Глава 18

      Ночь пролетела незаметно, растворившись в приглушенном свете фонарей и тонкого слоя пыли, поднимавшейся с древнего дерева. Процесс механической очистки таблички от песка и вековой грязи занял не так много времени — осторожные движения кисточек и скальпелей под руководством Ван Юй были точны и выверены. Куда больше часов поглотила самая захватывающая часть — расшифровка. Перед тем как погрузиться в нее с головой, они попросили Хуа Цзяи сделать детальную фотофиксацию находки по всем правилам, чтобы ни один мазок не был утрачен для науки.       Чжан Сяобин не льстил, говоря, что палеография Ван Юй лучше его. В тесном пространстве полевой лаборатории, заставленном справочниками, это стало очевидно. Ее академические успехи были заработаны не «красивыми глазами», как шептались порой о некоторых студентках, а часами кропотливого труда в библиотеке и на практике.       Они засели в палатке с многочисленными источниками света: яркой LED-лампой, парой налобных фонарей и старой, но верной галогенкой, дающей теплый, не режущий глаза свет. Стол, заваленный инструментами, был их островом в море тайны. Чжан Сяобин и Ван Юй склонились над табличкой, вооружившись лупами на гибких штативах, и приготовили толстые тетради для записей, страницы которых быстро начали заполняться набросками, вопросами и версиями.       Ван Юй была полностью поглощена работой. Чжан Сяобин на мгновение оторвался от фрагмента рисунка и посмотрел на нее. Свет лампы золотил ее кожу, выхватывал из полумрака тонкую линию шеи и сосредоточенное лицо. Ее глаза, светлые, миндалевидной формы, которые он мысленно сравнил с лепестками цветущего персика, неотрывно изучали дерево, впитывая каждую деталь. Зрелище было настолько прекрасным, что у него перехватило дыхание.       — Кажется, это часть какой-то большой картинки, — тихо произнесла она, не отрывая взгляда. Ее палец в тонкой нитриловой перчатке едва коснулся края таблички. — Видишь этот изгиб?       Парень с усилием отвлекся от созерцания ее лица и вернулся к реальности стола.       — Да… Это похоже на… на руку. А эти линии — волосы? Но почему они такие, будто белые или седые? — задумчиво спросил он, не особо надеясь найти ответ так быстро. Выводы по одному фрагменту было сложно сделать.       — Смотри сюда, — Ван Юй подвинула лупу. — Иероглифы. Три знака. Первый… «Бай»? Второй сложнее… «Лу»? «Ся Лу Бай»? — Она нахмурилась, ее брови сдвинулись в тонкую линию напряжения.       Они выписывали варианты в тетради, сверялись с таблицами древних начертаний из справочника, спорили шепотом, боясь нарушить тишину ночи. Страницы покрывались записями. Из хаоса возможных трактовок начал проступать смысл: один из иероглифов уверенно читался как «покой», «умиротворение», другой — как «белый», «светлый».       — Ты молодец, Ван Юй, — наконец выдохнул Чжан Сяобин, откидываясь на спинку складного стула. Усталость давила на плечи, но в глазах горел азарт. — «Белый», «покой» или «Светлый», «успокоение»… Это звучит как часть погребального посвящения. И этот рисунок…       — Без тебя я бы не справилась, — устало потерев переносицу, ответила девушка и посмотрела на него. И снова на ее губах появилась та самая улыбка — чуть усталая, но сияющая изнутри. — Ты подсказал, куда смотреть.       Он смотрел на эту улыбку, и все внутри него сжалось от нежности и чего-то большего.       — Не хочу разрушать эту… атмосферу, — тихо сказал он, разминая затекшую шею. — Но нам надо сообщить Лу Кайцзяну и профессору.       Грустная тень скользнула по его лицу. Сидеть здесь, в этом уединенном мире из артефактов, книг и ее присутствия, было невероятно приятно. Они работали слаженно, как единый механизм, понимая друг друга с полуслова. Кажется, это и называют родством душ. Мысль пронзила его сладкой и одновременно щемящей грустью.       — Надо, — согласилась Ван Юй, но стала вставать. Она тоже не хотела, чтобы этот волшебный пузырь лопался.       Они смотрели друг на друга в тишине, наполненной гулом генератора и биением собственных сердец. Расстояние между ними, и без того маленькое, казалось, совсем исчезло. Чжан Сяобин видел, как в ее глазах отражается свет лампы и что-то еще — ожидание, доверие.       