Часть 1

Шум в раздевалке «MSBY Black Jackals» после победы был не просто громким — он был осязаемым. Воздух гудел от возбуждения, смеха и звона душевых кабинок. Пахло потом, гелем для душа и чистым, горьковатым ароматом льда, которым кто-то уже начал заворачивать уставшие колени. В эпицентре этого хаоса, как всегда, был Бокуто. Он напоминал просто атомный реактор. Бокуто носился между скамейками, пытаясь надеть наколенники, не останавливаясь ни на секунду, и при этом выкрикивал в сторону Хинаты обрывки фраз о новом приеме. — ...и потом, Шое, представляешь, я во сне просто взял и развернулся вот так! — он продемонстрировал неуклюжий поворот на одной ноге, едва не задев стойку с полотенцами. — И БАМ! Мяч пролетел над самым блоком! Гениально, правда? Хината, чье лицо все еще было раскрасневшимся от адреналина, сиял, впитывая энергию Бокуто как губка. — Вау, Бокуто-сан! Это же почти как твой диагональный удар, но с вращением! Мы должны попробовать это на тренировке! — Да-да-да! Именно! С противоположного конца раздевалки донесся ровный, безразличный голос. — Бокуто-сан, если ты не перестанешь прыгать на одной ноге, ты ее сломаешь. И тогда Акааши-сан, вероятно, лишит тебя вечернего пудинга в качестве меры наказания за глупость. Сакуса Киёми уже был полностью одет в свою игровую форму — черную, идеально сидящую, без единой морщинки. Он стоял перед своим шкафчиком, поправляя на лице белую маску. Его движения были выверенными и точными. Он казался островком спокойствия в бушующем океане командного безумия, но это спокойствие было холодным и отстраненным. — АКААШИ НИКОГДА! — взревел Бокуто, но под действием леденящего взгляда Сакусы и обоснованности его аргумента, он знал, что Акааши мог так поступить, все же грузно опустился на скамейку, чтобы наконец завязать шнурки. — Он знает, что пудинг — это мое топливо! Сакуса лишь фыркнул, выражая всем своим видом, что разговор исчерпан. Его взгляд, скользнул по раздевалке, бегло оценивая обстановку на предмет нарушений его личного пространства. В этот момент из душевой, окутанный облаком пара, вышел Атцуму Мия. На его плечах болталось полотенце, светлые волосы были мокрыми и растрепанными. Он тут же стал новым фокусом всеобщего внимания. — Атцуму-сан! — Хината буквально подскочил к нему, его карие глаза сияли неподдельным восторгом. — Твои подачи сегодня!.. Я такого еще не видел! Они были как... как молнии! Такая скорость! Улыбка, которая расплылась по лицу Атцуму, была ослепительной, широкой, чуть ли не до ушей. Он щелкнул Хинату по лбу, как всегда, игриво и снисходительно. — Ну, я же гений, солнышко. Что с меня взять. Не то что какой-то Тобио-чан был со своими предсказуемыми пассами. Ску-у-ука! Внутри же, под этой маской самовлюбленности, все сжалось в один тугой, ледяной комок. «Скорости? Мало. Совсем мало. Кагеяма в прошлом матче бил на три километра в час быстрее. Ты видел статистику. Ты должен быть лучше. Всегда лучше. Всегда на шаг впереди. Иначе зачем ты вообще здесь?» Он повернулся к своему шкафчику, и в тот миг, когда его лицо оказалось вполоборота от остальных, улыбка исчезла. Стерлась, словно ее и не было. В грязном зеркале раздевалки на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами, которые он с утра замазал консилером. Волосы, выцветшие от солнца и химии, казались безжизненными. В глазах стояла пустота. И в этом зеркале он поймал взгляд Сакусы. Темные, проницательные глаза изучали его с отстраненным, почти научным интересом. Не с осуждением, не с симпатией — с анализом. Как будто Сакуса видел не его улыбку и не его игровую форму, а что-то за ними. Что-то, чего Атцуму так яростно старался не показывать. Сердце Атцуму на секунду замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. «Он что-то видит. Черт. Черт. Надо было лучше стараться. Надо было улыбаться шире». Он резко развернулся, и маска моментально вернулась на место, еще более яркая и натянутая. — Чего