким, успокаивающим теплом. Это было не просто физическое ощущение. Это было чувство, что о ней позаботились. Учли ее вкус. Увидели ее усталость и попытались ее развеять. Эта простая, но такая искренняя внимательность согрела душу куда сильнее, чем любой напиток. Тяжесть еще никуда не делась, но сквозь нее теперь пробивался робкий лучик света, и мир вокруг переставал казаться таким безрадостным и серым.       С каждым днем утра потихоньку становились теплее, и теперь, приходя на раскоп затемно, студенты уже через пару часов скидывали куртки, оставаясь в свитерах и толстовках. Так и работать было сподручнее, и потом не приходилось выжимать с себя пот ручьем.       — Ван Юй, все хорошо? — тихо спросила Хуа Цзяи, заметив посеревшее лицо подруги, когда они начали разбивать новый квадрат. — У тебя цвет лица нездоровый, ничего не болит?       — Все нормально, мне уже лучше, — ответила девушка и, подняв взгляд, встретилась глазами с Чжан Сяо Бином, копавшим в соседней траншее. Тот, поймав ее взгляд, приветливо улыбнулся уголками губ и продолжил счищать слой песка с упорной аккуратностью.       Ван Юй быстро отвела глаза, смущенно прислонила лопату к кромке ямы и с силой потерла ладонями лицо. «Божечки, Ван Юй, сейчас не время глазеть на красивых парней!» — мысленно отчитала она себя. Схватив лопату с новым рвением, она начала энергично убирать песок, и вскоре от ритмичных движений взбодрилась, а на спине проступила легкая испарина.       Едва они успели как следует углубиться в работу, как из нескольких траншей раздались возбужденные крики. Ребята обнаружили новые останки и, что важнее, еще один железный фрагмент — на этот раз явно от клинка, вероятно, меча. Подозванные профессор Сюем и Лу Кайцзяном, они бережно извлекли находки.       Забрав артефакты и отдав студентам лаконичный приказ отнести их в палатку, Лу Кайцзян замер на месте, его брови сдвинулись в глубокой складке. Он медленно провел взглядом по всей площади раскопа, и его опытный глаз сразу же выхватил неслучайную картину. Фрагменты доспеха, кости, обломок клинка — все это было не хаотично разбросанным по песку, а выстраивалось в четкую, широкую дугу.       Это не было случайным скоплением. Это был след. След события. Все указывало на то, что нечто масштабное — стычка, засада, последний рубеж обороны — развернулось именно здесь, у самого подножия темнеющих вдали скал. Эти скалы, массивные и безмолвные, опоясывали равнину почти идеальным полукругом, словно каменная чаша. В его воображении на мгновение возник образ: будто древнее божество, равнодушное к людским судьбам, когда-то взмахнуло своим исполинским веером, и взметнувшийся вихрь песка и камня застыл на века в этом вечном, величественном жесте.       «Интересно… — мысль пронеслась в голове Лу Кайцзяна, острая и ясная. — Возможно ли, что разгадка, которую ищет профессор Сюй, то, о чем он бормочет в своих конспектах, находится не прямо под нашими ногами, а там?» Его взгляд снова устремился к скалам, и в этот раз он видел не просто камень, а возможный ключ. Он твердо решил: как только Мусук вернется, он обязательно расспросит его. Есть ли у этих скал имя в легендах кочевников? Что говорят старики в окрестных стойбищах об этом месте? Возможно, песок хранит не только кости, но и память, дошедшую до наших дней в преданиях.       Мысль задать наводящие вопросы профессору мелькнула и тут же угасла, не найдя ни малейшей поддержки в здравом смысле. Лу Кайцзян знал его вздорный, подозрительный нрав как свои пять пальцев. Упрямый Сюй Шен в лучшем случае начал бы сыпать язвительными подколками, в худшем — ушел бы в глухую оборону, затаив обиду и заподозрив в любом вопросе покушение на свой академический авторитет. Диалог был бы пустой тратой и времени, и нервов.       