тень у порога

iv

      Эта гордость души, эта спесь нематерии, смотри,       порождает насилие к другим «оболочкам», «сосудам».       Разрешает считать, что неважно, что там, внутри,       исполняя тем самым роли палачей и иуд.       Нет души как жильца, нет хозяина в доме пустом,       лишь сквозняк ощущений и мыслей летучая взвесь.       И ответственность в том, что любой твой поклон иль укор       отражается в будущем, переиграв даже смерть.       Страх был единственным, что еще казалось живым в этом доме.       Хотя, Высокому было все равно. Он не боялся, скорее — тошно ему, и люди его бесят, очевидно раздражают. Временами этот долговязый смещался посмотреть телевизор или на кухню, переговорить с другим пьющим, заросшим мужчиной, оставляя меня наедине с близняшками, но сестры эти говорили лишь между собой, ближе для них никого не могло быть. Смысл мне лезть? Ни туда, ни сюда. Прошлой ночью приходил курьер и, наверно, передал отшельнику-домовладельцу еще пива. Дом этот ощущался так, будто сидели мы все в притоне.       Обещание висело в воздухе, как топор. Оно созрело. Оно было таким же холодным и тяжелым, как гул, что теперь не просто звенел (дз-з-зинь), а ревел во мне, как полярная вьюга.       Этот дом не был убежищем. Это был водоворот в мутной реке, куда стекались те, кто уже не мог плыть. Временный причал для разбитых лодок. И Домовладелец был здесь паромщиком, решавшим, кому дать еще один глоток затхлого воздуха, а кому прострелить голову. Он брал на себя эту ношу.       Я сидел. Я снова впился зубами в измученную внутреннюю сторону щеки. Кровь, выступившая на языке, была не теплее талой воды. Она не несла жизни, она лишь подтверждала факт распада.       Честно — страшно.       Умирать не хотелось.       Высокий мужчина, тот, которого выгнали из паба и который, казалось, просидел на этом диване дольше, чем существовал сам дом, спал, уронив голову на грудь. Я завидовал ему, ибо видно было, что Домовладелец доверял этому человеку.       Мысли текли вязко. Не было никакого «я», которое сидело бы внутри этого мерзнущего тела, дергая за ниточки. «Я» и было это тело. «Я» и было этот лед. Сознание было лишь функцией этого распада, эхом, отраженным от замерзших стенок. И в этом была вся ответственность: не было души, которую можно было бы спасти отдельно от плоти. Спасать или губить — только целиком. И я губил.       Мне нужно было доказательство. Что эта плоть еще моя. Что она — это я. Что боль существует.       Я посмотрел на свою левую руку, лежавшую на колене. Белая, с синими венами, как карта замерзшей реки. Ноготь на указательном пальце. Я поднес руку к лицу и вцепился зубами в край ногтевой пластины. Я давил, давил, пока челюсти не свело судорогой. Я пытался не просто откусить — я пытался вырвать его, оторвать от мяса, разорвать эту связь, чтобы почувствовать…       Хруст. Я оттянул. Ноготь отошел, тело обдало волной боли. Что-то темное, густое, почти черное, как смола, тут же застыло на пальце.       Звон в голове превратился в рев. Я ударил себя по лицу. Раз. Два. Онемевшей рукой по онемевшей щеке. Звук был, как шлепок по сырому мясу. Ничего. Обожгло секунду острым чувством — и тут же растворилось в теле, ощущение уходило ниже, ниже, по горлу к пупку…       В этот момент из кухни донесся грохот. Звон разбитого стекла и яростный крик Домовладельца.       — …сколько можно жрать мое?! Я вас всех тут… Только «бобра» заказать успел!       Кажется, пивной скандал. Высокий мужчина дернулся во сне, но не проснулся. Близняшки съежились. Шум затих, сменившись тяжелым, раздраженным бормотанием. Дверь в гостиную распахнулась.       Хозяин этого никчемного домишки был утомлен. Лицо его посерело, в глазах лопнули капилляры. Он обвел комнату тяжелым взглядом, задержался на мне. Он смотрел на кровь, застывшую на моем подбородке, на изуродованный палец, который я пытался спрятать.       Он ничего не сказал. Просто кивнул в сторону коридора. «Иди».       