Отражение в черном

Они молча стояли на трибуне, закутанные в плащи от пронизывающего осеннего ветра, который трепал полы их одежд и забирался ледяными пальцами под капюшоны. Внизу гриффиндорцы с рёвом носились за снитчем, их азартные крики долетали сюда приглушёнными. Джеймс Поттер когда-то летал так же — безрассудно, блестяще, вызывающе. Призрак его насмешливой улыбки на мгновение мелькнул в памяти Киры, но он был бледным и далёким, как выцветшая фотография. «Болван, — внезапно, сквозь стиснутые зубы, проговорил Снейп, глядя на вратаря, который с размаху промахнулся мимо бладжера. — Типичное изобилие мускулов при полном отсутствии мозгов.» Фраза была ядовитой, отточенной годами преподавания среди вездесущей ученической тупости. Но произнес он ее с таким... знакомым, почти усталым отчаянием. Это была не злоба к конкретному неумехе-семикурснику, а глухое, наболевшее раздражение на всеобщую, неизбывную глупость мира, которая, казалось, была для него невыносимой константой бытия. Именно так он ворчал, бывало, в Школе Чародейства и Волшебства Хогвартс, когда они вместе готовились к С.О.В., склонившись над котелком с особенно капризным зельем, и их локти почти соприкасались на грубой поверхности стола. И Кира, сама того не желая, фыркнула. Тихо, почти неслышно, но этот звук прозвучал оглушительно громко в зыбком перемирии их молчания. Он резко повернул голову. Его черные глаза, обычно полные подозрения, отчуждённости или чистой ненависти, были в тот миг просто удивлены. В них не было привычной щитовой брони, лишь чистое, почти детское недоумение. Она замерла, пойманная на чём-то личном, на срыве маски, на мгновенной измене самой себе. Она видела своё отражение в его широких зрачках — не шпионку, не солдата в теневой войне, не орудие в руках Дамблдора, а просто женщину, которую на мгновение рассмешила знакомая, до боли узнаваемая колкость старого... друга? Соратника? Человека, которого она когда-то знала лучше, чем кого бы то ни было? «Погода ужасная», — пробормотала она, отводя взгляд и чувствуя, как по щекам разливается предательский, постыдный жар. Сердце глухо и часто стучало где-то в горле. Он не ответил. Не съязвил, не уколол её за эту дурацкую реплику. Но когда она украдкой, краем глаза, посмотрела на него снова, он уже не пялился на нее. Он смотрел на поле, где тренировка продолжалась с прежним неистовством, и его резкий профиль на фоне серого неба казался не таким окаменелым, как обычно. В уголке его рта таилась неопределённая складка — не улыбка, нет, никогда не улыбка, но некое размышление, тень былой привычки к иному выражению лица. --- Вечером, лежа в узкой постели в своих апартаментах и глядя в потолок, утопающий во тьме, она снова и снова прокручивала этот миг. Его удивлённый взгляд, лишённый всякой враждебности. Свой собственный, неконтролируемый смешок, вырвавшийся словно бы из другого времени, из другой жизни. «Это слабость, — сурово твердил ей внутренний голос, голос выживальщицы и солдата. — Опасная, глупая сентиментальность. Он — инструмент. Всего лишь инструмент в моей легенде, ходячее оправдание моего присутствия здесь». И она не должна забывать, что и она для него — всего лишь инструмент в его сложной, изощрённой мести Дамблдору, пешка в игре, правил которой она до конца не знала. Они использовали друг друга. В этом был их молчаливый, циничный договор. Но почему-то эта мысль, обычно такая ясная и приносящая холодное, отстранённое утешение, больше не работала. Вместо неё в груди поселилась странная, ноющая пустота, словно кто-то выскоблил из неё что-то важное, оставив лишь лёгкость опустошения. И сквозь привычный шум самооправданий и приказов самой себе пробилось тихое, неумолимое понимание: та стена, которую она так тщательно возводила все эти годы между собой и своими чувствами, между прошлым и настоящим, дала свою первую, почти незаметную трещину. И теперь сквозь неё сочился свет — ослепляющий, опасный и мучительно тёплый.