Глава 17

      Уединение проводника длилось недолго. Студенты довольно быстро начали притаскивать закупленные припасы: упаковки лапши, мешки с рисом, сухпайки, коробки с медикаментами, вяленое мясо и… несколько керамических бутылок с вином. Скептически окинув взглядом их «творческий» подход к закупкам, Мусук хмуро перевел взгляд с бутылок на Чжан Шуаня.       — Кажется, этого, — он коротко кивнул в сторону вина, — в вашем списке не было.       — Ну, может же человек проявить творческую инициативу? — задорно улыбнулся Чжан Шуань, разводя руками. — К тому же, это лечебное вино на травах. В смету оно прекрасно вписывается!       — Сам своему начальству будешь объяснять вот это, — невозмутимо парировал монгол. — А если за самоуправство он решит тебе розги всыпать, я ему с удовольствием подсоблю. Чжан Шуань мгновенно сник, пробормотал что-то невнятное вроде «чего розгами-то сразу, Лу-дагэ ведь должен заценить…» и поспешно ретировался из юрты. Мусук тем временем аккуратно уложил провиант так, чтобы он не мешался у входа и в быту, и вышел наружу. «Крысы» нигде не было видно — значит, сбежал к хозяину докладывать о теплом приеме.       Скинув дэгэл, Мусук остался в одной льняной грубой рубахе и штанах и направился к колонке, чтобы смыть с себя пыль и усталость долгого пути.       Чжан Шуань, сгибаясь под тяжестью кега с питьевой водой, краем уха уловил странный диалог. Неподалеку тощий, суетливый человек, напоминавший испуганную крысу, заискивающе докладывал высокому черноволосому мужчине средних лет в дорогих солнцезащитных очках. Тот, опершись на джип, наблюдал за действиями военных и студентов с холодной отстраненностью.       — Ну? — прозвучал единственный вопрос, но в этом кратком слоге ощущалась безраздельная власть, заставляющая внутренне сжиматься.       — Мой многоуважаемый господин Лун Е, я даже не знаю, как вам сказать… — испуганно кланяясь, залепетал Лао Ян своим медовым, противным голосом.       — Говори как есть.       — Я, клянусь, проявил максимальное уважение к культуре господина Мусука, передал ваше приглашение в комфортабельный джип, где…       — Что. Конкретно. Он. Сказал. — каждое слово Лун Е обрушивалось на собеседника словно удар плетью. Миллионер снял очки, и его ледяной карий взгляд пронзил помощника. — Дословно.       — «Ему надо — пусть придет сам. Он в моем доме. Не я у него в гостях», — запинаясь, выпалил тот и испуганно втянул голову в плечи.       Лун Е приподнял бровь, и на его губах появилась улыбка.       — И все?       — Д-да, мой господин. Я пытался проявить…       — Лао Ян… — Лун Е провел ладонью по глазам и взглянул на подчиненного с снисходительностью. — Ты дурак.       Секретарь заткнулся, пытаясь сообразить, где же он оплошал. Не найдясь с ответом, он решил заняться устройством их на ночлег. Подойдя к резвой монголке Алите, которая сидела на крыльце гостиницы и чистила картошку, он заговорил на китайском:       — Мне нужна лучшая комната для господина Лун Е! И еще несколько комнат для его сопровождения! — он говорил громко и отчетливо, как будто обращался к глухой. Алита медленно подняла на него глаза, ее лицо оставалось совершенно невозмутимым. Затем она что-то ответила ему на монгольском, ее голос был ровным и мелодичным. Она прекрасно понимала китайский, но вид этого суетливого человека с неприятным голосом вызывал у нее отторжение.       Лао Ян растерянно моргнул:       — Я не понимаю. Говорите по-китайски!       Алита снова что-то сказала на монгольском, на этот раз жестом показав на дверь гостиницы. Ее глаза смотрели на него с легкой насмешкой. Она видела таких городских крыс раньше — всегда что-то требующих, всегда считающих себя важнее других.       Тем временем студенты закончили проверку провизии по списку. Чжан Шуань, взяв на себя роль ответственного, сверял каждую позицию, кивая удовлетворенно. Все было куплено, упаковано и готово к обратной дороге.       Вечером, собравшись в просторной юрте Мусука, ребята устроились на мягких коврах и подушках. Воздух был наполнен ароматом свежезаваренного чая и вяленого мяса. Но несмотря на уютную атмосферу, разговор вертелся вокруг одного.       — Вы видели этих людей из джипов? — тихо спросила одна из студенток. — Они выглядели… странно.       — А этот тип, который похож на крысу… — добавил другой студент, — он все время улыбался, но от этой улыбки становилось не по себе.       Чжан Шуань, обычно такой болтливый, на этот раз сидел молча, его брови были нахмурены. Он смотрел на огонь в очаге, и в его глазах читалась тревога.       — Мне это не нравится, — наконец проговорил он. — Эти люди приехали не просто так. И тот чувак в крутых очках… он смотрит на всех как на шахматные фигуры.       Мусук, сидевший поодаль и чинивший уздечку, молча кивнул. Его опыт подсказывал ему то же самое. В степи появились новые игроки, и правила игры только предстояло понять.       Монгол правильно подумал, что «чувак в крутых очках» и есть хозяин Лао Яна. Теоретически пустыня огромна — словно море из песка, где можно блуждать неделями, не встретив ни души. Чисто статистически их группы могли никогда не пересечься. Но Мусук, проживший всю жизнь в этих бескрайних пространствах, не верил в совпадения. Особенно весной, когда жара только начинала набирать силу, и разумные люди предпочитали не соваться вглубь Гоби без крайней нужды.       Обычно в это время года он видел максимум одну группу в месяц — упрямых ученых или таких же упрямых чабанов, кочующих с табунами. А тут на тебе — целых две экспедиции, прибывшие почти одновременно. Это пахло не случайностью, а расчетом. Смекнув, что мужчина из джипа наверняка как-то связан со стариком Сюем, Мусук нахмурился, и на его лице застыла тень не просто неодобрения, а глубочайшей настороженности. Тревожить мертвых, вести раскопки — это одно. Пусть не мудро с точки зрения духов, но хотя бы понятно. А вот гонять по пустыне солдат, пусть и переодетых, за каким-то чертом — это уже пахло чем-то иным, куда более темным и опасным. Мотивы этого «хозяина», этого Лун Е, пока оставались загадкой, и именно эта неизвестность заставляла нутро Мусука сжиматься в холодный комок. Степь учила: самая большая опасность исходит не от песчаной бури или голодного волка, а от скрытных намерений чужака.       — Ложитесь спать, — раздался его голос, вернувший студентов из их собственных тревожных размышлений. — Выдвигаемся в четыре утра, поэтому есть возможность отоспаться.       Студенты начали устраиваться на ночь. Мусук коротким кивком указал парням на левую сторону юрты, ближе к выходу — традиционное место для мужчин. Там же, у стены, он сам расстелил свой тонкий, но плотный войлок, положив рядом камчу и нож в простых кожаных ножнах — предметы не роскоши, а повседневной необходимости. Парни, Чжан Шуань и толстяк Ли, молча разложили свои спальники, стараясь не мешать хозяину, их движения были скованы усталостью и не до конца ушедшим напряжением. Трое девушек устроились в правой, дальней части юрты, за невысокой резной перегородкой из темного дерева. Это место считалось более защищенным и почетным. Они шепотом перебрасывались парой фраз, пока устраивали постели, но вскоре и их голоса затихли, поглощенные гнетущей тишиной.       В центре юрты тлел очаг, отбрасывая трепетные, беспокойные тени на ворсистые войлочные стены. Сон, который должен был стать «возможностью отоспаться», для большинства оказался поверхностным и тревожным.       Мусук, лежа на спине, не сводил глаз с дымового отверстия вверху, сквозь которое были видны холодные, безразличные звезды. Он не спал. Его тело отдыхало, но сознание бодрствовало, проигрывая снова и снова сцену с черными джипами и людьми в камуфляже. Его инстинкты, отточенные жизнью в степи, подсказывали: над лагерем археологов сгущаются тучи, и эти тучи пахли не песком, а порохом и алчностью. Чжан Шуань ворочался, ему снились глухие удары лопат о камень и сердитое лицо профессора. Толстяк Ли тихо постанывал во сне — ныла спина от непривычной работы. Девушки за перегородкой спали чутко, вздрагивая от каждого потрескивания углей в очаге. Тень неизвестности, которую принес визит чужаков, проникла даже под войлочный кров юрты.

