если бы только тепла

i

      Не тверди мне, что тело — лишь форменный фрак для души,       что оно, мол, темница, изношенный мех.       В этой точке земной, в захолустной и пыльной глуши       эта мысль — есть не более чем богохульственный смех.       Отделять, отсекать, словно мякоть от кости ножом,       то, что дышит и зябнет, что чует и голод, и жесть.       Мы не в теле сидим, мы срослись с этим телом, мы в нем       прорастаем, как в почве трава, и мы — то, что мы есть.       Мир горел, и все, что было живым, стонало и стенало в этом огне. Воздух был густой, как кипящее масло, и стоял в нем тяжелый, едкий, приторно-проголкий запах жира и гари, а солнце било по глазам, размывая горизонт, но я, идущий меж руин, чувствовал, как под кожей стынет кровь, и от этого холода становилось тошно не меньше чем от мысли о собственном теле, когда уже не знаешь — живо оно или давно остыло.        Жара раздувалась над землей, шевелила марево.       Я шел, кутаясь в многослойную свою одежку, и не мог понять, почему дрожу, ведь даже камни плавились, и трупы людские, брошенные на улицах, лежали с вываленными языками. Не всех успевали «обработать» липкой известью, и, говаривали, что некто ужасный любил вонь жаренного мяса, и нужно бежать, если видишь беспризорный брошенный труп. Смотря на это, мне хотелось лишь одного: огня — не внешнего, а того, что рождается внутри, где, как говорят, живет душа, но там было пусто, холодно, будто я нес в себе заместо жизни бездну, и бездна эта гудела. Съедала меня, готовая пожрать все вокруг.       Дальше помню лишь путь — смазанно.       Пыль и пепел, и солнце долго-долго висело над головой.       Я шел битый час, и казалось, что ступаю не по земле, и от каждого шага поднимался вонь, и я думал: «Может быть, это конец?».        Но конца не было — только бесконечное, тяжелое продолжение, и в нем я, один. Все покинули меня.       Покинули.       Покинули из-за холода моего.       …но что это были за люди?       Память моя тоже начала застывать в этом коконе вечного льда.       Иногда я останавливался и пытался согреться. Обнимал себя, прижимал руки к груди, но пальцы онемевшие не чувствовали кожи, словно тело перестало быть моим. Я вспоминал, как раньше люди говорили, что плоть моя — лишь одежда для души, что все главное — внутри, но теперь я знал: это ложь, потому что душа, если и есть, не греет. Я — это тело, и тело мое мерзнет. Значит, я умираю, и нет ничего дальше.       И раз солнце лишь оставляет глубокие ожоги на коже, а не греет, быть может, и нет смысла мне пытаться согреться. Ванна. Точно. Может, вода омоет мои грехи…       Я стучал в двери домов, и где-то мне не отвечали вовсе, а где-то открывали и сразу захлопывали, завидев лицо мое, и я слышал, как за дверью кто-то крестился, шептал молитву, как будто видели проклятие. Честно? Мне даже не было обидно. Вызывало лишь улыбку усталую, и вновь я отправлялся в путь.       Но были и те, кто пускали. Не всегда из жалости, нет, а, может быть, просто из усталости, потому что человек в такие времена просто следует советам: нельзя быть одному дома. И я входил, и мне давали стул, могли угостить пойлом или едой, и я пил, ел, и не чувствовал вкуса, потому что все во мне уже обмерзло.       А потом один из домовладельцев, добрый старик, сказал, что у него есть свободная ванна, и предложил мне помыться, чтобы стало легче. Я поблагодарил, хотя голос мой дрожал, и пошел в ту комнату, что должна быть туалетной, но в ней были заклеенные окна, а на стенах висела пузырящаяся плитка. В углу стояла старая эмалированная ванна. Я открыл клан, и хлынула вода, от которой поднимался пар — кипяток. Старик сказал набрать и подождать пока остынет, но едва он вышел, оставив меня наедине с моей пустотой, я разделся медленно, чувствуя, как воздух режет кожу. Каждая складка одежды, падая на пол, издавала звук, ш-ш-шорох. Мне казалось, что это моя кожа падает с живого тела.       