Пролог

В детской комнате, пропахшей старой бумагой, воском для пола и едва уловимым ароматом материнских духов, висели два диплома. Левый, под стеклом в аккуратной деревянной рамке, гласил: «Осаму Мия. 1 место в классе». Буквы были выведены каллиграфическим почерком учительницы, будто она знала, что этот документ заслуживает особого внимания. Правый висел на скотче, уже начал отклеиваться по углам. Было ощущение, что его повесили наспех. Надпись на нем казалась кривой, незначительной: «Атцуму Мия. 2 место в классе». — Почему не первый? — Голос матери был ровным и холодным, как лед в стакане с апельсиновым соком. Она не смотрела на Атцуму, ее взгляд был прикован к диплому Осаму. — Осаму-то смог. Ты что, меньше старался? Атцуму сжал кулачки так, что ногти впились в ладони. Он старался. Он сидел над учебниками, пока Осаму смотрел мультики, и засыпал, уткнувшись лицом в страницу с задачами. Он водил пальцем по строчкам, шепча слова, которые упрямо не хотели складываться в голове в стройные предложения. Цифры плясали перед глазами, меняясь местами, а буквы расплывались в цветные пятна. Он чувствовал тупое, свинцовое отчаяние, когда не мог понять то, что Осаму схватывал на лету. — Он просто ленивый, — отозвался отец, не поднимая глаз от вечерней газеты. Разворот с политическими сводками явно интересовал его куда больше, чем школьные успехи сына. — У Осаму голова светлая, а этот... — он мотнул головой в сторону Атцуму, даже не удостоив его взглядом, — ...гоняет мяч во дворе. Тратит время. Волейбольный мяч. Старый, потрепанный. Это была его единственная, настоящая отдушина. Там, на пыльной площадке за домом, он был не «вторым близнецом», не «младшим Мией», а просто Атцуму. Там не было оценок, не было сравнений. Там были только высота сетки, упругий удар о ладони и звонкий стук о землю. Он мог прыгать так высоко, что кончиками пальцев касался веток старой вишни, и бить так сильно, что боль от удара отдавалась эхом во всем теле, приятной и чистой. Эта боль была реальной. Ее можно было потрогать, в отличие от той, что сидела глубоко в груди — тупой, ноющей, безымянной, которая просыпалась каждый раз, когда его снова сравнивали. Осаму был солнцем. Ярким, теплым, любимым. Он улыбался, и все вокруг расцветало. Он приносил пятерки, и мама целовала его в макушку, пахнущую шампунем. Он был спокойным, правильным. Атцуму же был его бледной, неудачной тенью. Слишком громкой, слишком шумный, слишком требовательной к вниманию. Он пытался сиять так же ярко, но его свет резал глаза, был неестественным, словно перегоревшая лампочка. Случай, навсегда разделивший его жизнь на «до» и «после», случился два года спустя, когда им исполнилось девять. На школьном празднике Атцуму, выйдя на сцену, должен был рассказать стихотворение. Он долго учил его, повторял перед зеркалом. Но, увидев толпу людей, он забыл все. Слова превратились в бессмысленный набор звуков, язык стал ватным, а в ушах зазвенело. Он стоял, краснея и запинаясь, пока учительница не увела его за кулисы под смешки аудитории. Следующим номером был Осаму. Он вышел с гитарой, которую едва держал в руках, и спел простую песенку. Голос у него был чистым, а улыбка — обаятельной. Зал аплодировал ему стоя. Атцуму, наблюдая из-за кулис, видел, как сияют лица родителей. В их глазах не было ни капли разочарования, только гордость. В тот миг он понял окончательно: он — хуже. Недостаточный. Ошибка природы. Вернувшись домой, он заперся в ванной. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В ушах стоял оглушительный гул. Он достал из тумбочки лезвие от отцовской бритвы — тонкое, острое, блестящее. Он не боялся смерти. Его пугало другое — мысль, что он обречен всю жизнь быть этим «хуже». Что эта боль в груди никогда не прекратится. Что он навсегда останется тенью. Он прижал холодный метал к коже на внутренней стороне запястья. Рука дрожала. Он провел линию. Быстро, резко. Сначала была только красная полоска, а потом она наполнилась алым. Крови было не так много, но боль… боль была острой, ясной. Она была единственной реальной вещью в этом калейдоскопе неудач и разочарований. Она на секунду заглушила вой сирен в его голове, наступила тишина, благословенная тишина. Когда кровь остановилась, он тщательно промыл рану, заклеил ее кусочком пластыря, который нашел в шкафчике, и спрятал лезвие на дно коробки из-под карандашей. Это был его первый, самый страшный секрет. А потом он вышел из ванной. Мама на кухне готовила ужин, папа смотрел телевизор, Осаму делал уроки. Никто ничего не заметил. Никто не спросил, почему он был так бледен. И тогда, глядя на свое отражение в темном окне, он впервые в жизни сознательно, с огромным усилием растянул губы в улыбку. Широкую, неестественную, до боли в скулах. Она не отражала никакой радости. Она была щитом. Его стеной. С этого дня Атцуму Мия, «худший из близнецов», начал учиться искусству быть не тем, кем он был на самом деле.