уставился, Оми-Оми? — прокричал он через всю раздевалку, залаял, будто собака, почуявшая опасность. — Влюбился? Наконец-то не устоял перед моим обаянием? Сакуса фыркнул, демонстративно отводя взгляд, будто от чего-то неприятного. — Меня бесят твои раздражающие волосы. Этот ядовито-желтый цвет. Они нарушают цветовую гармонию команды. Выглядит дешево. — Ах, вот оно что! — Атцуму подошел ближе, нагло усевшись на скамейку в полуметре от Сакусы, нарушая его личное пространство. Он чувствовал, как от того исходит легкое напряжение. — А я-то думал, ты просто стесняешься и не знаешь, как подойти познакомиться. Не переживай, я никому не расскажу о твоей тайной страсти. Сакуса медленно поднял одну бровь. Это было единственное проявление эмоций. — Твое присутствие нарушает мое личное пространство. Отойди. От тебя пахнет дешевизной и наигранностью. Удар пришелся точно в цель. Атцуму почувствовал, как по спине пробежали мурашки, но его улыбка не дрогнула. — Ревнуешь? Я понимаю, трудно со мной конкурировать. В этот момент вмешался капитан Мейан, чье терпение, казалось, было таким же прочным, как скала, на которой был построен их город. — Хорошая работа сегодня, все, — его бас легко перекрыл шум. — Выкладывались на все сто. Завтра у нас силовая в семь утра. Не опаздывать. И, Бокуто, — он бросил взгляд на своего заряженного диагонального, — если я увижу, что ты снова тайком проносишь в раздевалку булочки с шоколадом, ты будешь весь следующий месяц мыть полы в одиночку. Бокуто издал звук, средний между стоном и возмущением, и это вызвало новую волну смеха. Комната постепенно пустела. Игроки, один за другим, потянулись к выходу — усталые, довольные, полные планов на вечер. Атцуму оставался на своем месте, делая вид, что ищет наушники в глубине своей спортивной сумки. Его пальцы перебирали содержимое, но разум был где-то далеко. Эти моменты после игры, эти групповые объятия, похлопывания по вспотевшим спинам, этот общий смех... они были для него и пыткой, и наркотиком. Он жаждал этого признания, этого ощущения, что он свой, что он часть этой команды. Каждое «отличная игра, Атцуму!» было глотком воды в пустыне. Но как только он его проглатывал, его тут же начинало тошнить от осознания собственного лицемерия. Он был самозванцем, который украл место среди этих настоящих, искренних людей. Они верили в образ, а не в него. Наконец, тяжелая дверь раздевалки с глухим стуком закрылась за последним игроком. Тишина обрушилась на него, густая, тяжелая, почти давящая. Звон в ушах сменился оглушительной тишиной. Атцуму медленно выдохнул, и его плечи, всегда расправленные и напряженные, наконец опустились. Он подошел к зеркалу, к тому самому, в котором ловил взгляд Сакусы. Теперь он смотрел в него не как актер, готовящийся к выходу на сцену, а как заключенный, взирающий на свое отражение в глазке камеры. «Худший близнец. Говорили же. Еще в школе. И они были правы. Посмотри на себя. Осаму открыл свой ресторан. Он успешен. У него есть Суна, который, кажется, действительно его любит. У него есть жизнь. А у тебя что? Комната в общежитии, пахнущая носками и отчаянием. И мяч. Крошечный, дурацкий кусок резины. Который ты все равно никогда не будешь бросать так же идеально, как должен. Как они от тебя ждут». Его дыхание стало неровным. Грудь сжало. Знакомое, липкое чувство паники начало подползать к горлу. Его пальцы, почти без участия сознания, потянулись к кодовому замку его шкафчика. Щелчок. Дверца открылась. Он отодвинул пару дорогих, белоснежных кроссовок, которые ему подарил спонсор. Под ними, в самом углу, аккуратно завернутая в сухую салфетку, лежала она. Не лезвие — его могли найти при обыске, да и это было бы слишком банально, слишком по-детски. Это была монетка. Старая, с острым, специально заточенным на асфальте краем. Никто никогда не обратил бы на нее внимания. Атцуму оглянулся. Раздевалка была пуста. Только приглушенные голоса доносились из-за двери. Он закатал