И вот я стоял нагой, бело-синий, дрожащий, и смотрел на пар, поднимающийся из ванны. Быть может, это и есть очищение? Я опустил руку в воду и тут же вскрикнул, потому что она была не горячей, а пылающей из-за солнца, что нагрело трубы и в домах, и в неподготовленной к жаре ТЭЦ — гниет с сердцевины. Но отдернуть руку не смог. У меня была надежда. Обещание тепла.        Я медленно вошел в воду.       Сначала до пояса. Потом по грудь. Потом сел, и вода, казалось, шипела, как зверь, поглощая меня. И тогда я понял, что тепло — это ложь. Что оно не принимает меня. Что даже пламя отвергает.       Я сидел в ванне и видел, как кожа меняет цвет: вспухает, краснеет и даже чуть-чуть трескается обернувшись волдырями на особо нежных местах, и я хотел закричать, но голос мой утонул где-то в груди. И мне вновь стало холодно. Еще холоднее, чем раньше. Вместе с этим в горле застрял всхлип, и так горестно мне было.       Безнадежен… Я безнадежен. Исцеление мне не доступно, понял я. Во мне живет бездна, и никакой кипяток, никакое солнце, никакая доброта человеческая не заткнет ее. Она растет и скоро выйдет наружу.       Я вышел из воды и накинул одежду, она тут же прилипла к ранам, и каждая трещина на коже запела болью. Старик стоял у двери и смотрел, как я выхожу, и в глазах его с каждой секундой сформировывался страх и ужас.       — Уходи. Ты Гость, ты убьешь мою семью.        Я хотел сказать, что все в порядке, что я просто замерз, но слова не выходили. Изо рта вырывался пар.       — Х-хорошо, — согласился я.       В ночи меня выгнали на улицу, где царила опасность: КЧС, некий Бледный Гость, разгуливающие шавки, что могут утащить мою плоть. Сумасшедшие кругом.       Куда я могу идти?       Я так давно ищу спокойствия.       Отдыха.       Устал. Бесконечно устал.       Я постучал. Стучал и стучал, пока в дверном глазке не промелькнул силуэт — кто-то подошел и стоит тихонько, смотрит на меня. Стало неловко: даже не спросили меня ни о чем, и пришлось… самому.       — Здравствуйте, — сказал я. — Жара мне не мешает. Просто… просто я ищу тихое место. Место, г-где можно… отдохнуть.       — Кто вы? — запоздало спросил приглушенный мужской голос изнутри.       — Это уже не имеет значения, — отрезал я. Кажется, слишком резко. Пришлось прикусить ободранные губы, посильнее запрятать обливающиеся холодным потом ладошки в складки куртки. — Вы, наверное, д-думаете, что я Гость. Нет. Хотя, может- эм, все равно. У меня есть просьба… но я скажу о ней позже. Когда пойму, что могу вам доверять.       — Снимите пальто, — сказал он.       — Нет, — ответил я. Это та самая мысль, которая пугает. Что если я сниму, и тогда замерзну насмерть? Или хуже — останусь жив, но почувствую холод, еще глубже, еще дальше, там, где уже нет ничего отделяющего ощущений от того кто есть я? — Нет, нет. Ты не обязан впускать меня. Я уйду. Я не буду у-упрашивать. И больше не буду тебя беспокоить…       Он кивнул сам себе, сказал что-то. Дверь открылась, отшельник-домовладелец чуть отошел в сторону, пропуская. Отвел ружье за бедро — наверное, чтоб не пугать. И я вошел.       Дом и в правду был отшельнический.       Я сел в гостиной, разделив диван с пьющим высоким мужчиной, и впервые за долгое время перестал дрожать — не потому что согрелся, а потому что устал от самого движения холода. Где-то наверху скрипнула балка, ветер прошел по крыше, и я услышал, как в груди моей звенит пустота — тоненькое дз-з-зинь. Я подумал: может, именно он и есть моя жизнь, этот звон? Может, когда он затихнет — все мои страдания… кончатся.       