***

      Казалось, прошло всего несколько минут, когда темноту прорезал низкий, но твердый голос Мусука:       — Вставайте. Пора.       На внутренней стороне купола юрты еще царила предрассветная синева. Было без пятнадцати четыре. Он уже был на ногах, свертывая свой войлок быстрыми, автоматическими движениями. От очага осталась лишь горстка теплой золы.       Студенты выползали из спальников, заспанные, с одеревеневшими от холода и неудобной позы телами. Никто не роптал. Слишком свежи были в памяти вчерашние события, слишком велико было желание поскорее вернуться в свой, уже ставший почти родным, лагерь у Тэмээний толгой, где их ждали свои — даже с их ссорами и сложностями.       Молча, торопливо, при свете одного фонарика, они собрали свои нехитрые пожитки, быстро закинули в себя вяленое мясо и выпили по глотку холодного чая из фляги Мусука, и вышли наружу. Воздух был ледяным и острым, словно резал легкие. На востоке едва-едва серела узкая полоска зари. Им предстояло успеть пройти значительную часть пути обратно до того, как пустыня проснется и солнце снова станет безжалостным хозяином этих песков. Шаг за шагом, маленькая группа растворилась в сгущающихся сумерках перед рассветом, оставив позади юрту, а с ней — и часть своей наивности.       Группа вернулась в лагерь на рассвете, когда первые лучи только начинали золотить вершину Тэмээний толгой. Они подъехали с восточной стороны, и Мусук первым заметил пылевую завесу на западе — не песчаную бурю, а техногенную, поднятую колесами. Его рука непроизвольно сжала поводья. Чжан Шуань, ехавший рядом, последовал за его взглядом и насторожился.       — Опять они, — буркнул парень, и в его голосе прозвучала не детская обида, а взрослая усталость.       Слезли с лошадей молча, помогая друг другу развязать вьюки с консервами и свежими овощами, добытыми в поселке. В лагере жизнь только просыпалась. Девушки, дежурившие у костра, сонно помахали рукой, один из парней лениво крикнул: «Ну что, привезли хоть колы?» — но энтузиазма в голосе не было.       Из своей палатки, натягивая на ходу помятый полевой пиджак, вышел профессор Сюй. Он не взглянул на вернувшихся студентов, не поинтересовался покупками. Его взгляд был прикован к подъезжающим машинам. Он поправил очки и быстрым, деловым шагом направился навстречу двум черным джипам, которые как раз глушили двигатели в ста метрах от лагеря.       Лу Кайцзян, вышедший из-под навеса кухни, замер на месте. Его лицо, обычно невозмутимое, резко помрачнело. Он видел, как профессор почти бежит к машинам, и эта картина вызвала у него приступ холодной ярости. Он подошел к Мусуку, который стоял, опершись на лошадь, и наблюдал за разгрузкой.       — Он все-таки это сделал, старый идиот… — сквозь зубы, так тихо, что услышал только проводник, процедил Лу Кайцзян. Глаза его сузились. — Решил похвастаться раньше времени. Только этого мне еще не хватало…       В суматохе последних дней, загруженный организацией быта и раскопок, Лу Кайцзян начисто позабыл о том предупреждении, что бросил профессору. Возможно, в глубине души он еще надеялся, что сеть здесь проседает настолько, что его гневное смс до Лун Е не дойдет. К сожалению, дошла. И ответом стал этот внезапный визит.       — Тоже археолог? — спросил Мусук, не отрывая внимательного взгляда от людей у джипов. Он оценивал не только двух человек в дорогих, но практичных куртках, вышедших из первой машины, но и четверых крепких парней из второй, которые начали выгружать ящики. Их движения были слишком отлажены для грузчиков.       — Нет, — коротко ответил Лу Кайцзян. — Но у него огромные связи в Министерстве культуры и многих научных институтах. Баснословно богатый человек, хотя лично я его никогда не видел. Спонсирует экспедицию. Все оборудование предоставил он.       Мусук вгляделся в лицо собеседника. Со стороны оно казалось спокойным, но проводник видел, как напряглись челюстные мышцы, как чуть дрогнула жилка на виске. Это выдавало не просто настороженность, а откровенное, глубокое недовольство и тревогу.       Они молча наблюдали, как чуть поодаль от основного лагеря, но впритык к раскопу, приезжие начали ставить две большие, современные палатки и разгружать ящики с аппаратурой. Что-то в образе «помощников» не давало Мусуку покоя. Вроде бы и работали слаженно, молча, но лица у всех были какие-то… стертые. Рябые, с пустыми глазами, будто видевшими слишком много такого, о чем не рассказывают. Не лица ученых или даже охранников. Морды, прошедшие через огонь. Тревожные и чужие.       Тем временем профессор Сюй, пожимая руку высокому, худощавому человеку в очках — тому самому Лун Е, — что-то оживленно говорил, кивая в сторону раскопа. Затем он обернулся и жестом пригласил его и Лао Яна, последовать за ним. Троица направилась прямиком к профессорской палатке. Сюй даже обернулся и крикнул в сторону лагеря что-то невнятное, вроде «Не беспокоить!», прежде чем исчезнуть за брезентовым пологом. Дверь палатки плотно закрылась.       