Поэтому, отбросив бесплодные попытки выудить информацию напрямую, Лу Кайцзян продолжил выстраивать собственные догадки, вгрызаясь в грунт лопатой наравне со студентами. Песок скрипел на зубах, солнце припекало спину, но его мозг работал четко, сопоставляя факты.       Ирония судьбы не заставила себя ждать — ему тоже «повезло». Лопата с глухим стуком наткнулась на что-то твердое. Он сменил инструмент на кисть и совок и принялся аккуратно, с хирургической точностью, расчищать находку. Из песка проступили очертания крупных костей — длинная, мощная плечевая и более изящная лучевая. А совсем рядом, словно тень погибшего воина, лежал еще один уродливый кусок железной пластины. Бережно вытащив находки на свет, Лу Кайцзян ощутил, как по его лицу расползается невеселая, усталая гримаса. Он мысленно вздохнул, чувствуя, как за его спиной вырастает гора еще не написанных протоколов и необработанных данных. Бессонных ночей, проведенных за каталогизацией, описанием и попытками сложить разрозненные фрагменты в единую картину, отныне прибавится.       «Нужно делегировать, — практично решил он. — Пора ставить студентов на ночные дежурства для практики. В конце концов, все должны научиться проводить первичную опись артефактов. И начать, пожалуй…»       Его взгляд, скользнувший по склоненным в тяжком труде спинам студентов, на мгновение замер на двух фигурах. Чжан Сяо Бин и Ван Юй, формально разделенные метрами разных траншей, словно были соединены невидимой нитью. Их глаза встретились на секунду — быстрее, чем длится вздох. Это не был осознанный, смелый взгляд. Скорее, это было мгновенное, почти рефлекторное притяжение, за которым тут же последовала волна смущения.       Взгляд Чжан Сяо Бина был быстрым, как вспышка, но в его глубине читалось нечто большее, чем просто случайность. Он успел заметить, как прядь волос выбилась из-за ее уха, и ему дико захотелось ее поправить. Но вместо этого он лишь на миг задержался на ее лице, поймал ее ответный взгляд — и тут же, будто обжегшись, резко опустил глаза в землю, с преувеличенным вниманием вглядываясь в песок у своих ног. Она почувствовала, как по ее щекам разливается жар, и сердце сделало в груди непроизвольно громкий, сбивающий ритм толчок. Ее пальцы сами собой отпустили ручку лопаты, и она, чтобы скрыть замешательство, сделала вид, что поправляет перчатку. Она тоже тут же опустила глаза, но в уголках ее губ играла едва заметная, смущенно-счастливая улыбка, которую она тщетно пыталась подавить. Этот мимолетный обмен длился меньше трех секунд, но в нем было больше слов, чем в целом разговоре.       «..Пожалуй, с них, — мысленно усмехнулся Лу Кайцзян. — Очень уж ответственные ребята». И пусть они думают, что их молчаливые переглядывания никто не замечает. Отложив лопату, он решил, что заслужил небольшой отдых. Усевшись на дно траншеи, он достал блокнот, чтобы составить четкий план работ по оформлению артефактов. Он уже мысленно прикинул график и первой парой были как раз Чжан Сяо Бин и Ван Юй.       И тут же в голове мелькнула очередная, уже знакомая мысль, на этот раз с примесью раздражения: а неплохо было бы и профессору вспомнить, что такое полевая работа. Вместо того чтобы восседать под походным зонтиком в раскладном кресле, словно римский патриций, наблюдающий за гладиаторами. Что до почтенного возраста, то ему еще было далеко до старческого бессилия, да и временами он проявлял энергию, которой позавидовала бы молодежь. Перечиркав список, Лу Кайцзян на соседней строчке вывел иероглифы «Сюй Шен» в первую же ночь работы над протоколом.

