Глава 2

Дверь купе едва слышно дрогнула, и в следующее мгновение по стеклу пробежал ледяной узор — будто само дыхание смерти коснулось его. Воздух стал плотным, вязким, и свет померк, как будто его вытянули из самого мира. Дементор появился за стеклом — высокая, закутанная в чёрный, рваный плащ фигура, будто сотканная из ночи. Ни лица, ни глаз — только зияющая тьма под капюшоном. Он не двигался, но от одного его присутствия становилось невыносимо холодно. Внутри купе замерли все. Рон тяжело сглотнул и попятился ближе к окну. Гермиона инстинктивно придвинулась к нему, стискивая палочку, хотя руки дрожали. Гарри побледнел, как мел, и обхватил голову, будто в ней внезапно зазвучало что-то, чего никто другой не слышал. Ригель застыла — прямо посреди купе. На миг — может, на два — её охватила оцепенелость. Всё тело налилось тяжестью, как будто внутри вдруг открылась щель, через которую в неё потекли чужие страдания. В ушах зашумело, перед глазами мелькнуло что-то из прошлого — вспышки света, чей-то крик, запах дыма... Но она стиснула зубы, встряхнула головой и очнулась — вовремя. Гарри уже шатался, не в силах устоять, а Рон и Гермиона, кажется, не могли понять, что делать. — Назад! — резко бросила она, вытянув руку. Не дожидаясь ответа, она шагнула вперёд, встав чуть сбоку от профессора Люпина, прикрывая собой остальных. Её пальцы крепко сжали палочку, но в голове царил ужасный вакуум: она не знала, что делать. Что было в книге? Что писал Спеллман? Какой заклинание…? Мысли в голове сменялись быстрым роем, слова не шли. Только холод. — Его здесь нет. Уходи. — настойчиво сказал Римус, не сводя палочку с дементора. Гарри пошатнулся, выдохнул резко — и осел на пол. Без сознания. — Гарри! — вскрикнула Гермиона, бросаясь к нему. И в тот же момент Люпин сделал шаг вперёд. — Expecto Patronum! Из его палочки вырвался яркий серебристый свет, ослепительно чистый, как утренний рассвет над замёрзшим озером. Из вспышки сформировалась фигура — мощная, изящная, звериная — и с рычанием метнулась вперёд. Дементор отпрянул, словно отброшенный невидимой волной, и исчез в коридоре, оставив за собой только ледяной след в воздухе. Купе словно выдохнуло. Свет вернулся — тусклый, но живой. Ригель всё ещё стояла, выпрямившись, но пальцы у неё дрожали. Слишком знакомое это чувство — когда ты стоишь перед тем, чего боишься, но не отступаешь, потому что некому, кроме тебя. — Он… он в порядке? — тихо спросила она, всё ещё глядя на пол, где лежал Гарри. — Потерял сознание, — спокойно сказал Люпин, уже опускаясь рядом с мальчиком. — Это бывает. Дементоры действуют особенно сильно на тех, кто пережил многое. Он внимательно посмотрел на Ригель. — Ты поступила правильно. Даже если не знала, что делать, — голос был мягким, но в нём чувствовалась одобрительная твёрдость. — Храбрость — это не всегда знать, как отбиваться. Иногда — это просто стоять между злом и теми, кто слабее. Ригель слабо кивнула. Она опустилась на сиденье, будто только сейчас поняла, насколько устала. Поезд снова тронулся, сначала медленно, с протяжным скрежетом, будто неохотно возвращался к жизни. Морозный налёт начал таять на стеклах, воздух в купе постепенно потеплел, но внутри всё ещё ощущалась пустота — как будто каждый из них стал чуть легче… потому что что-то из них вытянули. Ригель молча смотрела на свои руки — они дрожали. Незаметно, но неукротимо. Она стиснула пальцы, чтобы остановить это, но пальцы не слушались. Злость закипала где-то внутри — на себя, на своё бессилие, на страх, который сковал её, пусть и не сломал. — Гарри, — позвала Гермиона, опускаясь перед ним на колени. — Гарри, очнись. Люпин уже склонился рядом, вытаскивая из внутреннего кармана фляжку. — Дайте ему немного времени, — мягко сказал он. — Сейчас придёт в себя. Он приподнял голову Гарри, осторожно вливая пару капель янтарной жидкости. Тот вздрогнул, глаза дёрнулись под веками, и через секунду он резко вдохнул, резко, как после долгого погружения под воду. — Ч-что это было… — прохрипел он, моргая, пытаясь сфокусироваться на лицах вокруг. — Дементор, — сказал Люпин. — Всё уже позади. Гарри с трудом сел, оттолкнувшись от сиденья. Его лицо было бледным, губы поджаты, а глаза — полны растерянности и… стыда. Он перевёл взгляд на Рона, потом на Гермиону, и вдруг — на Ригель. Она по-прежнему сидела, напряжённо выпрямившись, будто не позволяла себе расслабиться. — Ты… — начал он, но не знал, что сказать. Она посмотрела на него, спокойно, почти устало. — Я не собиралась давать тебе упасть, если ты об этом, — холодно сказала она. — Даже если мы не друзья. Гарри отвёл взгляд. — Спасибо, — выдавил он после паузы. Слишком тихо, чтобы кто-то, кроме неё, услышал. Люпин между тем снова поднялся, обойдя купе, и выдал каждому по кусочку тёплого шоколада. — Съешьте, — строго сказал он, заметив, как Рон морщится. — Это не угощение. Это восстановление. — Профессор Люпин, — осторожно заговорила Гермиона. — Почему… они были в поезде? Разве это… разрешено? — Временно. Министерство поставило их охранять