Рутина как щит (Северус)

Завтрак в Большом Зале. Снейп сидел на своем месте, в самом конце стола преподавателей, создавая ауру непроницаемого холода. Он не смотрел в сторону Гриффиндора, но периферийным зрением отмечал каждый ее приход и уход. Сегодня на ней была темно-синяя мантия. Бессмысленно, — мысленно бросил он себе. Цвет ее одежд не имеет никакого значения. Он отпил глоток черного кофе, который был горьким, как его мысли. Когда она засмеялась чьей-то шутке Флитвика, его пальцы непроизвольно сжали чашку. Этот смех был частью ее маски, искусным и легким. Но он помнил другой, тихий смех в своем кабинете и ту слабость на трибуне. Слабость. Нельзя поддаваться. Зельеварения. Он проводил его с убийственной эффективностью. «Поттер, твое зелье напоминает грязь, в которой копошатся маггловские черви, минус двадцать очков.» Его сарказм был острее обычного. Он вымещал на учениках свое внутреннее напряжение. Каждый раз, когда дверь в подземелье скрипела (а она скрипела постоянно), его взгляд непроизвольно метнулся туда, будто он ожидал, что она появится. Она не придет. И ты не должен этого хотеть. Проверка домашних работ. Вечером в кабинете он читал пергаменты, испещренные глупостями. Чернильная клякса на одном из эссе внезапно напомнила ему форму того самого старого дуба у озера.Чернильная клякса, абсурдная и нелепая, сложилась в совершенный образ старого дуба у озера. Образ, который он пытался похоронить в самых дальних закоулках памяти. С резким жестом, в котором выплеснулась вся досада на собственную слабость, он отшвырнул пергамент. Его досуг был формой аскезы. Одиночество, отточенное до идеала, стало его доспехами. Ни книг для удовольствия, ни музыки — ничего, что могло бы пошатнуть возведенную им крепость. Только тишина. Та самая, которую он когда-то с ней так легко нарушил, думая, что нашел нечто большее. Теперь он оберегал ее с фанатизмом отшельника, ведь за этой крепостной стеной из тишины было безопасно — там не могло больше повториться боль утраты.