Он медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и коснулся ее щеки, смахнув непослушную прядь волос. Его пальцы были шершавыми, но прикосновение — невесомым. Потом его рука скользнула к ее подбородку, мягко приподнимая его. Он наклонился, и их губы встретились в первом, осторожном, почти вопросительном поцелуе. Он был со вкусом усталости и бесконечной нежности. Ван Юй ответила ему, положив ладонь ему на грудь, чувствуя под тонкой тканью его учащенно бьющееся сердце. Поцелуй был недолгим, но в нем была целая вечность и обещание чего-то, что только начиналось.       Разъединившись, они еще несколько секунд просто смотрели друг на друга, дыша одним воздухом.       — Теперь точно пора, — наконец прошептал Чжан Сяобин, его голос был хриплым. — Да, — кивнула Ван Юй, ее губы растянулись в счастливой, немного смущенной улыбке. Взяв расшифровки, они вышли из палатки в прохладную предрассветную мглу. Рука Чжан Сяобина сама нашла ее руку, и их пальцы сцепились в крепком, уверенном замке. Они шли по спящему лагерю к палатке профессора, переполненные не только важным открытием, но и тихой, ликующей радостью, которая переполняла их обоих и делала шаги легче, а утро — полным надежд. Им не терпелось поделиться своей находкой, но теперь у них была и своя, личная тайна, спрятанная в глубине этой пустынной ночи.       Но первым им на глаза попался заместитель Лу. Он как раз направлялся к ручью умываться, судя по перекинутому через плечо полотенцу и небольшому дорожному станку в руке. Отросшая за несколько дней темная щетина делала его обычно гладко выбритое лицо старше и суровее, добавляя ему грубоватого шарма. Увидев двух студентов, бредущих по лагерю в предрассветных сумерках, он удивленно воззрился на них, задержав взгляд на их подозрительно раскрасневшихся лицах и странно сияющих глазах. Если бы он не знал наверняка, что они всю ночь просидели над расшифровкой таблички, то с первого взгляда решил бы, что молодые люди занимались чем-то куда более личным. Слегка фыркнув про себя своим же циничным мыслям, он остановился и спросил:       — Что случилось? Что-то нашли?       — Заместитель Лу, мы… кажется, смогли кое-что обнаружить, — сказала Ван Юй, и ее голос, хриплый от усталости и волнения, прозвучал чуть выше обычного.       Чжан Сяобин посмотрел на девушку, и, дождавшись ее уверенного кивка, протянул мужчине тетрадь, раскрытую на странице с расшифровкой. Лу Кайцзян взял ее, и его внимательный, пронзительный взгляд пробежал по аккуратным колонкам иероглифов, вариантам переводов и их выводам. Лицо его оставалось непроницаемым, но удивленно приподнятые брови выдавали искренний интерес.       «Белый», «покой»… — пробормотал он про себя.       — Действительно занимательно. Наверняка профессор Сюй даже не предполагал, что его самые смелые теории могут получить такое… осязаемое подтверждение.       Потом он оторвался от тетради и пристально оглядел их обоих, задерживаясь на воспаленных от напряжения глазах, на легкой отечности век, на общей изможденности, которую не скрыть.       — Вы работали всю ночь? Без перерыва? — уточнил он, и в его вопросе прозвучала не проверка, а скорее отеческая забота.       Студенты смущенно потупили взгляды, изучая узоры на песке у своих ног. Перерыв-то у них был, уже ближе к концу этой долгой ночи… Но он был иного рода, о котором не расскажешь старшему товарищу. Их молчание было красноречивее любого ответа.       — Понятно, — голос Лу Кайцзяна внезапно прозвучал тепло и по-отечески мягко, контрастируя с его суровой внешностью. — Идите-ка вы отдыхать. Сегодня вы оба освобождены от полевых работ. Отсыпайтесь как следует. Я сам передам всю информацию профессору Сюю.       Поблагодарив его сбивчивыми, но искренними словами, Чжан Сяобин и Ван Юй повернулись и побрели в сторону палаток. Их ноги были ватными от усталости, но на душе — невероятно легко.       Путь их пролегал мимо общего стола, где другие студенты, мрачные и невыспавшиеся, доедали завтрак и собирали инструменты. Их встретили недоуменные взгляды. «Почему мы идем есть песок и копать, а эти двое, наоборот, бредут в сторону палаток?» — читалось на каждом лице.       Их заметила и Лю Минь. Она чуть не впечаталась в спину одной из девушек, Лян Сюи, которая, прикрыв глаза ладонью от низкого солнца, резко повернулась к ним.       — Не поняла, а почему они идут спать? — спросила Лян Сюи, обернувшись к Лю Минь.       — Откуда мне знать? — буркнула та, сжимая ложку в кулаке. — Может, решили сачкануть, пока старшие не видят.       