рукав своей тренировочной куртки. Левое предплечье. Оно было похоже на старую, испещренную шрамами карту неизвестной, уродливой страны. Тонкие белые линии — старые, почти зажившие. Более толстые, розовые — те, что были глубже. И пара свежих, красных, еще не затянувшихся. Аккуратный, методичный узор боли. Его личный дневник отчаяния. Он прижал холодный метал к чистой коже, чуть выше последней свежей линии. Дыхание перехватило. И затем, с привычным, почти хирургическим давлением, он провел ровную, точную черту. Сначала была только белая полоса, а потом она наполнилась алым. Крови было не много — он научился рассчитывать глубину. Но боль... Острая, жгучая, чистая волна боли прошла по всему телу, от запястья до самого затылка. Она была как удар током, который на секунду перезагружал систему. Оглушительный вой самоненависти, страха и тревоги в его голове стихал, сменяясь навязчивым, монотонным гулом. Наступала тишина. Благословенная, пустая тишина. Всего на несколько мгновений. Он глубоко вздохнул, глядя на свою работу. На капельки крови, выступающие ровной линией. Это было доказательство. Доказательство того, что он все еще что-то чувствовал. Что он мог контролировать хоть что-то в этой жизни. Хоть свою собственную боль. Затем, с той же методичностью, он достал из шкафчика спиртовую салфетку — он всегда был аккуратен, нельзя допустить заражения, — стер кровь и закатал рукав. Никаких следов. Только легкое жжение под тканью, которое будет напоминать ему о этом моменте еще несколько часов. Он закрыл шкафчик, подошел к зеркалу и снова посмотрел на свое отражение. Лицо было все еще бледным, но пустота в глазах отступила, смененная усталым оцепенением. Он потянул уголки губ вверх. Сначала медленно, потом шире, шире... пока не почувствовал боль в скулах. Идеальная, ослепительная улыбка гения Атцуму Мии. Готово. Он вышел из раздевалки, на ходу насвистывая какую-то дурацкую, запомнившуюся с утра песенку. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. И почти сразу он столкнулся с Сакусой. Тот стоял в коридоре, прислонившись к стене, и уткнулся в экран телефона, но, услышав шаги, поднял взгляд. Его темные глаза, словно сканеры, провели по Атцуму с ног до головы. — Ты что, там уснул? — спросил он тем же ровным, безразличным тоном. — Ага, снился ты, красавчик, — отпарировал Атцуму, не сбавляя ходу и не глядя на него. — В кружевных трусиках и с розой в зубах. Жаль, будильник прозвенел. Он прошел мимо, продолжая насвистывать. Но затылком он чувствовал тяжелый, задумчивый взгляд Сакусы, сопровождавший его до поворота. «Он что-то знает. Чувствует. Или ему просто кажется? Неважно. Главное — держать дистанцию». Сакуса так и остался стоять в коридоре, его лицо ничего не выражало. Но в его обычно ясном уме что-то щелкнуло. Что-то было не так. Это мимолетное выражение в глазах Атцуму в раздевалке — не просто усталость. Что-то более глубокое. Пустота. Но Сакуса мысленно отмахнулся от этой мысли. Этот болван, со своей дурацкой улыбкой и раздражающим поведением, не стоил его времени. Атцуму добрался до своей комнаты в общежитии. Ключ повернулся в замке с громким щелчком, который в тишине коридора прозвучал как выстрел. Он зашел внутрь, закрыл дверь и нажал на кнопку замка. Только теперь он позволил себе расслабиться. Улыбка снова исчезла, словно ее сдуло ветром. Он не дошел до кровати, просто прислонился к двери и медленно сполз по ней на пол. Комната была маленькой, стандартной для игроков: кровать, стол, заваленный дисками и учебниками по тактике, шкаф. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы о том, что здесь живет человек, а не игрок. И тут его взгляд упал на тумбочку. На ней лежал его телефон. Экран загорелся, освещая мрак комнаты холодным синим светом. На экране горело имя: «Мама». Сердце Атцуму упало куда-то в ботинки. Ком в горле стал таким большим, что стало трудно дышать. Он не хотел брать трубку. Он хотел, чтобы мир просто исчез. Но долг, вбитый в него с детства, оказался сильнее. Он сделал глубокий, дрожащий вдох и поднес телефон к уху, натягивая на лицо маску бодрости, как другой человек надевает костюм. — Алло, мам! — его голос прозвучал неестественно высоко и громко. — Атцуму. — Голос матери был ровным. Ни упрека, ни тепла. — Ты не позвонил в воскресенье. — А, прости, забыл! — он засмеялся, и звук вышел резким, фальшивым. — Тренировки, знаешь ли, совсем выматывают. Соперники сильные. На другом конце провода повисла короткая пауза. Он слышал, как она что-то помешивает на кухне. — Осаму нашел нового поставщика для ресторана. Очень выгодный контракт. Он такой молодец, всегда все продумывает до мелочей. — Ее голос смягчился, в нем появились те нотки гордости и нежности, которых Атцуму не слышал никогда, обращенными к себе. — А у вас с играми как? Атцуму сжал телефон так, что пластик затрещал. Костяшки его пальцев побелели. — Все отлично! — выпалил он, слишком быстро, слишком энергично. — Выигрываем. Я в ударе. Сегодня мои подачи просто рвали игру. — Это хорошо. — Снова ровный, одобрительный, но безразличный тон. — Не подводи команду. Помни, место в сборной — большая честь. Держись там. — И затем, после легкой паузы, словно спохватившись: — Передавай привет своим... товарищам. «Товарищам». Не «друзьям». Никогда «друзьям». У него их не было. Не было никогда. Он был товарищем по команде. Одноклассником. Человеком, с которым удобно работать. Но не тем, с кем можно поговорить по душам. Не тем, кого можно позвать в гости просто так. — Конечно, мам. Передам. Он не сказал «целую» или «скучую». Он никогда этого не говорил. Они не были такой семьей. — Ладно, не задерживайся допоздна. — И она положила трубку. Тишина в комнате снова стала абсолютной. Атцуму медленно опустил телефон. Потом, не в силах сдержаться, он издал тихий, прерывистый звук, нечто среднее между смешком и стоном. Это был звук полного отчаяния. Он схватился за свои светлые волосы и начал с силой биться затылком о дверь. Тихо, почти беззвучно, чтобы никто в соседних комнатах не услышал. Удар. Удар. Удар. «Тупой. Ничтожество. Неблагодарный урод. Они правы. Все они правы. Ты ничего не стоишь. Осаму — молодец. А ты — просто обуза. Ты должен был... ты мог бы... Почему ты не можешь быть как он? Почему ты всегда второй? Всегда худший?» Когда голова заныла от боли, он остановился. Слез не было. Он давно разучился плакать. Вместо этого внутри была только холодная, бездонная пустота. Он встал, его движения были механическими, как у робота. Подошел к столу и открыл ноутбук. Экран осветил его бледное лицо синим светом. Он открыл файл со статистикой последнего матча. Его глаза сразу же нашли нужную строчку. Процент успешных подач: 98%. Он уставился на цифру. Девяносто восемь. Не сто. Не идеал. «98. Не 100. Почему не 100? Две ошибки. Две. Ты мог бы их избежать. Если бы лучше сконцентрировался. Если бы меньше болтал на площадке. Если бы встал на час раньше и еще раз отработал траекторию. Ты всегда можешь лучше. Всегда. Иначе ты никому не нужен». Он закрыл файл и потянулся к стопке книг на краю стола. Там лежали учебники по тактике и стратегии волейбола, психологии спорта. Он открыл один из них, на самой замусоленной странице, и начал читать. Он будет читать, пока глаза не начнут слипаться, а буквы не превратятся в черные мушки. Он должен быть лучше. Он должен быть идеальным. Иначе... иначе зачем он вообще все это терпит? Зачем он просыпается каждое утро, зачем заставляет свое тело работать на износ, зачем носит эту дурацкую улыбку? Иначе эта боль, эта пустота, это чувство собственной ничтожности поглотит его с головой. И тогда... тогда он просто исчезнет. А игра, стремление к идеалу — это единственное, что держало его на плаву. Хлипкий, дырявый плот в бушующем океане его сознания. Из-за стены, из комнаты Бокуто, донесся радостный вопль, а затем спокойный, ровный голос Акааши, который что-то говорил в