Хуа Цзяи, почувствовав ледяной комок в груди после того, как палатка профессора захлопнулась, перевела непонимающий взгляд на Лу Кайцзяна. В его застывшей позе, в том, как он смотрел вслед Лун Е, было столько мрака, что ей захотелось быть хоть в чем-то полезной. Не раздумывая, она бесшумно обошла палатку и притаилась с теневой стороны, там, где брезент был наиболее толст. Палатка не просвечивала, но она знала, что внутри могут включить лампу, и тогда ее силуэт может выдать ее. Она прижалась к прохладной ткани, затаив дыхание.       Голос Лун Е был мягким, бархатным, но в каждом слове чувствовалась сталь.       — Профессор Сюй, ваша наблюдательность, как всегда, на высоте. Мы внимательно изучили ваши предварительные отчеты. Заложенные шурфы… они указывают на что-то гораздо более значимое, чем рядовое поселение. Скажите честно, у вас не закрадывалась мысль о захоронении чиновника или наложницы?       Профессор Сюй на мгновение задохнулся от восторга. Его голос зазвучал сдавленно, полный надежды и тщеславия:       — Господин Лун… вы думаете, это возможно? Мне казались признаки погребального обряда в направлении похода армии генерала Хо, но я не смел…       — Вы скромничаете, — легко парировал Лун Е. — Скромность — удел посредственностей. Человек вашего калибра должен мыслить масштабно. Мифы о «Золотой гробнице на шелковом пути»… что, если они правдивы? Что, если мы с вами стоим на пороге величайшего открытия века? Артефакты такой сохранности и красоты… они перепишут историю. И ваше имя, профессор, будет вписано в учебники золотыми буквами.       Лао Ян тут же поддакнул, его голос прозвучал подобострастно:       — Да-да, конечно! Самые красивые находки во имя науки!       Лун Е продолжил, тонко манипулируя:       — Но время, увы, не на нашей стороне. Сезон скоро сменится. Спонсоры ждут результатов. Нужно поднажать, сосредоточить все силы на наиболее перспективном участке. Ради науки, профессор. Ради вашего признания.       Снаружи, за брезентом, Хуа Цзяи едва не вскрикнула, прикусив губу до крови. От шока у нее подкосились ноги, и она, спотыкаясь, едва не рухнула на палатку, задев растяжку.       Внутри на секунду воцарилась тишина.       — Кто там? — раздался резкий голос Лао Яна.       — Вероятно, ветер. Здесь порой очень ветренно, — поспешил сказать профессор, слишком увлеченный перспективой славы, чтобы встревожиться.       Сердце Хуа Цзяи колотилось, словно птица в клетке. Она отползла в сторону и, оправившись, осторожно убралась от палатки. Она спешно искала глазами Лу Кайцзяна. Он заметил ее бледное лицо и быстрым движением подозвал к себе. Не говоря ни слова, он взял ее за руку и повел к ручью. Это не укрылось от глаз студентов — несколько пар глаз с интересом проводили их. Лу Кайцзян подумал, что это даже на руку: пусть думают, что у них роман. Он обнял Хуа Цзяи за талию, чувствуя, как она вздрагивает от неожиданности, но не сопротивляется. Он увлек ее в тень под нависающей скалой, где шум ручья заглушал голоса.       Они уселись прямо на колючую траву у воды. Девушка, запинаясь, пересказала услышанный разговор. Лицо Лу Кайцзяна становилось все мрачнее по мере ее рассказа. Он молча кивал, обдумывая, в какую опасную авантюру втянул профессор Сюй не только себя, но и всю экспедицию. Погоня за мифическим золотом под предлогом науки… Это был крах всего, ради чего они сюда приехали.       Хуа Цзяи закончила и, видя его напряженное молчание, коснулась его ладони, привлекая внимание.       — Мы… что будем делать? — прошептала она, и в ее глазах читалась не только тревога, но и желание разделить с ним эту тяжесть.       Он повернулся к ней, и его лицо смягчилось. Он попытался улыбнуться, как можно мягче, поднял руку и коснулся ее щеки. От его ладони веяло горячим сухим песком и едва уловимыми, горьковатыми нотами парфюма, который он, видимо, захватил в эту поездку — напоминанием о цивилизации.       — Спасибо, что пришла ко мне, — сказал он тихо, и в его голосе звучала не просто благодарность, а глубокая признательность и что-то еще, теплое и личное. — Ты — мои глаза и уши, мой маленький, самый бдительный цветок.       Хуа Цзяи смущенно улыбнулась, и ее светло-карие глаза, в которых отражались лучи солнца, пробивающиеся сквозь скалу, засияли. Она наклонила голову, слегка прижавшись щекой к его ладони.       Когда они вернулись в лагерь, атмосфера уже изменилась. Профессор Сюй, сияя, собрал всех у костра и объявил о своем решении. Его тон был непоколебимо авторитетным.       — Друзья! По моим тщательным наблюдениям, потенциал данного квадрата исчерпан. Все находки указывают, что основная активность ханьцев была сосредоточена дальше, ближе к предгорью. Мы переносим раскопки туда. Завтра начнем разбивку нового участка.       Он говорил об «анализе данных», над которыми на самом деле корпели студенты и Лу Кайцзян, с таким видом, словно все озарение пришло к нему лично. Студенты переглядывались в недоумении, но никто не решился возразить сияющему профессору, за спиной которого, у своих палаток, стояли невозмутимые Лун Е и Лао Ян.       Лу Кайцзян встретился взглядом с Мусуком. Взгляд монгола был красноречив: «Видишь? Тучи сгущаются». Лу Кайцзян едва заметно кивнул. Игра только начиналась, и ставки в ней были смертельно высоки.