Но жгучее, почти физическое желание узнать, что происходит, быстро пересилило ее раздражение. Сделав вид, что ей нужно что-то в палатке, Лю Минь отстала от уже собравшейся идти группы и быстрыми шагами направилась назад.       Тем временем Чжан Сяобин проводил Ван Юй до ее палатки. Он молча подержал тяжелый брезентовый полог, чтобы она могла войти, и… шагнул внутрь следом за ней. «Чего? Они даже не скрываются?» — мысленно вскрикнула Лю Минь, удивленно распахнув глаза. Она остановилась в нескольких метрах, не зная, что делать дальше. Окон в палатке не было. Отодвигать полог было бы слишком опасно — ее бы сразу заметили. Оставалось только одно — прислушиваться.       Она затаила дыхание, наклонив голову. Из палатки не доносилось ни звука. То ли они не разговаривали, то ли говорили шепотом. Эта тишина была хуже любого шума. Она могла таить что угодно и неизвестность не нравилась Лю Минь.       «Чем они там занимаются? Интересно, руководитель Лу в курсе, что его любимый студент просто так отлынивает от работы?» — прикусив до боли нижнюю губу, Лю Минь металась на месте, бесцельно шаркая ногами по песку и поднимая мелкую пыль. Пора было уже давно идти на раскоп, но она не могла. Любопытство грызло ее изнутри, как голодный зверек.       «Ничего страшного… Я просто посмотрю одним глазком. И вообще, это в целях поддержания командного духа. Чтобы никто не отделялся от коллектива», — нашла она себе хлипкое оправдание и, оглядевшись по сторонам, крадучись подобралась к палатке. Она присела на корточки и, дрожащими пальцами, отодвинула край полога ровно на сантиметр. Этой щели было достаточно.       Палатка была просторной — Ван Юй жила в ней еще с двумя девушками, которые сейчас были на раскопе. Светлый, песочного цвета тент пропускал мягкий рассеянный свет. Картина внутри была совсем не той, которую ожидала увидеть Лю Минь.       Ван Юй лежала на своем разложенном спальнике прямо в одежде — в тех же потертых штанах и футболке, в которых работала ночью. Она свалилась без сил, кажется, даже не сняв ботинок. Ее лицо было обращено к потолку палатки, глаза закрыты, дыхание ровное и глубокое. Она уже спала.       Чжан Сяобин лежал рядом, на почтительном расстоянии, оставляя между ними добрых полметра чистого спальника. Он тоже был в одежде, лежал на боку, лицом к ней. Все в этой картине кричало о предельной усталости и невинности… если бы не одна деталь. Рука Ван Юй была вытянута вдоль тела. Кисть Чжан Сяобина лежала рядом. Их пальцы не просто соприкасались — они были сплетены в неразрывный замок. Даже во сне он не отпускал ее руку. Этот простой, интимный жест говорил о большем, чем любые страстные объятия. Это была тихая, абсолютная близость и защита.       Лю Минь застыла, не в силах оторвать взгляд от сплетенных пальцев. В ее душе клокотала буря из зависти, досады и какого-то странного, щемящего укола… одиночества. Она тихо отпустила полог и, не поднимаясь с корточек, отползла прочь, оставляя их вдвоем в их тихом, заслуженном покое.       «Так значит Юй-Юй времени не теряла, быстро нашла замену А-Шаню», — пронеслось в голове Лю Минь, и ее губы невольно сжались в тонкую, недовольную линию. Сказать честно, ее начинал точить неприятный, едкий червячок зависти. Она невольно сравнивала двух парней: Хай Су Шань, с его вечными сомнениями, вспышками агрессии и неумением поставить себя, по всем показателям проигрывал Чжан Сяобину. И физически — Сяо Бин был красивее, мужественее, и умственно — тот самый спокойный, цепкий ум, который теперь явно интересовал Ван Юй. «Если я себя тоже выставлю жертвой, как Ван Юй, может, у Чжан-гэ хватит сил и меня утешить?..» — мелькнула отчаянная мысль.       Отойдя от палаток, девушка с изумлением обнаружила, что их группа никуда еще не ушла. Они собрались у потухшего, остывшего костра, образовав полукруг, и внимали профессору Сюю, который, вдохновленный и словно помолодевший, стоял на перевернутом ящике из-под оборудования. Он напоминал полководца перед решающей битвой. За его спиной, чуть в стороне, стоял незнакомый мужчина в дорогой, бежевой полевой куртке — тот самый Лун Е. Он смотрел на студентов с вежливым, но отстраненным интересом, как хозяин поместья наблюдает за работой батраков. А позади, чуть поодаль, замерли пятеро мужчин в камуфляже без знаков различия, лица их были каменными, руки заложены за спину. Их мрачное, профессиональное присутствие нависало, как грозовая туча.       — Товарищи! Коллеги! — гремел голос профессора, который, казалось, набрал силы от ночных переговоров. — Мы оказались на пороге великого открытия! Слышите? Это взывают к нам сами пески, желая подарить нам ответы на свои многовековые секреты! Двое из вас, проявив недюжинное усердие и научную смекалку, провели колоссальную работу, открыв информацию, о которой, лично я, смею признаться, и мечтать не смел!.. Его пространная речь, полная пафосных оборотов и исторических аллюзий, длилась не менее четверти часа. Из всего этого потока слов студенты, зевая и переминаясь с ноги на ногу, уловили лишь сухие факты: они нашли что-то важное на той дощечке, и теперь план меняется — они бросают старый квадрат и переходят к новому, у самого подножия предгорья.       Взгляды всей группы, усталые и немножко раздраженные, как один устремились к Лу Кайцзяну, стоявшему сбоку. В них читался немой, но красноречивый вопрос: «И долго он еще будет нести эту околесицу? Нельзя было покороче?» Мужчина, поймав этот коллективный взгляд, едва заметно закатил глаза к небу. Было неясно, относился ли этот жест к многословности профессора или к нетерпению студентов. Его взгляд скользнул по толпе, быстро отметив отсутствие Чжан Сяобина и Ван Юй — хорошо, хоть послушались, пошли спать. Затем его внимание привлек Мусук.       Проводник стоял особняком, отвернувшись от оратора. Он не смотрел на людей. Его взгляд был прикован к небу на западе, где над линией горизонта клубились какие-то неявные, еще не различимые глазом сгустки. Ноздри Мусука чуть раздувались, словно у загнанного коня, втягивая воздух. Он не просто смотрел — он вслушивался в пустыню, пытаясь уловить едва уловимый знак, понятный только ему.       Как только профессор, наконец, закончил и сошел с импровизированной трибуны, Лу Кайцзян немедленно направился к монголу.       — Уважаемый Мусук, что вас встревожило? — спросил он тихо, следуя за его взглядом.       — Ветер нехороший, — так же тихо, почти не шевеля губами, ответил проводник. Его голос был низким и напряженным. — Был таким пару дней назад. А сейчас… стал еще хуже. Запах другой.       — В каком смысле «хуже»? — не понял Лу Кайцзян, хотя по спине у него уже пробежал холодок.       — Опасный ветер. Ничего хорошего не сулит. Скорее всего, сегодня-завтра начнется хурай — песчаная буря. Копать в это время нельзя. Людей занесет, технику песком засыпет, — Мусук хмыкнул себе в усы, но в этом звуке не было веселья. Его светлые, зоркие глаза метнулись к знакомому выступу на скале — «Голове верблюда», будто сверяя с ним свои предчувствия. Затем он молча развернулся и твердым шагом пошел в сторону своей юрты.       У монголов, как и у мусульман с их тасбихом или христиан с чётками, у исповедующих тенгрианство тоже были свои чётки — эрхий. Но сейчас были нужны не они. Сейчас нужен был разговор с самим Небом. Обычно монголы, совершая молитву, садятся на колени лицом строго на восток, прикрывают глаза и возносят тихие или протяжные молитвы Хозяину Вечного Синего Неба — Тэнгри. Полный ритуал, чтобы задобрить гнев божества, мог включать в себя жертвоприношение — кровь, кумыс и мясо белой, особо почитаемой лошади. За неимением последнего, можно было ограничиться дарами попроще, но от чистого сердца.       Войдя в юрту, Мусук снял с шелкового шнурка небольшую кожаную фляжку с кумысом, взял лепешку-боорцог и плошку с вареной кониной, которую предусмотрительно захватил еще из поселка. Выйдя обратно, он нашел ровное место чуть в стороне от лагеря, расстелил небольшой, старый коврик с выцветшим геометрическим орнаментом и сел на колени, повернувшись лицом к восходящему солнцу. Он аккуратно разложил перед собой пиалу, лепешку и мясо, положил рядом свой острый нож в ножнах.       Затем он выпрямил спину, поднял лицо к блеклому еще утреннему небу и, глубоко вдохнув, протяжно, низким горловым напевом затянул древнюю, крамольную для чужих ушей песнь-молитву. Его голос, хриплый и мощный, вибрировал в тихом воздухе, обращаясь к Тэнгри с просьбой умерить свой гнев, отвести бурю и даровать путникам спокойный путь. Он просил не для себя — он просил для этих наивных, непослушных детей из города, которые даже не знали, какая туча над ними сгущается.