ii

      Этот дуализм есть не более чем гонорея ума,       передавшаяся походя через Платона и гнозис.       Мол, верхи — это дух, ну а низ — это плоть, это тьма,       и в итоге не жизнь, а…       Этот звон… он становился громче. Дз-з-зинь. Я сидел на диване, втиснувшись в угол, и смотрел, как Высокий мужчина смотрит на потолок. По ночам, пока не видел Домовладелец, он пил молча, и в его молчании была своя бездна, но она была такой человеческой, теплой в своем разложении. Моя же была стерильной. Абсолютный ноль.       Время перестало течь; оно загустело. День. Два. Или, может быть, вечность, сжатая в один долгий, сумеречный выдох. Жара за окнами билась в стекло, как обезумевшая птица, она выла, она плавила мир, а я сидел, укутанный в свое тряпье, и слушал, как внутри меня растет лед.       Мужчина, соседствующий со мной в этой комнате, не особо желал разговора. Мы лишь при первой встречи обменялись фразами:       — Вы н-не против, если я… рядом?       — Да похрен. Садись.       Домовладелец с утра подходил ко мне. Его лицо было тенью, размытым пятном тревоги. Он что-то спрашивал. Его голос доносился будто из-под толщи воды.       — Если бы только… — просипел я, и пар вырвался изо рта, оседая инеем на воротнике. — Если бы только было немного т-тепла…       — Вы так и будете в куртке? — спросил он.       Я вцепился пальцами в ткань. Спасение.       — Д-да… Есть одна мысль. Она пугает меня, — я посмотрел на него, пытаясь сфокусировать зрение, и зрачки вытягивались, как у кошки. — Что случится, если я… с-сниму ее? Я ведь не могу согреться, даже в этом пекле. Если я сниму куртку… я умру от х-холода? — звон становился громче. — Или хуже. Останусь жив. И почувствую еще б-больший… еще б-б-более глубокий холод?       Он ничего не ответил. Отошел. А я остался. Я — и мой холод. Я — и этот дом, ставший моим временным склепом.       Ночью впустили других. Две тени, одинаковые, как отражения. Близняшки. Одна говорила за двоих, вторая — молчала.       Спустя несколько минут дверь снова открылась. Очевидно — пришла Гостья, из тех существ, которых боятся сейчас все. Она издавала странные звуки в аккомпанемент моим стучащим зубам. Ночь была тяжелой для людей в гостиной.       Утром ее уже не было. Домовладелец заглянул ей в рот, перехватил поудобнее ружье и вышиб ей мозги под ее жуткое спокойствие и хохот. Уши заложило.       Красное на стене. Красное и серое. Она упала. Она больше не двигалась. Высокий мужчина вздрогнул, поджал губы. Молчаливая близняшка не обернулась, птичка тоскующая по раю, а ее сестра со сладким голосом прильнула к креслу. А я… я ничего не почувствовал. Ни страха, ни жалости. Это было просто еще одно событие в мире, который сошел с ума. Мире, которому было наплевать на меня, как и мне — на него.       Домовладелец вытер ружье. Его руки дрожали. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел не просто страх и намерение, а… омерзение. Он боялся не меня. Его отвращало то, что я видел и не отреагировал.       Он снова подошел, опустив ружье дулом вниз.       — Если бы т-только… тепла… — снова выдавил я. Это стало моей единственной молитвой.       — Есть идеи, что делать с вашей температурой? — его голос был резок. Порох.       Я покачал головой. Это движение далось мне с трудом, будто шейные позвонки смерзлись.       — Хм-м… не думаю, что м-могу это изменить, — я вспомнил старика. Ванну. Ожоги, которые не грели. — Горячая ванна только о-обжигает меня. Но я не чувствую тепла. Знаете… я тут подумал. О м-метафоре, — зачем я говорил это? Слова лезли сами. — Представьте глубокий к-космос. Огромный и з-замерзший. Галактики рождаются. Звезды к-коллапсируют… — взгляд домовладельца опустился на мои руки, заставив меня сглонуть. — А я… я просто наблюдаю. Я никогда не почувствую ж-жар с-солнца. Или т-тепло объятий. Кажется… ни космосу, ни обществу я не н-нужен.       Он смотрел на меня долго своими утомленными, тяжелыми глазами, красноватыми от энергетиков и отсутствия нормального сна. Я ждал, что он выстрелит как в ту, что принесла кота. Но он снова отошел от меня, даже не прося показать зубы. Это хуже, чем преступление… Пощада, о которой никто не просил.

iii

      Два тростника, твердил старый Будда, подпорка к друг другу,       где сознание и форма сплелись в узелок бытия.       Разруби эту связь — и пойдешь по порочному кругу,       вновь и вновь выдумляя бессмертное, вечное «я».