ответ, очевидно, унимая своего шумного партнера. Атцуму замер. Он слушал этот звук — звук простого, нормального человеческого общения, дружбы, заботы, любви. И ему стало так невыносимо больно, что он схватился за грудь. Это было так близко. За тонкой стеной. Но для него это было так же недостижимо, как луна. Он был призраком в собственной жизни, наблюдающим за жизнью других из вечной тьмы. «Смотри, — шептали демоны в его голове, — все могут. Все умеют. Находят любовь, дружбу, поддержку. А ты? Ты не способен даже на это. Ты брак. Дефективный». Он с силой засунул в уши наушник , заглушая звуки чужого счастья. Мир сузился до стука его собственного сердца, шепота демонов в голове и музыки, которая хоть и частично, но перекрывала весь тот хаус, творящийся у него в тупом сознании. Демоны в это время продолжали шептать: «Худший близнец. Всего лишь вторая копия. Неудачная. Они пожалели, что родили тебя. Думали, будет два Осаму, а получился он и его бледная, никчемная тень». Дыхание его участилось, в груди застучал молоток паники. Мир поплыл перед глазами. Ему нужно было остановить это. Нужно было сделать так, чтобы все это прекратилось. Хотя бы на мгновение. С почти спокойной медлительностью он потянулся к самому дальнему ящику своего письменного стола. Там, под стопкой старых конспектов и чертежей игровых расстановок, лежала маленькая картонная коробка. Из-под обезболивающего. Он открыл ее. Внутри, на ватном диске, аккуратно, словно хирургический инструмент, лежало новое, бритвенное лезвие. Оно блестело в свете монитора холодным, металлическим светом. Монетка была для чрезвычайных ситуаций, на людях. Это — для настоящей работы. Для наказания. Он закатал рукав футболки. Его левое предплечье было похоже на изодранную в клочья бумагу. Старые, белые шрамы. Свежие, розовые линии, только начинающие затягиваться. И чистые, нетронутые участки кожи, манившие своей целостностью, которую так хотелось разрушить. «Заслужил, — прошептал он сам себе, его голос прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине комнаты. — Заслужил за эти две ошибки. За то, что не дотянул. За то, что обманываешь их всех своей улыбкой. Лгун. Самозванец. Ублюдок». Он взял лезвие. Холодный металл показался удивительно тяжелым в его пальцах. Он приставил острие к коже, чуть выше запястья. Рука не дрожала. В этом был странный, жуткий покой. В момент перед болью всегда наступала тишина. «Накажи себя. Сделай так, чтобы внешняя боль затмила внутреннюю. Докажи, что ты хотя бы это можешь делать хорошо. Идеально». Он надавил и провел ровную, глубокую линию. Сначала была только белая полоса, и он с отвращением подумал, что опять недожал. Но потом, будто отдернув занавес, хлынула кровь. Алая, яркая, невероятно живая. Она выступала не каплями, а сразу заполняла порез, переливаясь через край и стекая по коже горячими, липкими ручейками. Боль пришла не сразу. Сначала был только шок, белое, чистое пространство в сознании. А потом — волна. Острая, жгучая, очищающая. Она смыла все: и голос матери, и цифру «98%», и смех за стеной. Весь шум мира стих, затих, растворился в этом одном, всепоглощающем физическом ощущении. Это было облегчение. Горькое, ядовитое, но такое желанное. Момент абсолютной, безраздельной тишины внутри его собственного черепа. Он смотрел, как кровь капает на старый, потертый ковер, оставляя темные, почти черные пятна. «Вот она, твоя сущность, — безучастно подумал он. — Грязь и боль. Вот кто ты есть на самом деле». Он сидел так несколько минут, просто наблюдая, чувствуя, как напряжение понемногу покидает его тело, сменяясь знакомым, тяжелым оцепенением. Потом, с глубоким, усталым вздохом, он отложил лезвие, встал и пошел в ванную за бинтами и перекисью, чтобы остановить кровь и убрать последствия своего очередного срыва. Эти привычные действия уже не вызывали страха как в первые разы. Ритуал был завершен. Цена за несколько минут покоя уплачена. До следующего раза.