***

      Так как раскоп было решено передвинуть, следуя логике находок, новые квадраты разметили у самого подножия предгорья, в месте, где скала образовывала мощный, нависающий выступ. Он отбрасывал длинную, узкую полосу желанной тени, похожую на прохладный язык, лизнувший раскаленный песок. Работать с возможностью периодически нырять в эту тень было куда легче, но теперь, под пристальным взглядом начальства, получить разрешение на «просто постоять» стало почти невозможно. Атмосфера из сосредоточенной сменилась на нервозную.       Предвкушая громкий успех, профессор Сюй, казалось, впал в своего рода научную эйфорию. Он схватил лопату и кисть и принялся копать сам, с азартом мастера. Он то и дело разгонял студентов с «перспективных» мест, то заставлял их переделывать уже расчищенные участки, сыпля бесконечными поучениями о технике безопасности для артефактов. Работа не просто стопорилась — она начинала буксовать, а в группе росло глухое раздражение. «Копали же без него спокойно, чего полез-то сейчас? Все только портит», — мысленно ворчали они, обмениваясь красноречивыми взглядами.       За его суетливой деятельностью со стороны, словно режиссер за съемками неудачного спектакля, наблюдал Лун Е. Он устроился в удобном походном кресле под небольшим навесом, что-то методично записывая в кожаную тетрадь, и время от времени холодным, оценивающим взглядом окидывал работающих молодых людей. Рядом, словно назойливая муха, крутился его секретарь, Лао Ян. Он то поправлял навес, то предлагал воду, то заводил разговор о пустяках. От его постоянного, суетливого мельтешения начинало рябить в глазах. В конце концов Лун Е, не выдержав, резким жестом отослал его помогать студентам.       Сегодняшний день успел изрядно потрепать нервы бизнесмену. Сначала его вывела из себя манера профессора Сюя вдохновлять молодежь утренней речью, щедро сдобренной пафосными цитатами из речей председателя Мао. Сейчас же бесила непрофессиональная суета самого профессора. «Неужели этот проклятый старик не видит, что этим детям плевать на его лозунги о «рабах и крестьянах, восставших под красным знаменем»?» — думал Лун Е, с трудом сдерживая саркастическую улыбку. Он наблюдал за «вдохновленными» лицами молодежи: кто-то откровенно клевал носом, стоя с лопатой, кто-то с мрачным видом ковырял носком ботинка песок. «Смех да и только. На что только не приходится смотреть ради пары безделушек», — мысленно вздохнул он.       Взмокший от жары и физического напряжения, профессор Сюй, тем временем, ни на секунду не замолкал. То он выкрикивал ободряющие фразы, подозрительно напоминавшие старые армейские слоганы, то срывался на пространные рассуждения о трактовке тех самых иероглифов с таблички, делая вид, что это его собственные гениальные догадки. Несколько студентов в сердцах зашлись таким кашлем, что было ясно — они мысленно набивали рот уважаемому профессору песком. Или рассматривали вариант потихоньку закопать его рядышком с найденными костями. Вариантов в щедрой пустыне, как говорится, было много.       Сняв бесплодные верхние слои, студенты углубились во второй, более плотный культурный слой. И здесь удача, наконец, повернулась к ним лицом. Из песка стали появляться находки, от которых замирало сердце даже у самых уставших: потускневшие и рассыпающиеся фрагменты кожаного доспеха с остатками металлических заклепок, человеческие кости, массивные деревянные брусья с явными следами обработки. Профессор Сюй был вне себя. Он носился от одной ямы к другой, захлебываясь в просьбах о деликатности, его голос срывался на визгливый фальцет.       К середине дня рядом с креслом Лун Е, на аккуратно расстеленном чистом брезенте, уже покоилась внушительная коллекция находок. Профессор, обходя «выставку», вдруг остановился, ткнул пальцем в несколько массивных, округлых в сечении фрагментов дерева и с торжеством в голосе заявил:       — Обратите внимание! Это несомненно остатки паланкина для знатной особы.       В воздухе повисло немое, всеобщее «чего?». Никто, кроме самого профессора, в этих обломках не видел ничего, кроме обломков. Но Сюй Шен не счел нужным что-либо пояснять, лишь отдал лаконичный приказ начать детальную опись каждой щепки. Мусук, молча наблюдавший за всем этим, подошел к брезенту. Он медленно прошелся вдоль разложенных артефактов, его светлые глаза внимательно скользили по древним вещам. Он ничего не говорил, но его лицо, обычно непроницаемое, постепенно хмурилось. Он не мог объяснить почему — рациональной причины не было, — но эти предметы, вырванные из земли, словно излучали тихую, незримую угрозу. Чувство тревоги, не отпускавшее его с утра, сгущалось. Он снова поднял взгляд к небу, к линии горизонта за скалой. Там, на западе, чистая лазурь начинала подергиваться грязновато-желтой, зловещей дымкой. Волнение в его душе усилилось, превратившись в твердую уверенность: время, отпущенное им песчаной пустыней, истекает.       