Сердце ухнуло вниз, в ледяную пропасть. Это была не просьба. Это было… Это было что-то другое. Интимное, даже, эдакое персональное приглашение на казнь.       Я встал. Ноги едва держали, когда я робко последовал за ним. Он повел меня по коридору и открыл дверь в маленькую, пустую, узкую комнату. Кладовка. Он зашел следом и закрыл дверь.       Мы были одни.       Он прислонился к стене, ружье расслабленно висело в руке, дулом в пол. Он выглядел так, будто не спал неделю. Будто вся тяжесть этого горящего мира лежала на его плечах.       — Итак, — его голос был тихим, без злости, только свинцовая усталость. — Что вы скрываете?       Воздух был густым. Я не мог дышать.       — Да, — прохрипел я. — Я х-хотел п-поделиться секретом.       Я посмотрел на него, заметив, что его бегущие глаза были направлены не на мое лицо. Он смотрел мне в грудь, будто уже знал. Будто видел насквозь. И в этом взгляде было нечто большее, чем просто ожидание. Было почти… понимание. Это пугало.       — Думаю, я г-готов. Обычно это заканчивается п-плохо. Но, может быть… не в этот раз.       В углу комнаты, на стопке старых газет, лежал рыжий кот. Он поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были желтыми, раскосыми, он лениво моргнул и спрятал мордашку в лапки.       Мои пальцы, онемевшие, деревянные, потянулись к пуговицам куртки. Потом — к рубашке. Я медленно, мучительно расстегивал их. Я ненавидел это. Я ненавидел себя за это.       — Под этой о-одеждой, я думаю… п-причина. Моего х-холода. И м-моего одиночества.       Я распахнул рубашку.       — Смотрите.       Комната не умерла.       Воздух сжался. Пылинки, танцевавшие в луче света из окна, замерли. За стеной, в гостиной, раздался глухой удар и сдавленный стон — мужчина с паба, наверное, упал с дивана.       Но здесь… здесь было тихо.       Домовладелец вздрогнул. Он отшатнулся, ударившись затылком о стену. Его глаза расширились. Он смотрел не на рану. Он смотрел в отсутствие. В дыру, пустоту, и оттуда смотрело Ничто.       Он видел. Он был первым, кто увидел это так близко и не превратился в ледяную статую.       — Н-нет… — прошептал я, глядя на ужас в глазах Домовладельца. Ужас, смешанный с омерзением. — Н-не опять.       — Ты… — выдохнул он. Ружье в его руке дрогнуло и поднялось. Дуло уставилось мне в грудь, чуть выше дыры. — Ты влип. Что ты… что ты такое?       — Я не х-хотел! — я отчаянно пытался застегнуть рубашку, но пальцы не слушались. — Я думал, здесь б-будет п-по-другому! Н-никогда не бывает по-другому… Я не х-хотел этого. Клянусь, я н-не хотел!       — Убирайся, — прошипел он. Его лицо было бледным. Он целился. — Убирайся. Прямо сейчас.       Боль. Не та, которую я искал. Другая. Острая, как нож. — П-прямо сейчас? — я посмотрел в окно. На белое, яростное солнце. — П-пуля была бы добрее. Я все еще м-могу чувствовать б-боль, к сожалению. С-солнцу понадобится больше времени. М-можно я хотя бы останусь до н-ночи?       Он молчал. Рука, державшая ружье, дрожала. Он боролся с собой. Он смотрел то на дыру, то мне в глаза, то на кота.       — Уходи. Сейчас же, — повторил он, но уже не так уверенно.       — П-пожалуйста… — это было последнее. Вся моя гордость, весь мой стоицизм — все умерло. Остался только этот лед и страх. — Я… я не з-знаю, куда идти.       Он опустил ружье, сунул руку в карман жилетки и вытащил смятый клочок бумаги, сложенный вчетверо. Он швырнул его мне в грудь. Бумажка медленно опустилась на пол.       — Это явка в КЧС. Чтобы духу твоего здесь не было, уйдешь с ними, — прорычал он. — Ладно. Но не смей ничего пробовать.        Он видел мою суть, мою бездну, и… не убил. Он позволил мне остаться. Эта милость была страшна мне. Она привязывала.       — Ты- спасибо, — пролепетал я, подбирая бумажку. Пальцы едва ее держали. — Я з-знаю, что вы м-меня ненавидите. Все равно… Мне… мне жаль. Это не то, чего я хотел.       Он отвернулся, открыл дверь.       — Только дай мне повод, — сказал он, не оборачиваясь. — Один повод. И я пристрелю тебя, и мне плевать.