***

      В то же время отправленная группа всадников во главе с Мусуком достигла окраин поселка Хар-Ус-Нуур. Проводник-монгол, вместо того чтобы обрадоваться скорому возвращению, пристально посмотрел на небо, где уже начинали собираться свинцовые тучи, и его лицо омрачилось. Резким жестом он велел студентам свернуть к одиноко стоящему на краю поселка длинному низкому навесу — импровизированному стойлу для скота.       — Заводите коней под крышу, — бросил он, уже принимаясь разматывать подпругу на своем седле. — Быстро.       Ребята переглянулись в растерянности. Они-то думали, что заскочат в поселок, наскребут по амбарам провизии и уже к вечеру вернутся в лагерь с заслуженными похвалами. Но упрямый, методичный способ, с которым Мусук начал расседлывать лошадей, не оставлял сомнений — ночевать они будут здесь.       — Э-э-э, Мусук, — неуверенно начал толстяк Ли, с трудом сползая с седла. Его лицо приобрело болезненный зеленоватый оттенок, а ноги дрожали от непривычной долгой тряски. — Мы разве не вернемся сегодня? Лагерь же ждет…       Монгол окинул его оценивающим взглядом, и в его янтарных глазах мелькнуло нечто среднее между насмешкой и презрением к городской слабости.       — Ночью в цөл дороги нет. Есть только духи ветра и голодные тени, — ответил он, и его голос прозвучал как скрежет камня. — Слишком опасно для вас. Переночуете здесь. Утром солнце покажет путь, нечего гневить цөл.       Толстяк Ли попытался было возразить, что они не боятся темноты и у них есть фонари, но слова застряли у него в горле, словно комок влажной глины, под тяжелым, безразличным взглядом монгола. Этот взгляд, цвета выгоревшей на солнце травы, был лишен всякой враждебности, но от этого лишь сильнее давил на психику. В нем читалась вековая мудрость пустыни, не терпящая суеты и глупых вопросов. Без грозной фигуры Лу Кайцзяна, служившей хоть каким-то буфером между ними и этим суровым миром, общение с Мусуком один на один казалось и вовсе невозможным, как попытка заговорить с самим ветром или скалой.       Пожалуй, только Чжан Шуань, чей болтливый талант распространялся и на монгольский, и еще на пару языков, мог бы попытаться оспорить решение проводника, ввернув пару едких шуток. Однако парень, на удивление, не спешил этого делать. Наоборот, он ловко и споро, с каким-то врожденным пониманием, помогал Мусуку снимать потные седла и разгружать вьюки, будто был не городским студентом-археологом, а прирожденным помощником чабана, выросшим в степи. Лишь изредка он бросал на товарищей короткий, понимающий взгляд, беззвучно говорящий: «Расслабьтесь, ребята. Спорить бесполезно, он знает лучше».       Студентам не оставалось ничего иного, как смириться с судьбой. Мысль о том, чтобы в кромешной, непроглядной тьме, без проводника, брести наугад и пешком тащить на своих спинах тяжеленные мешки с провизией по незнакомой, безжалостной пустыне обратно в лагерь, была настолько абсурдной, нелепой и откровенно идиотской, что даже самые строптивые и несговорчивые из них предпочли покорно, с тихим стоном, последовать указаниям. Пусть уж лучше ночь в поселке, чем стать очередными безымянными костями, которые, возможно, когда-нибудь откопают такие же наивные археологи.       Мусук неотрывно следил за потемневшим горизонтом, одной рукой успокаивающе поглаживая крутую шею своего скакуна. Животное беспокойно перебирало ногами, чувствуя нарастающее напряжение в воздухе. Проводник надеялся, что эта туча, тяжелая и сизая, минует их и не настигнет студентов на раскопе. Ветер, правда, дул в сторону от ущелья, что вселяло осторожный оптимизм. В поселке переждать непогоду было куда проще — всегда можно укрыться в надежной юрте, а не под трепыхающимся на ветру брезентом палатки.       Солнце к их приезду уже раскалило воздух до зноя, обжигая легкие при каждом вдохе. Внезапно крики местных парней, доносившиеся с центральной площади, заставили Мусука оторваться от наблюдений за небом. На территорию поселка, поднимая клубы удушливой песчаной пыли, въезжала целая процессия. Черные джипы, а за ними — небольшой автобус. Слишком много техники, слишком много людей для этих мест. Мусук нахмурился, его густые, смоляные брови сдвинулись к переносице, образуя суровую складку. Ему это не нравилось.       Жители поселка, привлеченные непривычным гулом моторов и облаками пыли, начали потихоньку высыпать из своих юрт. Они собирались неторопливыми, молчаливыми группами, образуя на почтительном расстоянии живописную и настороженную толпу. Их смуглые лица, испещренные морщинами от солнца и ветра, оставались невозмутимыми, но в прищуренных глазах читалось напряженное любопытство. Дети прятались за широкими спинами взрослых, исподтишка поглядывая на невиданных гостей.       