Вернувшись в лагерь с новым уловом, профессор Сюй, переполненный важностью момента, ускребся в свою палатку, желая собственноручно провести предварительный осмотр сокровищ. Туда же он с важным видом пригласил господина Лун Е и Хуа Цзяи как фотографа. Лао Ян попытался просочиться внутрь без спроса, но был решительно выставлен Лун Е буквально взашей — в тесном пространстве палатки каждый сантиметр был на счету. Хуа Цзяи тоже не стала надолго задерживаться. Выполнив свою задачу — детально отфотографировав все находки при хорошем свете, — она молча собрала технику, откинула полог и вышла на улицу, где уже сгущались вечерние тени, направляясь к столовой зоне.       Студенты, уже обжившиеся и наловчившиеся за дни экспедиции, лихо управлялись с бытом. Получив свою порцию — пластиковый стаканчик с заваренной кипятком лапшой и скромный кусок вареной свинины, — Хуа Цзяи устроилась у костра. До ее слуха донесся откровенный, полный едких интонаций разговор двух однокурсниц, сидевших по другую сторону огня. Они сплетничали за едой, даже не понижая голос. Цзяи и сама не чуждалась обсуждения новостей — в ее профессии это было почти необходимостью, — но то, что лилось сейчас, была чистой воды грязь. И даже без прямого упоминания имен нетрудно было догадаться, о ком речь: о Ван Юй и Чжан Сяобине.       Хуа Цзяи нахмурилась, в душе закипая. Когда те двое ушли спать, все остальные были на собрании. Да, можно было сделать выводы, просто увидев их идущими вместе, но девушка была уверена: без «помощи» и нашептываний эти слухи не расползлись бы так быстро. Скорее всего, тут не обошлось без Лю Минь.       — Сама вся в шерсти, а других оборотнями называет, — довольно громко и отчетливо бросила Хуа Цзяи через костер, вставая и демонстративно переселяясь на другую сторону. Девушки возмущенно на нее уставились, а она в ответ одарила их загадочной, холодной улыбкой. «О, поверьте, вы не с той связались», — подумала она. Уж она-то знала такие подробности почти про всех в их группе, что этим двум сплетницам и не снилось.       В этот момент рядом с ней на бревно опустился Лу Кайцзян. Он ел быстро и почти беззвучно, его взгляд был рассеянно устремлен куда-то в темноту за лагерем.       — Цзяи, — начал он тихо, отвлекая ее от дурных мыслей. — Надо быть готовой. Судя по всему, работа в ближайшие дни станет еще интенсивнее. И тяжелее. Возможно, мы все будем так выматываться, что на обычное общение времени и сил не останется. И взгляд у мужчины в этот момент был будто бы виноватый, хотя это не зависело от него. Хуа Цзяи надула губы, хотя внутри ее кольнуло неприятное предчувствие. Ей не нравилась эта перспектива. Совсем. И от этой досады, от желания ухватиться за тепло и близость здесь и сейчас, у нее внезапно родилась дерзкая, почти отчаянная идея.       — Лу-гэгэ, — прошептала она, наклоняясь к нему, чтобы слышал только он. — Может тогда… может, вы проведете со мной время… в палатке? Покажите свои полевые записи. Мне не терпится узнать, что вы на самом деле думаете о тех костях. Мы могли бы… взглянуть на них поближе.       Она говорила это тихо, нарочито медленно, соблазнительно растягивая слова. Ее палец, будто невзначай, лег на его бедро, обтянутое грубой тканью походных штанов, и начала выводить на ней легкие, бессмысленные, но оттого еще более интимные узоры. Лу Кайцзян повернул к ней голову. В отблесках костра его глаза блеснули, и на губах появилась хитрая, понимающая ухмылка. Он принял ее игру.       — В твоей палатке спят Чжан Сяобин и Ван Юй, — так же тихо парировал он. — А я в юрте с профессором и Мусуком. Но… есть палатка за складом. Там хранится часть оборудования. Там тихо и никого нето.       Хуа Цзяи быстро доела свою порцию, взяла в руки свой неизменный фотоаппарат — идеальный предлог — и направилась «пофотографировать скалу в последних лучах». Они действовали, как два агента на секретном задании. В сгущающихся сумерках две тени по отдельности скользнули к задней стенке лагеря и исчезли за углом склада.       