Причина

Я раздирал веки с утра и сразу вперялся в этот грёбанный серый потолок. И для себя обыденно делал пометку: в эту ночь тоже не спал. Я шёл в это проклятое место и приходил — и выходил из каменного здания, выкрашенного нехорошо такою же нехорошей, некачественной серой краской; и под ней прекрасно заметно, какое здание до ужаса старое; рассыпается на глазах. И знал, что однажды меня вышвырнут отсюда — в самом лёгком случае. Я смотрел на плакаты и вывески по стенам, и меня чуть не мутило. Потолок — тоже не спал — «Паразит» — около того окна у здания всё сыплется прямо наружу — только бы меня не стошнило. И видеть всё это имелась у меня единственная причина. Высокая и тонкая, вся бледная, белая и совсем ни по чьему взгляду не красивая; не стройная, а тощая, с кривыми зубами разных пропорций и острыми плечами; нечёсаная и кудлатая, с чернеющими овалами кругом глаз и вздёрнутым настолько высоко носом — и с такими же кривыми углами рта, держащими постоянно на болезненном лице шершавую её уверенную улыбку. Моя причина уходила рано, гораздо раньше меня, и возвращалась поздно — гораздо позже меня тоже; с изодранным предплечьем, с кровью этим самым носом или кашей из мяса вместо кистей и губ; не евшая давно и не спавшая ещё дольше — с решительным твёрдым шагом, который такому, как я, и не представлялся бы. Моя причина говорила задорно и звонко, и абсолютно не умела рисовать — и из простого задания последить за сковородой раз каждый могла развести на всё помещение жирный противный дым; и просила меня поздравить кого угодно с угодно чем — потому что в друзьях и знакомых набрала себе едва ли не здешнюю всю часть города. Она ходила размеренно и ровно, закрывала двери громко и на моих неудачных черновиках упорно рисовала тюльпаны — их, я думал, и дети изобразили бы лучше; и рассказывала вдохновлённо про новый чей-то рождения день. Я слушал её в ущерб своей же паршивой работе и не мог даже сдвинуть взгляд. Моя причина верила в лето заместо нескончаемых ливней и заморозков и повторяла, идею-то никак не отнять; я смотрел на неё — на её такой же острый негранёный профиль и на торчащую чёлку; и думал, что пусть меня в здании этом хоть забьют… Сегодня снова не спалось. Ну какой из меня-то?.. Я смотрел в этот под веками полыхающий самым лютым неистовым пламенем потолок и спрашивал: ну какой из меня… Но причина моя возвращалась позже меня — с кровью у рта и едва заметно на левую ногу хромая; причина моя — с незыблемой верою лету; и с руками, с самого начала всегда готовыми к драке. Непременно палившая мне всю рыбу на сковороде и бредящая вечером тихо про тёмные глубины и донья, и пустые межзвёздные дали под острый вздёрнутый нос. Ну какой из меня — герой? Моя причина, мой единственный смысл барахтаться всё ещё во всей этой блядской блевотной жиже, окружающей с каждым днём всё пуще со всех сторон — моя цель рвать себе ежедневно петлю и не поджигать этот серый потолок. Она возвращалась хромая и перебитая, и я плёл дрожащими руками из толстенных длинных волос ей аккуратные косы и слышал, как рвётся чрез стёкла дождь. Моя несломимая летняя опора с рождением в первый день января; моя сверкающая сталь — с алмазной крошкой в каждом слове, какое она даже вскользь говорит. И она легко целовала меня в губы и восхищалась каким-то халтурно издуманным речевым оборотом на драном листке. И отвечала, что утром одним пера заместо я пальцы сведу на крючке. Я поднимался не этим утром в сидячее положение — и знал, что всё это делаю для неё. Даже писакой меня не выйдет счесть, и на рухлядном стуле в редакции меня однажды с потрохами сожрут. Но моя любимая (причина) Блэр зовёт меня временами по имени, и я держу ей колотящиеся ладони, чтобы она окончательно в кровь не разодрала свои оба виска. И, не глядя в вечерний эфир пред собою и подбородком тычась ей в сшибленный лоб, осознаю одну чёткую конкретную вещь. Мне не страшно. Я не боюсь.