      И практически это опасней, чем выстрел в висок.       Пренебречь этой плотью, что ноет к дождю и к закату,       загонять это тело, как клячу, в песок, на восток,       игнорируя боль, как ненужную, мелкую трату.       Игнорировать эту боль? Эту плоть? Да как же я мог ее игнорировать, если она была всем, что у меня осталось? Если она была единственным доказательством, что я еще… существую?       Гудела пустота внутри. Та самая форма, которую нельзя игнорировать. Я пренебрег ею. Я пытался согреть ее кипятком, я прятал ее под тряпьем, но она росла.       «Игнорируя боль…»       Я вдруг понял. Я не чувствовал боли. Выстрел, кровь на стене, жара за окном — все это было театром теней. Я был зрителем, отделенным от сцены стеклом вечной мерзлоты.       Мне нужна была боль. Моя.       Я стиснул зубы. Со всей силы, что осталась в онемевшей челюсти, я впился ими в собственный язык. Хрустнула тонкая кожа. Я ждал. Я ждал вкуса. Вкуса железа, вкуса соли, ощущения теплой жизни, что еще течет во мне. Это приносило временное облегчение. Густая, вязкая жидкость наполнила рот. Я сглотнул, и мне показалось, что я проглотил осколок стекла. Даже кровь моя… даже она… предала меня. Она тоже стала частью этой бездны.       Я безнадежен.       Безнадежен.       Всхлип, застрявший в горле со времен той ванны, снова поднялся, но замерз, так и не вырвавшись. Я прикусил губу. Снова и снова. Кровь текла по подбородку и застывала на куртке мелкими, темными бусинами. Я делал это, чтобы убедиться, что я еще существую. Что моя «форма» еще здесь.       Домовладелец снова стоял рядом с диваном, говорил о чем-то с высоким мужчиной в уголку, от которого пахло пивом. Я не слышал, как он подошел. Его лицо было искажено. Не страхом. Не омерзением. Странной, почти клинической решимостью. Он смотрел на кровь на моем подбородке.       — Если бы… т-только… — выдавил я сквозь ком в горле.       — Вы говорили, — его голос был ровным, и от этого ровного голоса было страшнее, чем от выстрела. — Что у вас есть что-то, что вы хотели показать. Когда мы встретились. Что это?       Я посмотрел на него. На Высокого мужчину. На близняшек в углу. Они все были здесь, живые, теплые в своем страдании. А я был мертв. Я был ходячим космосом, о котором говорил вчера.       — Хм-м… — шевелить ртом было трудно. Замерзший язык едва ворочался. — Я не у-уверен, что хочу г-говорить об этом прямо сейчас.       Он ждал ответа, обещания. Его молчание давило чувством опасности.       — Меня… — продолжал я, потому что тишина была невыносима. — волнует кое-что. Уже довольно давно. Скорее всего, из-за этого я и чувствую себя так… холодно.       Я поднял взгляд на нелепый крест над головою, висящий посередине стены.       — Эм… — я ненавидел это. Ненавидел поднимать эту тему. Я ненавидел ее. Ту, что жила во мне. — Я бы вообще не говорил об этом, но тоска сжирает меня изнутри…       Я замолчал. Гул достиг своего пика. Он требовал. Он больше не мог оставаться внутри. Эта боль, это отсутствие боли, этот холод — все это должно было кончиться. Либо я, либо он.       Я медленно поднял взгляд на Домовладельца.       — Я…       Я скажу вам.       — З-завтра, — решение пришло само, окончательное. — Думаю, к тому времени я буду г-готов кое-чем поделиться.       Он кивнул. Почему-то не стал проверять меня, будто и так знал, что я… не обычный человек. Осознание этого было безболезненным. Домовладелец посмотрел во рты близняшек, проверил их подмышки и, вздохнув, ушел, выглядя чрезвычайно утомленным, махнул рукой — дескать, доброй ночи — и покинул комнату.