Палатка, служившая кладовкой, была забита ящиками с оборудованием и припасами. Места для двоих взрослых людей было впритык, пахло пылью, бензином и сухим деревом. Отложив камеру на ближайший ящик, Хуа Цзяи, стоило только тяжелому пологу сомкнуться за ними, резко развернулась к Лу Кайцзяну. Она вцепилась пальцами в воротник его куртки, потянула его вниз к себе и накрыла его губы своими в жадном, нетерпеливом поцелуе. Привкус лапши, пыли и легкой горечи пустынного чая смешался на их губах. Они целовались, словно изголодавшиеся путники, нашедшие наконец источник в безводной пустыне, — жадно, забыв обо всем.       В спину Лу Кайцзяна впивался острый угол ящика, но это физическое неудобство было ничто по сравнению с волной пыла, исходившей от девушки. Хуа Цзяи и сама удивилась собственной дерзости и страсти. Ей не хватало воздуха, в висках стучало, но останавливаться она не хотела. Мысль о том, что их могут обнаружить в любой момент, не пугала, а лишь подстегивала воображение и разжигала желание, делая каждое прикосновение острее.       — Цзяи… — прохрипел он, пытаясь оторваться, но она только прижалась сильнее, ее руки скользнули под его куртку, ощупывая твердые, рельефные мышцы спины сквозь тонкую ткань лонгслива. Этот контраст — грубая ткань и живая, упругая плоть под ней — сводил ее с ума. Ее пальцы впились в его плечи, и она настойчиво потянула с него куртку, помогая ему стянуть одну руку, затем другую. Куртка с глухим шуршанием упала на пол. Лу Кайцзян, поймав ее порыв, уже не сопротивлялся. Его руки нашли подол ее толстовки и одним быстрым движением сдернули ее через голову, а следом и легкую футболку. Внезапная прохлада ночного воздуха коснулась ее кожи, и она чуть слышно всхлипнула — не от холода, а от остроты ощущений. Освещения в палатке катастрофически не хватало, но яркий свет почти полной луны, просачивающийся сквозь светлый тент с одной стороны, создавал призрачное, серебристое марево. В этом молочном свете кожа Хуа Цзяи казалась почти фарфоровой, ослепительно светлой. Лицо ее загорало плохо, из-за тонны солнцезащитного крема, который она методично намазывала каждое утро. И теперь, под одеждой, эта кожа оставалась невероятно нежной и мягкой, как лепесток.       Она положила ладони на его обнаженные плечи, чувствуя под пальцами горячую, живую кожу и напряженные мускулы. Сидя на ящике, она смотрела на него сверху вниз и, на удивление, ничуть не смущалась. В ее вытянутых, по-лисьи хитрых глазах горел вызов и жадное любопытство.       Лу Кайцзян, завороженный ее смелостью и этой внезапной наготой в лунном свете, опустил голову. Он оставил горячий, влажный поцелуй на ее губах, заставив их приоткрыться в тихом вздохе, а затем опустился ниже. Его губы скользнули по линии ее челюсти, нашли чувствительную впадину под ухом, оставили цепочку обжигающих поцелуев вдоль шеи, пока не достигли хрупкой впадины между ключицами. Девушка запрокинула голову, подставляя ему горло, и тихо застонала, когда его язык лизнул впадинку у основания шеи.       Она была худенькой, почти хрупкой на вид, и издалека, в одежде, ее действительно можно было принять за юношу. Но стоило увидеть эти тонкие, изящные ключицы, эту нежную линию плеч, эти по-лисьи вытянутые, блестящие в полумраке глаза, и все сомнения отпадали. Это была женщина — дерзкая, умная и невероятно притягательная в своей откровенности.       Его рука скользнула вверх по ее ребрам, ладонь накрыла одну небольшую грудь. Она была мягкой, идеально ложась в его ладонь. Он сжал ее осторожно, но уверенно, и из ее искусанных в ожидании губ вырвался невольный, легкий вздох наслаждения, похожий на стон.       — Тсс, — прошептал он, его губы были у самого ее уха, горячее дыхание обжигало кожу. — Будь хорошей девочкой. Тише. Нас могут услышать.       Но его просьба только подлила масла в огонь. Хуа Цзяи в ответ притянула его ближе к себе, обвила его шею руками и почти вжала его в себя, хватаясь руками за его широкую, мощную спину. Ее ноги обхватили его бедра, сжимая их. Под ее ладонями мышцы его спины играли, приятно двигаясь с каждым его движением, каждым вдохом. Ощущать под ладонями эти совершенные мускулы, эти впадины и выпуклости, было подобно тому, как держишь в руках драгоценную нефритовую статуэтку — возникало полнейшее, почти благоговейное восхищение от линий, изгибов и той сокрытой, животной силы, что таилась внутри. Она тихо заскулила, вжимаясь в него еще сильнее, полностью отдаваясь потоку ощущений, которые смывали усталость, сплетни и весь остальной мир за пределами этой тесной палатки.       