Глава 1

Быстро переступая шаг за шагом, она почти не сбавила темпа, когда скользнула сквозь кирпичную перегородку между платформами девять и десять. Её плечи чуть вздрагивали от напряжения, но вот — знакомое ощущение лёгкого толчка, и перед глазами открылась платформа 9¾. Всё было на своих местах: легкий пар над рельсами, густые клубы дыма, запах копоти и волшебного мира — и, конечно, сверкающий, величественный «Хогвартс-экспресс», будто сошедший со страниц старинной открытки. Она поспешно огляделась, надеясь не встретить никого из тех, чьё лицо слишком смутно знакомо, чтобы обменяться колкими приветствием, но достаточно известно, чтобы попасть в поле зрения. Привлекать лишнее внимание совсем не хотелось — особенно когда оно и так ощущалось кожей, будто чужие взгляды оставляли невидимые метки на спине. Забравшись с чемоданом в свободное купе, Ригель устроилась у окна, прижав колени к груди, и долго наблюдала, как на перроне мелькают фигуры: родители поправляют шарфы на плечах своих детей, кто-то смеётся сквозь слёзы, кто-то до последнего держит за руку, будто боится отпустить навсегда. Почему-то все эти нежные объятия, порывистые слова на прощание и слёзы радости вызывали в ней скомканное, липкое ощущение тоски. Как будто кто-то когда-то протянул ей то же самое — тепло, заботу, присутствие — а потом отобрал, не объяснив причин, и не подумал возвращать. Она отвернулась от окна, стараясь отогнать подступающую горечь. Пальцы машинально перебирали край шарфа, словно ища в этом простом движении что-то устойчивое, заземляющее. Ей не нравилось чувствовать себя слабой. Особенно сейчас — в поезде, где с каждым мгновением становилось всё больше голосов, всё меньше тишины. Где-то в соседнем купе засмеялись — звонко, искренне. Ригель чуть нахмурилась. Эти звуки словно подчёркивали её одиночество, как яркий свет подчёркивает тень. Она выдохнула и потянулась к сумке, вынимая книгу — старую, с потрёпанным корешком. Если удастся углубиться в чтение, может, удастся и не чувствовать. Она едва успела открыть книгу, как в дверь купе негромко постучали. Звук был вежливым, не требовательным, и всё же заставил её вздрогнуть. Ригель подняла взгляд — в проёме стоял мужчина. Высокий, в потёртой мантии, с усталым лицом, которое будто хранило в себе годы, прожитые не в покое, а в пути. Светлые шрамы пересекали кожу щёк и висков, как тонкие линии на старой карте — не сразу заметные, но стоило приглядеться, и становилось ясно: он многое пережил. Она его раньше не видела. И, судя по всему, это был не ученик. — Прошу прощения, — тихо произнёс он, слегка наклонившись. — Не возражаете, если я присоединюсь к вам? Остальные купе, похоже, уже заняты. Ригель замерла на секунду. Профессоров редко можно было встретить в ученических вагонах — они обычно путешествовали отдельно. А этот выглядел... иначе. Не как преподаватель. Скорее, как человек, который привык оставаться на периферии — незаметным, чужим, но внимательным. Она молча кивнула, жестом разрешая войти. Мужчина благодарно улыбнулся и аккуратно закрыл дверь за собой, стараясь не шуметь. Он поставил свою потёртую сумку на верхнюю полку и с заметной осторожностью опустился на сиденье напротив. — Спасибо, — сказал он, устраиваясь. — Надеюсь, я не нарушил уединение. Просто мне действительно нужно немного тишины. Ригель снова коротко кивнула, не зная, что ответить. Он не задавал вопросов, не пытался навязать разговор — и это располагало. Она почти вернулась к своей книге, но вдруг он добавил: — Меня зовут Римус Люпин. С этого года буду преподавать в Хогвартсе. Ригель чуть приподняла брови. Новый преподаватель. Но вслух всё равно ничего не сказала — только машинально закрыла книгу. — Ригель Блэк, — отозвалась она после короткой паузы, больше из вежливости, чем из желания говорить. Имя ударило в него сильнее, чем он ожидал. Он знал, конечно. Он знал, кто она. Но всё равно — услышать вслух это имя, увидеть его, вписанное в живого человека, было всё равно что внезапно вернуться в прошлое, которое он долго пытался не трогать. Блэк. Люпин взглянул на неё внимательнее. Не в упор, не назойливо — просто чуть дольше, чем прежде. Чёрные, слегка взъерошенные волосы. Чёткие скулы, упрямый изгиб губ. В ней определённо было что-то от Сириуса — особенно в том, как она молчала, будто внутри всегда бушевал огонь, который она не собиралась показывать миру. Но глаза... Глаза были совсем другими. Не серые, не стальные. А зелёные. Глубокие, ускользающие. Глаза Лиры. Лира и Сириус, подумал он. Вот ты где, их отражение. Но она не знала. Не знала, кто он. Что он — её крёстный. Что когда-то он держал её на руках в доме, полном смеха, до того, как всё рухнуло. До того, как Сириус исчез за стенами Азкабана, а он сам — исчез из её жизни. Он сглотнул, возвращаясь к настоящему, и сказал уже более спокойно: — Красивое имя. Старое звёздное. Тебя так назвали в честь…? — Звезды, да, — кивнула она. — Почти все