***

      Пока профессор и Лун Е с головой погрузились в изучение карт и шептались в палатке, за пределами их тайных планов текла обычная лагерная жизнь.       С наступлением темноты, когда пустыня остывала, а небо превращалось в черный бархат с алмазной россыпью звезд, молодежь собралась у костра. Мусук, сидя на корточках, медленно вращал над углями закопченный чайник и рассказывал историю о духе-хранителе здешних скал, принявшем когда-то облик белого верблюда. Его низкий, размеренный голос смешивался с потрескиванием поленьев, создавая гипнотическую атмосферу. Кто-то, наслушавшись, сонно потянулся в палатки, но многие остались, включая Ван Юй. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на огонь, надеясь, что его тепло и монотонность рассказа прогонят усталость.       Но покоя ей не дали. К ней подсел Хай Су Шань. От него тянуло резким запахом алкоголя, который он, видимо, выпил с товарищами по палатке. Его речь была сбивчивой, глаза мутными.       — Юй-Юй, послушай… ты должна понять… я тогда… я не хотел… — он схватил ее за рукав, его слова становились все громче и нелепее, привлекая внимание окружающих. Он начал при всех вспоминать их прошлые ссоры, выворачивая наружу интимные детали, которые не следовало озвучивать.       Ван Юй сначала старалась его игнорировать, сжавшись в комок, но когда он, захлебываясь, начал говорить о «ее холодности», из-за которой он, мол, и обратил внимание на Лю Минь, ее терпение лопнуло. Она резко вскочила, оттолкнув его руку.       — Хватит! Замолчи! Ты пьян и говоришь глупости! Ты унижаешь и себя, и меня при всех!       Су Шань, ошеломленный и разъяренный публичным унижением, вскипел. Его лицо исказила гримаса злобы.       — Как ты смеешь?! — прошипел он и, забывшись, резко занес руку, чтобы дать ей пощечину.       Удар не состоялся. Его запястье с силой сжала другая рука — сильная, с цепкими пальцами. Это был Чжан Сяо Бин. Он встал между ними, его обычно спокойное лицо было холодным как лед.       — Опусти руку, — его голос прозвучал тихо, но так, что стало слышно даже на другом конце костра. — Настоящий мужчина не поднимает руку на женщину. Никогда. Ты своим поведением только доказываешь, что недостоин даже говорить с ней.       Воздух возле костра словно заледенел. Хай Су Шань, бледный от ярости и стыда, вырвал руку и, спотыкаясь, скрылся в темноте. Студенты, потупив взгляды, стали поспешно расходиться. Ван Юй, дрожа, отвернулась и почти побежала прочь от костра, в сторону темной палатки с инструментами.       Она думала, что скрылась незамеченной, упав на колени за ящиками с лопатами и горько разрыдавшись от обиды, стыда и усталости. Поэтому она вздрогнула и вскрикнула, когда услышала осторожные шаги. Из темноты вышли двое — Чжан Сяо Бин и, следом за ним, Чжан Шуань.       — Спокойно, это мы, — шепотом сказал Шуань, но его голос звучал как-то виновато и глухо. Он неловко переминался с ноги на ногу, не в силах прямо смотреть Ван Юй в глаза. — Думали, этот идиот может опять попробовать тебя найти. Все в порядке?       Мысленно он уже сто раз прокрутил сегодняшний день. Это он, смеясь, купил у симпатичной монголки несколько бутылок крепкого вина. «Расслабимся, поржем!» — говорил он тогда толстяку Ли, который был рассеян и слаб на подначки товарища. Чжан Шуань даже не подумал, чем может обернуться это «расслабление». Теперь, глядя на заплаканное лицо подруги, он чувствовал себя последним кретином. «Если бы я не купил ту проклятую выпивку, ничего бы этого не случилось,» — терзала его мысль, острая и беспощадная.       Ван Юй быстро вытерла лицо, пытаясь взять себя в руки.       — Да, спасибо… Простите за этот… спектакль. Я… я сама разберусь.       Чжан Сяо Бин стоял немного поодаль, его лицо в тени было неразличимо.       — Тебе не за что извиняться, — прозвучал его немного грубоватый голос. — И «разбираться» — не твоя задача. Ты не должна терпеть, когда на тебя кричат или замахиваются. Никто не должен. Запомни это.       Его прямая, бесхитростная поддержка, лишенная слащавого сочувствия, почему-то подействовала сильнее любых слов. Ван Юй кивнула, не в силах говорить.       