Мне в другую сторону

Плавно приходила весна. Они сидели у склона — под ветром; рано — не наступили ещё и одиннадцать утра. Трепались побоку деревья; он быстро отводил взгляд: их плотные коконы, какие обрывали и разламывали по одной возможности проходящие дети — почки; это называется почки, — сразу резали глаза. И в цвете этом. Блэр называла — он помнит; как ему не вспомнить. Странно и неуместно. «Лазурный». Летом она говорила — «ультрамариновый». Воду она называла «аквамариновой» или «циановой»; она практически никогда не упоминала «синий» или «голубой» — почти всегда безукоризненно для всего могла найти далёкие слова. Теперь не смогла найти слов никаких совсем. — Это было заведомо очевидно, — ровно говорит он и смотрит вниз. — С самого-пресамого начала. Она называла воду «аквамариновой» или «циановой» — и летом стояла в ней в длинном своём платье. С перебитыми и так ногами, содрав их ещё теперь о мелкие и крупные насыпи; в не прогревшейся и колющей ссадины солёной воде. Не придерживая подол — у неё не выходило подолгу; обязательно он в воду падал и тут же вымокал. Спирит помнит об этом — как ему не вспомнить, — и становится ему иллюзорно и почти моментально спокойно. Спирит осознаёт свою формулировку — и ему становится даже забавно. Поддельно. Блэр не скажет «лазурный» — и не подхватит подол. У неё не платье; цепляется она сожжёнными пальцами вокруг себя. И не поднимает голову. Свою голову опускает он. — Мы это замечательно понимали, — и пытается продолжить; всегда пытался. Во всём. — Знаешь. Вы можете неописуемо кого-то любить. И делать так необъятно много. У Блэр трясутся плечи. Он жмурит глаза. Ему нужно закончить. Ему нужно закончить. — …Но всё это не означает, что вам по пути. Он судорожно глотает пережатым горлом; коконы-почки так же дрожат на обратных сторонах всё ещё опущенных век. Ресницы настолько же мокнут. Он слышит, как Блэр слитно мычит с накрепко стиснутыми неровными её зубами — похоже на задавленное скуление. Нет ещё даже половины дня. Они сидели у склона — под ветром; оба — с косами. Скоро коконы распустятся в листья. Он хочет сказать: «Я не перестану верить в тебя». Он несознаваемо собою хочет сказать. «Мне так жаль». Говорит Блэр. Еле поднимает бледное своё перепуганное лицо с неизменными тёмными пятнами; и глядит в лицо его в упор. Хотя ничего чётко не видит — слишком плывёт. — Спасибо, — почти по слогам выдаёт она задыхающимся и надорвавшимся голосом. — Спасибо тебе за всё. Блэр так тебя любит. И — пробует улыбнуться. Получается перекошенное, разбитое выражение. Ничего чётко не видит и он. Подаёт голову книзу дёрганным, конвульсивным движением; и так же срывает с переносицы толстую чёрную оправу. Они сидели у склона под ветром: оба — с косами; оба — с мокрыми лицами. Скоро придут одиннадцать утра; скоро распустятся коконы-почки. Скоро придёт его день рождения. До невстречи. И плавно наступит весна. *** Заканчивалась весна. Штейн приходил в это помещение обязательно минимум три раза в сутки. В первом месяце — Штейна не слишком интересовало название первого месяца — и в месяце втором с настолько же неинтересным именем он не отходил от неё, когда получалось. Он читал ей свои студенческие работы; много студенческих работ. У него накопилось их много — очень. Он плохо читал вслух; его английское произношение казалось пропущенной через дрянные эффекты диалектной немецкой речью. Он читал. Она не смотрела на него — неподвижная голова её с повёрнутым в пустую стену лицом почти не двигалась ни разу. Штейн не улыбался — с чего бы; у него это очень, очень плохо получается. Она всегда, раз каждый, безукоризненно улыбалась, когда приходила к нему в случаях прошлых — что бы с нею ни происходило; насколько ни тряслись её тощие белые руки. Штейн ни разу её не выгонял. Она пришла в первом месяце — и в крови губы её всё судорожно дрожали, пока упёрто хотела она улыбнуться. Штейн почти два месяца приносил ей что-то жевательное и сухое; крошащееся с хрустом. И груши. И читал ей свои древние учебники — и изначально немецкие пособия, которые находил. Штейну не было шибко трудно не напоминать об Албарне; с ним об Албарне ровным счётом ничего не оказалось в силах напомнить. Штейн не умел готовить; не умел завязывать галстуки и банты; и косы заплетать абсолютно не умел. У него плохо получалось расчёсывать даже свои волосы — что он мог сделать с её. У него едва ли вышло бы даже погладить одежду; как он может носить накрахмаленные — какие бы они ни были — воротники и брюки с острыми стрелками. Раньше она приходила к нему — и всегда, настолько всегда улыбалась; даже когда ей годы назад носом хлестала кровь. И рассказывала ему — о келпи; о Большом Адронном Коллайдере, об алгебраической прогрессии. Об изобретении фотоаппарата; об Анку. Приносила ему, кажется, хлопья. Албарн отдавал ей ягоды. Штейн может попробовать вспомнить; клюквы и ещё. Иные. Облепихи; а Блэр приносила Штейну. Он никогда никакие не ел. Он приносит ей сухие пластины — и груши; и читает немецкие лекции, когда находит. Дверь не прикрыта, и Штейн с пола видит под углом окно в другой комнате. Блэр лёжа держится за штанину его на голени. Штейн не смотрит на лицо Блэр — и кладёт ладонь на её затылок. Снаружи рано. Не знает, сколько; вероятно, нет ещё и одиннадцати часов утра. Штейн помнит, что Блэр назвала бы это — «ультрамариновым». Исключительно из-за неё помнит бесполезное понятие. Скоро день этот на вторую половину повернёт; скоро закончится этот сезон. Штейн вслух читает ей найденные лекции. Скоро придёт его день рождения. Плавно закончится весна.