Хогвартс, — отозвался он с мрачным выражением лица. — Хотя, по моему мнению, это самая ужасная форма «охраны», которую только можно представить. Ригель подняла голову: — Их нельзя чувствовать только разумом. Они лезут куда-то глубже. В самое хрупкое, что у тебя есть. Люпин посмотрел на неё внимательно, чуть кивнув. Он вновь отметил, как точно в ней смешались черты Сириуса — упрямство, прямота, внутренняя гордость — и глаза Лиры, полные наблюдательности и той печали, что не бывает у детей, если им не довелось слишком рано повзрослеть. — Именно так, — подтвердил он. — Дементоры питаются болью. Они не убивают физически, но оставляют тебя… пустым. Без памяти о счастье. Без надежды. — Отличные соседи, — мрачно прокомментировал Рон. Поезд снова зашумел колёсами по рельсам, и вскоре в окне показались знакомые горы и леса, предвещавшие прибытие. Сумерки превратились в плотную осеннюю ночь. Где-то вдали замелькали огоньки — Хогсмид, станция. Ригель прижала лоб к холодному стеклу, не замечая, как её дыхание оставляет на нём лёгкий туман. Сзади троица снова замолчала, каждый переваривая произошедшее. Напряжение не исчезло полностью — недоверие всё ещё висело в воздухе. Но в этой поездке, среди дементоров, тени и страха, что-то всё же изменилось. Не примирение, но признание: в темноте, когда нет никого — даже враг может стать щитом. Поезд наконец замедлился окончательно, с глухим скрипом остановившись на знакомой платформе. За окнами уже царила тьма, нарушаемая только мерцанием фонарей, отражающихся в лужах. Дождь прошёл недавно, и воздух был насыщен запахом мокрой земли и осенних листьев. Ученики загудели, начали вставать, сбрасывать пледы, снимать чемоданы с полок. Шум возобновился, как будто вся тревожная сцена с дементором была лишь дурным сном, который лучше поскорее забыть. Но забыть не удалось — ни Гарри, всё ещё бледного и молчаливого, ни Ригель, в чей адрес начали бросаться взгляды. Сначала это были просто косые взгляды в коридоре, пока они выходили из поезда. Потом превратился в шёпот. Не открытая враждебность, но то, что бывало хуже: подозрение. — Это она, Блэк. — Говорят, она была в купе, когда дементор пришёл. — А ты слышал? Её отец — тот самый, который сбежал из Азкабана. — Ещё неизвестно, не связана ли она с этим. Ригель шла сквозь этот гул, как сквозь плотный дождь, — не ускоряя шаг, не отвечая на взгляды. Её спина была прямой, голова высоко поднята. Форма сидела на ней безупречно, мантия развевалась мягко, и, несмотря на то, что внутренне она всё ещё ощущала усталость и холод, снаружи это не отражалось ни в одном её движении. Старосты рассредотачивали младших, а лодки уже уносили первокурсников по чёрному озеру. Старшие же направлялись к привычным запряжённым телегами экипажам. Кто-то снова обернулся — девочка с Пуффендуя что-то шепнула своей подруге, и та, взглянув на Ригель, быстро отвела глаза. — Никакой личной жизни, — пробормотала она себе под нос с горькой иронией. Хогвартс вырос перед ними, как и всегда — величественный, мрачноватый, с окнами, светящимися в темноте, словно глаза старого, всевидящего существа. Но в этот раз в его облике было что-то чуть менее приветливое. Или, может, это просто она изменилась. В Большом зале уже горели сотни свечей под заколдованным небом, отражающим звёздную ночь. Столы факультетов гудели от разговоров, посуды и скрипящих ложек. Но когда Ригель вошла, в зале как будто что-то изменилось. Не замолчали — нет. Но разговоры стали тише, движения — медленнее, а взгляды — направленнее. Шёпот пошёл новой волной. Она слышала обрывки: — Это же она... — Дочь Сириуса Блэка… — Сама, говорят, чуть ли не наследница всей его черноты. На мгновение, когда она проходила мимо стола Слизерина, кто-то откровенно фыркнул. Пара человек из старших курсов обменялись недвусмысленными усмешками. Даже кое-кто с Рейвенкло бросал на неё взгляд, будто на опасный эксперимент, который вот-вот взорвётся. Но Ригель продолжала идти, не свернув с маршрута ни на шаг. Подошла к столу Гриффиндора и села — прямо, как всегда, спокойно. Не рядом с Гарри, Гермионой или Роном, но чуть дальше, среди старшекурсников. Некоторые из однокурсников кивнули ей в знак приветствия, но с осторожностью — как будто не до конца уверены, можно ли это делать открыто. Другие просто отодвинулись, освобождая ей место, как будто не хотели быть причастными. Ригель сложила руки перед собой, глядя на преподавательский стол. Люпин уже был там, беседуя с Профессором Макгонагалл. Он мельком взглянул в её сторону, и в его взгляде было что-то теплое — поддержка, не выраженная словами. Она кивнула едва заметно, и тот кивнул в ответ. — Игнорируешь слухи? — неожиданно спросила девушка справа, староста по имени Арабелла, с которой Ригель редко говорила. Ригель повернулась к ней, взгляд ровный. — Они исчезают, если не кормить их вниманием, — ответила она спокойно. — Пусть себе говорят. Я — не их проблема. И снова повернулась к столу, держа голову высоко, как будто весь зал был не местом суждений, а театром, где ей отведена своя, особая роль.