Наконец, не выдержав, Чжан Шуань пробормотал, глядя куда-то в сторону своих ботинок:       — Юй-Юй… это… это я виноват. Я ему то вино… я думал, просто побухаем… Я не знал, что он такой… Я…       Он не нашел слов, его обычная болтливость куда-то испарилась, оставив лишь комок стыда в горле.       Ван Юй посмотрела на его скорбную, раскаявшуюся фигуру, и внезапно ее обида чуть отступила. Она не могла злиться на Шуаня — этот вечный ребенок, который всегда хотел всем угодить и развеселить. Она мягко, чуть устало улыбнулась.       — Шуань, все в порядке, — сказала она тихо, но твердо. — Ты не мог знать, что так выйдет. Вино — не оправдание для его поступков. Ты не заставлял его пить и не учил его поднимать руку. Так что не вини себя, ладно?       Ее слова не сняли всю тяжесть с его совести, но пробили в ней первую брешь. Он неуверенно кивнул, на его лицо вернулись краски. Чжан Сяо Бин, наблюдавший эту сцену, ничего не сказал, но его взгляд, брошенный на Шуаня, стал чуть менее суровым. Может, и правда, не в вине дело, а в том, кто и как его пьет.       Чжан Шуань, получив прощение, кивнул и, с облегчением вздохнув, поспешил уйти вперед, оставив их вдвоем в тишине, нарушаемой лишь далеким шумом ветра.       Чжан Сяо Бин не последовал за ним сразу. Он молча присел рядом с Ван Юй на прохладный песок. Сложенные друг на друга ящики скрывали их от любопытных глаз. Он не смотрел на нее, а уставился куда-то в черноту неба, усеянного бесчисленными звездами. Между ними оставалось всего несколько сантиметров, и тепло его плеча через ткань куртки казалось ей почти обжигающим в ночном холоде. Это было не просто присутствие — это была плотная, тихая волна спокойствия и силы, которая исходила от него.       Он ничего не говорил, и она тоже боялась нарушить это хрупкое молчание. Потом его рука, большая и шершавая от работы, медленно нашла ее холодные пальцы. Он не схватил ее резко, а просто коснулся, как бы проверяя позволения. Затем мягко сжал, а через мгновение его пальцы переплелись с ее. Ее сердце забилось так громко, что ей показалось, он это слышит.       — Я хотел набить ему морду, — его голос прозвучал низко и глухо, разрывая тишину.       — Что?.. — Ван Юй повернула к нему лицо, ее глаза в темноте широко распахнулись от удивления.       — Когда увидел, что он снова рядом с тобой у костра. Хорошо, что я успел поймать его руку. Но в следующий раз, если он хоть посмотрит на тебя с обвинением, я это сделаю. Ван Юй замерла. В его словах не было бравады или пустых угроз. Была простая констатация факта. И в этот момент что-то внутри нее дрогнуло и рассыпалось — последние остатки стены, которую она выстроила после расставания с Хай Су Шанем. Перед ней был не просто сокурсник или товарищ по экспедиции. Это был человек, который молча, но неуклонно стоял на ее стороне. Который видел ее слабость и не пользовался ею, а просто… прикрывал собой. Который сейчас сидел рядом, держал ее за руку и обещал своей тихой, суровой прямотой защищать ее.       К ее изумлению, она не чувствовала страха или протеста. Вместо этого по телу разлилось странное, трепетное тепло, идущее от места, где их ладони соприкасались. Его решимость, его искренняя забота действовали на нее сильнее любых красивых слов. Она почувствовала не просто благодарность. Она почувствовала, как ее тянет к нему — остро, почти физически, к этой тихой силе, к этой надежности, к этому человеку, который отвечал за свои слова и действия. Она сжала его пальцы в ответ, и это движение было ответом на все его невысказанные слова.       На следующее утро в лагере витало густое, невысказанное напряжение. Хай Су Шань, красноглазый и помятый, избегал всех, особенно Чжан Сяо Бина, при одном взгляде на которого съеживался. Профессор Сюй, окрыленный вниманием Лун Е, не замечал настроения в группе, раздавая указания по новому участку. Но Лу Кайцзян видел все. Без лишних слов он поручил Хай Су Шаню самую тяжелую и одинокую работу — таскать тяжелые канистры с водой от ручья к лагерю и расчищать каменные завалы на окраине раскопа, подальше от основной группы.       