Они двигались неумолимо, подчиняясь единому, нарастающему ритму, который выстукивали их сердца. Шуршала и соскальзывала на пол последняя преграда — ткань штанов, стесняющая движения. Воздух в палатке, пахнущий пылью и деревом, стал густым, наполненным жаром их дыхания и тихими, сдавленными звуками.       Лу Кайцзян касался ее тела с удивительной смесью нежности и целеустремленной жажды. Его большие, шершавые от работы ладони скользили по ее тонкой талии, ребрам, бедрам, будто заново открывая каждую линию, каждый изгиб. Каждое прикосновение было как искра, бросаемая в сухую траву, распаляя их обоих все сильнее. Она была прекрасна в этом полумраке — с запрокинутой головой, с влажными, полуоткрытыми губами, которые он снова и снова находил своими, не в силах оторваться надолго.       Но и Хуа Цзяи не сидела без дела. Ее любопытство, всегда бывшее ее движущей силой, теперь было направлено на изучение его тела. Ее пальцы, ловкие и цепкие, исследовали каждую напряженную мышцу на его плечах, спине, груди. Она касалась того, что раньше было «нельзя», но здесь и сейчас — и, видимо, теперь всегда — ей было позволено все. Она, словно дерзкий, отважный лисенок, была настолько захватывающим зрелищем, что от нее было невозможно оторвать глаз. Ее глаза в полутьме блестели хитринкой и азартом. Вторя его мысленному прозвищу, она вдруг коротко, но ощутимо царапнула кожу на его лопатках своими аккуратными ногтями. Острая, сладкая боль заставила его резко зашипеть сквозь стиснутые зубы и откинуть голову, обнажив шею. Этим моментом она мгновенно воспользовалась: приподнявшись, она приникла губами к его горлу, оставила там быстрый, влажный поцелуй, а затем — слабый, но отчетливый укус. Она с удовлетворением почувствовала, как все его тело вздрогнуло, а из груди вырвался сдавленный стон.       Тяжело дыша от возбуждения, он придвинулся к ней вплотную. Теперь между ними не было ни миллиметра ткани. Жар их обнаженных тел слился воедино, создавая невыносимо сладкое, пожирающее пламя. Она ощутила всей кожей мощь его желания, твердого и требовательного. Ее собственное тело отозвалось мгновенной, влажной волной готовности, и она сама потянулась ему навстречу, забыв о страхе, о стыде, о всем на свете, кроме этого человека, этой темноты и этого всепоглощающего огня, в котором они горели вместе. Ритм их движений стал неистовым, неудержимым, подчиненным только голосу плоти и всепоглощающему желанию. Теснота палатки, скрип ящиков под ними — все это растворилось в гуле крови в ушах и прерывистом дыхании. Лу Кайцзян, обычно такой сдержанный, теперь вел себя с первобытной, почти хищной властностью, но каждое его движение, каждый жест были направлены на то, чтобы доставить ей наслаждение. А Хуа Цзяи, в свою очередь, отдавалась полностью, отвечая ему с той же пылкостью, цепляясь за его плечи, впиваясь губами в его кожу, чтобы заглушить собственные стоны.       Кульминация нахлынула на них одновременно, как внезапный, оглушительный разряд молнии в тишине пустынной ночи. Мир на мгновение сузился до вспышки белого света за веками, до сжатия всех мышц в один тугой, сладостно болезненный узел, до глухого, сдавленного рычания, вырвавшегося из его груди, и ее собственного, оборвавшегося на полуслове вздоха. Они замерли, слившись воедино, пока волны удовольствия медленно, нехотя отступали, оставляя после себя дрожь в коленях.       Когда все закончилось, они еще несколько минут стояли, прижавшись лбами друг к другу, пытаясь отдышаться в полумраке. Тела были удовлетворены, а на душе у Хуа Цзяи расцвело странное, дерзкое чувство победы. Лу Кайцзян, помог ей одеться, оделся сам и нежно поцеловал ее.       — Теперь точно пора возвращаться, — прошептал он, и в его голосе звучала непривычная теплота.       Она лишь улыбнулась в темноте, поправила волосы и, взяв камеру, первой бесшумно выскользнула наружу, растворяясь в ночи, оставив его одного дожидаться, чтобы их выходы не пересеклись. В лагере все было спокойно. Никто ничего не заметил. А у нее внутри пела целая симфония из адреналина, удовлетворения и тайны.