Обычно экспедиции и редкие туристы появлялись здесь скромными группами — пара машин, горстка людей. Этот же внушительный кортеж, состоящий из нескольких внедорожников и автобуса, нарушал привычный уклад и вызывал тихую тревогу. Когда двери машин наконец распахнулись и люди начали выходить, первоначальное любопытство жителей сменилось настороженным молчанием. Эти «путешественники» с первого взгляда отличались от обычных ученых или искателей приключений. Несмотря на отсутствие опознавательных знаков, их выправка, короткие стрижки и собранность безошибочно выдавали военную выучку. Песочный камуфляж сидел на них как влитой, а движения были отработаны до автоматизма. Они старались выглядеть неприметно, но сама их организованность и скрытая мощь кричали об обратном, заставляя местных невольно отодвигаться еще на шаг назад и пересекаться понимающими взглядами.       — Господин Мусук, это кто? — с тревогой в голосе спросила одна из студенток, невольно прижимая к себе сумку.       — Би мэдэхгүй, — забывшись, буркнул монгол на родном языке и, поймав ее растерянный взгляд, тут же перевел: — Не знаю. Наверное, еще одна группа искателей приключений.       — Мы, наверное, пойдем закупаться, — произнес Чжан Шуань, подходя с ребятами к проводнику. В его голосе звучала деловая собранность.       — Тут почти все худо-бедно говорят по-китайски, — проинструктировал их Мусук, не отводя хмурого взгляда от незваных гостей. — Список вам должен был дать ваш Лу. Рынок там, — он коротко ткнул пальцем в сторону за двухэтажной гостиницей. — Там же и магазин.       Увидев округлившиеся глаза студентов, Мусук усмехнулся, и его усы шевельнулись. Они что, думали, что попали в каменный век? Здесь был вполне нормальный магазин, открытый специально для туристов, в гостинице стоял простенький телевизор, и почти у каждого местного жителя был современный смартфон. То, что они предпочитали жить в юртах, вовсе не означало их оторванности от цивилизации.       — Где нам сложить потом покупки? — спросил Чжан Шуань. Когда он не шутил и не валял дурака, в нем просыпался ответственный и решительный человек, готовый взять на себя руководство их маленьким отрядом. А задача предстояла серьезная — закупить провизию, от которой зависело их выживание в пустыне.       — Сложите у меня в юрте, ночевать можете там же, — сказал монгол, — но мне не мешать и вести себя тихо. — Он отмахнулся, давая понять, что разговор окончен. Студенты, тихо переговариваясь, направились в сторону гостиницы.       Мусук тем временем подвел своего коня к длинной деревянной лохани с водой и ласково провел рукой по его влажной гриве.       — Ууж байна, хонгор минь. Таны зүрхний агуулга уух, маргааш та дахин бидэнд туслах хэрэгтэй болно... — прошептал он по-монгольски, прежде чем направиться к своей юрте, стоявшей по правую руку от большого жилища старейшины Талгата.       — О, господин Мусук, я полагаю? — раздался чей-то голос, слащавый и подобострастный.       Монгол медленно обернулся. Перед ним стоял странного вида китаец, растянувший тонкие губы в заискивающей улыбке. Два верхних, явно искусственных резца выпирали вперед, делая его похожим на крысу. Сходство усугублялось тощей фигурой, вытянутым лицом и длинным, чуть вздернутым носом. Его белая рубашка с галстуком нелепо контрастировала с песчаной штормовкой, которая не вписывалась ни в местный колорит, ни в практичную форму военных, ни в яркие куртки студентов.       Незнакомец изобразил низкий поклон, не переставая слащаво улыбаться.       — Я приношу вам свои искренние извинения, что отвлекаю от важных дел. Я Лао Ян, полномочный представитель концерна «Голова дракона» и секретарь многоуважаемого господина Лун Е.       «Крысеныш», как мысленно окрестил его Мусук, попытался вручить ему визитку, запаянную в пластик, но монгол даже не взглянул на нее, оставив карточку висеть в воздухе.       — Господин Мусук, мне не хотелось бы отвлекать вас, — затараторил Лао Ян, — но мой руководитель, многоуважаемый господин Лун Е, только пару часов назад прибывший из Нанкина, пожелал бы лично познакомиться с вами, столь точно доставившим студентов к месту ценнейших раскопок и…       — Амаа хаах, — резко, словно удар камчой, оборвал его Мусук.       — Прошу прощения, но мои познания в вашем языке… — залепетал Лао Ян.       — Заткнись, — без единой эмоции перевел Мусук на чистом китайском.       — Но господин Лун Е приглашает вас…       — Заткнись, — повторил монгол, положив ладонь на рукоять своей плети. Лао Ян испуганно отшатнулся. — Ему надо — пусть идет сюда сам. Он в МОЕМ доме. Не я у него в гостях.       С этими словами Мусук развернулся и ушел в свою юрту, оставив перепуганного и бормочущего что-то за спиной секретаря под палящим солнцем и оценивающими взглядами местных, студентов и безмолвно наблюдающих военных.