За завтраком, когда все молча клевали носом над мисками, Чжан Сяо Бин вдруг встал, подошел к котлу и налил чаю. Затем, обойдя пол-лагеря, он молча поставил дымящуюся кружку прямо перед Ван Юй. Это был простой, но красноречивый жест заботы. Ван Юй, удивленно подняв на него глаза, смущенно прошептала:       — Спасибо.       Чжан Шуань, сидевший рядом, не удержался. Он с самодовольным видом арбитра громким шепотом провозгласил, подмигнув другу:       — Смотри-ка, наш молчун сегодня в роли джентльмена выступил! Прогресс налицо!       Сяо Бин бросил на друга убийственный взгляд, от которого тот только захихикал, но уголки губ «молчуна» предательски дрогнули, выдавая смутное удовольствие.       Работа на новом участке, который с таким знанием дела наметил Лун Е, пошла куда живее, словно сама земля знала, что от нее ждут откровений. Воздух над раскопом гудел от сдержанного возбуждения, а лопаты и кисточки двигались с новой энергией.       И успех не заставил себя ждать. Уже на второй день, ближе к полудню, Ван Юй, работавшая в паре с Хуа Цзяи, осторожно снимая слой плотного, сухого грунта, почувствовала под кисточкой не камень и не керамику, а нечто более упругое и гладкое. Она замерла, дала знак подруге, и они, затаив дыхание, принялись расчищать находку совместными, почти хирургическими движениями.       Из песка постепенно проступил прямоугольный предмет из темного, почти черного дерева, длиной чуть больше ладони. Это была не просто табличка — это была дощечка с закругленными краями, покрытая толстым слоем потускневшего, но все еще прочного лака, который когда-то, должно быть, отливал красным золотом. На ее поверхности, будто вчера нанесенные, четко виднелись обрывки вертикальных строк иероглифов. Они были не вырезаны, а написаны тушью, и несколько знаков сохранились поразительно хорошо.       — Боже мой… — выдохнула Хуа Цзяи, не смея дотронуться. — Она же почти целая! Весть о находке мгновенно облетела лагерь. Даже профессор Сюй, оторвавшись от своих консультаций с Лун Е, подошел посмотреть, и его глаза загорелись профессиональным азартом. На время общий восторг и научное любопытство заставили всех забыть о вчерашнем пьяном скандале. Табличку аккуратно извлекли, упаковали в специальный контейнер с мягкими прокладками и отнесли в палатку-лабораторию для предварительной консервации.       Вечером, когда лагерь снова погрузился в привычную рутину — одни мыли посуду у ручья, другие поправляли растяжки палаток, — Чжан Сяо Бин нашел Ван Юй у импровизированного картографического стола под навесом. Она стояла, склонившись над разложенной картой, ее лицо в желтом круге света от подвешенного фонаря было серьезным и сосредоточенным. Кончик ее карандаша выводил аккуратные пометки. Он постоял сзади несколько секунд, собираясь с мыслями, затем сделал шаг вперед, и тень от его тела упала на карту.       — Я подумал… — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал непривычно неуклюже, он даже запнулся на полуслове. — Твоя палеография… она намного лучше моей. Может… изучим ту табличку вместе? Без посторонних, чтобы не мешали и не толкались.       Это был более чем очевидный предлог. Изучить находку можно было и при всех, и даже нужно было. Но они оба прекрасно понимали истинный смысл этого предложения. Это был приглашение в тишину, в пространство для двоих.       Ван Юй оторвалась от карты и медленно подняла на него глаза. Свет фонаря золотил ее ресницы и ловил едва уловимую тень улыбки, мелькнувшую в уголках ее губ. Она не стала ничего уточнять, не стала подшучивать.       — Хорошо, — сказала она тихо. — После ужина. У склада, там тихо.       Так, под шум ручья и далекий лай шакалов, было назначено их первое «тайное свидание».       Растущая, почти осязаемая симпатия между Ван Юй и Чжан Сяо Бином не укрылась от зоркого, ревнивого глаза Лю Минь. Она пыталась снова подпитать обиду Хай Су Шаня, нашептывая ему на ухо замечания вроде: «Смотри, как они переглядываются. Как она могла выбрать его, а не тебя? Значит она и не ценила тебя никогда, ты был лишь временным пристанищем.» Но Су Шань, униженный и сгорающий от собственного стыда, лишь отмахивался и уходил, запираясь в себе и своем гневе. Его гордыня была ранена слишком глубоко, чтобы снова стать ее орудием.       