v

      Так заботься о нем, об этом драгоценном горшке,       что несешь через жизнь с ее пылью, ухабами, зноем.       Не тверди о душе, как о птице в небесном мешке,       а внимай этой связи дыханья с сердечным побоем.       Наблюдай этот танец без мысли о «я» и «мое»,       ощущений и форм, что приходят и тают бесследно.       В этой тихой заботе о теле — все знанье твое,       а не в поиске сущности гордой, пустой, неизменной.       Я не вернулся в гостиную. Не мог.       После той комнаты, после того, как он увидел, я больше не имел права сидеть там, среди… людей. Тот взгляд, которым он, Домовладелец, смотрел на мою суть, выжег во мне остатки права находиться рядом с живыми. Я сел на пол у самого выхода. Прислонился спиной к холодной стене, рядом с вешалкой, где пахло пылью и чужим потом. Холодный линолеум под ладонями — это было правильно. Это было честно. Я был на пороге. Ни там, ни здесь.       Бумажка, которую он мне дал — явка в КЧС — лежала в кармане. Я ждал.       Был уверен, что они придут этой же ночью. Что сейчас откроется дверь, и люди в спецовке войдут и прервут этот гул. Гул, который сменил тонкий звон. Что они заткнут эту дыру свинцом или огнем, или чем-то еще, что есть у них, у тех, кто борется с такими, как я.       Но время шло, как обычно. Утром за окном выло пекло, плавился асфальт, а здесь, у двери, сквозил мой собственный, персональный лед.       Они не пришли.       И мир не остановился. Моя трагедия была лишь мелкой рябью в этом кипящем котле. Домовладелец впускал новых. Я сидел в тени, вещь, брошенная у порога, и смотрел, как ночью двигаются сожители.       Из новых впустили женщину. Ее лицо было стерто слезами, утомленное донельзя. Она волокла что-то тяжелое за собой. Труп. Он волочился по полу, оставляя темный, влажный след, и от него пахло… сладковато. Разложением. Она протащила его мимо меня, не заметив, ее взгляд был мертв. Она потащила его в ванну. Было слышно, как за закрытой дверью льется вода и как она тихо плачет, разговаривая с мертвецом.       Потом — стук. Резкий, наглый.       Домовладелец посмотрел в глазок, и я увидел, как он напрягся, как скрипнули его зубы, когда он вел беседу. И все же, несмотря ни на что, он открыл. Вошел мужчина с неприятным, влажным хохотом, от него несло кислым пивом и потом.       — Пха-х! Пасиб, Кореш! Добро! — просипел он, хлопая Домовладельца по плечу. Тот уклонился, и в его глазах вспыхнула чистая, животная ненависть. Но он промолчал. Лишь ткнул пальцем в сторону коридора, и мужик потопал искать себе место.       И снова тишина. Казалось, все, ну не может быть столько посетителей в доме на отшибе города? Но хозяин этой халупы не отходил, ожидая… и вот, раздалось вежливое тук-тук-тук.       Я наблюдал за Домовладельцем. Он подошел к двери. Прильнул к глазку… и отшатнулся.       Он отлетел тут же, будто ему в лицо ударили. Там, с улицы, послышался лай — кажется, смех. Я видел его профиль в тусклом свете коридора — бледный, как полотно, губы дрожат. Он не открыл. Он прошел мимо меня, так близко, что я почувствовал жар его тела — лихорадочный, панический жар. Он чуть не споткнулся обо меня, но даже не взглянул. Он прошел к окну в гостиной. Я видел, как он осторожно, двумя пальцами, отодвинул планку жалюзи.       Он задыхался. Я слышал его свистящее дыхание отсюда.       Бледный Человек. Он был там. Снова. С новыми правилами.       Домовладелец вернулся от окна. Он не пошел в свою комнату. Он прислонился к стене напротив меня, в коридоре. Он тяжело дышал, ружье в его руках казалось неподъемным. Этот человек, который стрелял в Гостью, не моргнув, который держал этот дом-ковчег железной рукой, — был смертельно напуган. Может, в глазке было что-то еще?       — В-вам… плохо? — спросил я чуть робко.       Он вздрогнул. Поднял на меня глаза и провел рукой по лицу.       — Эта… штука, — сказал он тихо, глядя не на меня, а в стену. — В твоем животе. Она убивает?       Я сглотнул. Язык все еще болел. — Я… я д-думаю, да.       Память была обманчивой, она не рисовала картины воспоминаний, а просто подкидывала уверенность в факте, что да: — Такое было. Кажется. Но я не помню подробностей. Холод… он съедает память. Оставляет только… себя.       В ответ раздался сухой смешок. — Значит, ты тварь, — констатировал он, — возможно, похуже Гостей.       Домовладелец посмотрел на меня. Взгляд вдруг стал цепким, оценивающим. В его вытянувшемся лице мелькнула дикая, безумная мысль. — Слушай… — он наклонился чуть ближе. — Если эта бледная мразь вернется… если он решит войти… как думаешь, я смогу… натравить тебя на него?       Он снова усмехнулся, но уже громче. Ему понравилась эта идея. Использовать один ужас против другого. Использовать меня как оружие.       — Ха, — он покачал головой. — Просто… мысль.       Он оттолкнулся от стены. Выпрямился. Он больше не выглядел испуганным. Он выглядел как человек, который нашел новый козырь в безнадежной игре.       — Доброй ночи, — бросил он мне, уже уходя. Вновь.