в моей семье названы в честь созвездий. Традиция. Иногда глупая. Люпин усмехнулся — мягко, с лёгкой грустью. — Старые традиции редко бывают простыми. Они замолчали. Поезд набирал скорость, и за окном уже проносились холмы и заросли, сменяя городскую серость живой зеленью. Люпин закрыл глаза на мгновение, откинувшись на спинку сиденья. А Ригель всё ещё держала книгу в руках, но не читала. Она думала о странном преподавателе с усталым лицом и шрамами, который почему-то вызвал в ней доверие. Тихое, необъяснимое — как будто часть её знала его ещё до встречи. Купе долго оставалось наполненным тишиной и мягким скрипом вагонных соединений. Ригель всё-таки раскрыла книгу, хотя ни одна строчка по-настоящему не задерживалась в голове. Люпин сидел с закрытыми глазами, казалось, он спит, но взгляд Ригель то и дело невольно скользил к его лицу — к едва заметным шрамам, к опущенным векам, за которыми, казалось, скрывалось слишком много воспоминаний. Покой нарушился внезапно: дверь купе сдвинулась со скрипом, и внутрь ввалились трое — явно не ожидая, что место уже занято. — О, извините, — первой заговорила Гермиона, прижимая к груди стопку книг. — Мы думали, что здесь свободно... — А тут Блэк, — процедил Рон, иронично выгнув бровь. Его взгляд сразу стал колючим. — Как уютно. Гарри ничего не сказал, но выражение лица говорило само за себя: настороженность, недоверие и лёгкая враждебность. Ригель не ответила. Просто медленно подняла глаза на вошедших. Её взгляд был холоден, без явного раздражения — скорее, безразличный. Она вновь опустила его в книгу, будто перед ней не стояли трое самых известных учеников в школе. — Нам всё равно надо где-то сесть, — пробормотал Гарри, переводя взгляд на дремлющего профессора. — Он же всё равно спит. — Садитесь, — не открывая глаз, спокойно произнёс Люпин. — Места хватит всем. Смущённые его бодрствованием, троица неловко расселась. Рон демонстративно сел ближе к двери, как будто готов был в любой момент уйти. Гермиона села рядом с ним, осторожно поглядывая на Люпина, а Гарри устроился рядом с девушкой, но выдерживал расстояние, дабы случайно не пересечь границу. Какое-то время они ехали молча. Но тишина, наполненная напряжением, была почти осязаемой. — Слышали, что Блэк сбежал из Азкабана? — неожиданно бросил Рон, уставившись в окно, но явно обращаясь к Гарри. — Все говорят об этом. Говорят, он был правой рукой Того-кого-нельзя-называть. — Рон, — прошептала Гермиона, толкнув его локтем. — Что? Это же правда, — пожал он плечами. — Надо бы спросить у Ригель, не писала ли она ему сов в тюрьму. Родственники всё-таки. Ригель медленно закрыла книгу и подняла взгляд. Её губы чуть дрогнули в усмешке. — Думаешь, из Азкабана можно писать письма? — тихо ответила она. — Или ты настолько глуп, что веришь каждому слову «Ежедневного пророка»? — Я просто удивлён, что ты вообще с кем-то разговариваешь, — бросил Гарри. — Обычно ты смотришь, как будто мы все тебе не ровня. — Я просто предпочитаю молчание болтовне, — отозвалась она ледяным тоном. — Особенно, когда в купе сидят те, кто судит по фамилии, а не по человеку. — Звучит так, будто ты прямо обижена, — прищурился Рон. — Достаточно, — спокойно, но с твёрдостью произнёс Люпин, открывая глаза. Голос его был не громким, но он прозвучал так, что воздух в купе сразу стал тише. Гарри и Рон замолкли, Гермиона откинулась в кресле с выражением человека, который не знает, на чьей стороне должна быть. — Эта поездка длинная. Лучше потратить её с пользой, чем на бесполезные препирательства. — Вы правы, профессор, — ровно ответила Ригель, вновь открывая книгу. Люпин кивнул и снова прикрыл глаза, хотя теперь он явно не спал. За окнами начало темнеть, небо окрасилось в стальной оттенок, и пейзажи стали быстро теряться в сумерках. Молчание держалось, но в нём теперь было что-то беспокойное, как затишье перед бурей. А потом поезд резко дёрнулся. Колёса начали замедляться, скрипя по рельсам, и свет в коридоре странно мигнул, будто его что-то вытянуло из воздуха. На окнах тут же проступил иней. Ригель насторожилась. Гермиона подняла голову. — Почему мы останавливаемся? — прошептала она, обернувшись к Рону. Но он уже глядел в окно, нахмурившись. Гарри встал, пытаясь разглядеть что-то в сгущающейся темноте, но там был только туман и какое-то непонятное беспокойство, стелившееся по стеклу. И тогда Ригель почувствовала это — как будто что-то тяжёлое, холодное проникло в купе. Как будто её воспоминания, её боль стали вдруг громче, явственнее. Сердце забилось чаще, а в горле появилось металлическое послевкусие страха. — Не может быть... — тихо выдохнул Люпин и уже всерьёз поднялся, подойдя к двери. — Что это? — голос Гермионы дрожал. — Кто-то на путях? — Нет, — твёрдо сказал он. — Оставайтесь на местах. И ни в коем случае не выходите. За стеклом коридора уже двигалась чёрная тень — высокая, окутанная рваным капюшоном, от которой веяло ледяным ужасом. Дементор.