Тогда Лю Минь решила действовать самостоятельно. Ее план был прост. Она дождалась момента, когда Ван Юй помогала на кухне, и незаметно проскользнула в ее палатку. Там она спрятала под подушку свое довольно дорогое, складное зеркальце в серебряной оправе — вещь заметную и легко узнаваемую.       Вечером, когда все собрались ужинать после очередного трудового дня, Лю Минь с искусно сыгранной паникой объявила:       — Кто-нибудь видел мое зеркальце? Я его нигде найти не могу! Оно в серебряной оправе, с гравировкой цветка сливы.       Начались бесполезные поиски. Тогда Лю Минь, с наигранным смущением, бросила в наступившую тишину:       — Может… может, кто-то взял по ошибке? Юй-Юй, у тебя не было привычки… брать чужие вещи, которые тебе очень нравились? Помнишь, у нас дома? Ты же тогда взяла мой лак для ногтей, — Ее голос звучал вполне невинно, намекая на какую-то давнюю, мелкую историю.       Ван Юй побелела. В глазах замелькали шок и обида. Но прежде чем она нашла слова для защиты, вмешался неожиданный защитник.       Чжан Шуань, который как раз возвращался от ручья и стал невольным свидетелем начала этой сцены, вдруг громко и деловито произнес:       — Странно. Я когда мимо твоей палатки шел, видел что-то блестящее у входа. Давай-ка посмотрим.       Не дав ей опомниться, он уверенно направился к ее палатке. Лю Минь, растерявшись, поплелась следом. Чжан Шуань, с преувеличенной серьезностью, «обыскал» площадку у входа, а затем, ловким движением руки, будто поднимая что-то из травы, извлек из-под полога самой Лю Минь то самое зеркальце, которое он мгновением ранее незаметно подбросил туда из собственного рукава.       — Вот же оно! — воскликнул он с искренним, на первый взгляд, удивлением. — Наверное, из кармана выпало, когда ты выходила. Надо быть аккуратнее с такими ценными вещами, а то подумать могут что угодно.       Лицо Лю Минь пылало краской стыда и ярости. Она понимала, что попалась в собственную ловушку, и теперь все видели ее в неприглядном свете лгуньи и интриганки. Она с силой выхватила зеркало из руки Шуаня и, не сказав ни слова, скрылась в своей палатке.       Чжан Сяо Бин все это время молча стоял рядом с Ван Юй. Он не сказал ни слова в ее защиту, но его присутствие было очень кстати. Он слегка подвинулся, заслоняя ее от любопытных взглядов, и этого молчаливого жеста поддержки ей хватило, чтобы перевести дух.       Вечер у костра в тот день был пронизан особой атмосферой. Мусук, чувствуя напряжение, сменил тему и начал рассказывать новую легенду — древнюю, как сами пески, историю о двух влюбленных из враждующих родов. Их разлучила война, юноша пал в бою, а девушка от тоски ушла в пустыню, чтобы найти место его последнего покоя. И говорили, что их души, не найдя покоя по отдельности, встретились среди барханов и превратились в две звезды, что всегда горят рядом. История, полная тоски и вечной верности, поразительно перекликалась с тихим таинством, окружавшим деревянную табличку и двух людей, которые вместе пытались разгадать ее послание. Позже, когда костер прогорел до алых углей, а большинство разошлись по палаткам, у огня остались только они двое. Тишина была полной, лишь изредка ее нарушало потрескивание головешек. Звезды над головой сияли тем самым холодным, вечным светом, о котором только что рассказывал Мусук.       Чжан Сяо Бин смотрел на угли, собираясь с духом. Потом повернул голову к Ван Юй. Его лицо в отблесках пламени казалось строгим, но глаза были мягкими.       — Мне нравится, — начал он тихо, с трудом подбирая слова. — Как ты улыбаешься, когда находишь что-то. Сегодня, с той табличкой… У тебя глаза загорелись, как у ребенка, который нашел сокровище.       Это было первое личное признание, вырвавшееся у него наружу, не связанное с защитой или помощью, а касающееся только ее. Ван Юй почувствовала, как по ее щекам разливается тепло, не имеющее ничего общего с жаром костра. Она не нашлась, что ответить, лишь снова улыбнулась — той самой улыбкой, которая ему так нравилась. И в эту ночь под пустынными звездами этого оказалось достаточно.