Часть 13

Тишина в ванной была оглушающей. Только собственное прерывистое дыхание, стук сердца в висках и тихий гул вентиляции. Атцуму стоял, прислонившись к холодной двери, и смотрел на монетку в своей дрожащей ладони. Крошечный, стертый кружок металла казался единственной реальной, осязаемой вещью во всем плывущем мире. Он сглотнул. Глоток был громким, почти неприличным в этой тишине. За дверью он слышал негромкие звуки: клацание клавиатуры Сакусы, скрип стула. Он ждал. Ждал, что дверь распахнется, что Сакуса вышибет ее одним точным ударом плеча. Но ничего не происходило. Только эта давящая, всевидящая тишина снаружи. Он знает, — пронеслось в голове. Он все видел. Видел мой испуг. Видел, как я прятал руку. Он сейчас думает, какой же я жалкий, ненадежный кусок дерьма. Это желание буквально подкашивало ноги. Просто провести. Один раз. По внутренней стороне предплечья, там, где кожа тонкая и белая, и след будет легко скрыть под напульсником. Не чтобы умереть. Ни в коем случае. Просто чтобы почувствовать. Чтобы острый, чистый луч боли пронзил туман в голове, разорвал петлю из мыслей о том, что он обуза, что он слаб, что он не оправдывает ожиданий. Чтобы доказать самому себе, что он еще может что-то контролировать. Хотя бы это. Он медленно поднес монетку к коже. Металл был холодным. Дрожь пробежала по всему телу. Он закрыл глаза, готовясь к знакомому движению. И в этот момент из-за двери, сквозь дерево, донесся голос. Не громкий. Не злой. Спокойный, ровный, как всегда. — Атцуму. Он не ответил. Замер, как заяц в свете фар. — Я заказал пиццу, — продолжил Сакуса. Его голос звучал так обыденно, будто они обсуждали прогноз погоды. — С пепперони и двойным сыром. Та, которую ты в прошлый раз хвалил. Привезут через десять минут. Атцуму молчал, вжимаясь в дверь. Что это было? Не попытка выманить? Не обвинение? Просто... пицца. — И я достал тот идиотский фильм ужасов про зомби-волейболистов, — добавил Сакуса. На секунду в его голосе, показалось Атцуму, мелькнула тень чего-то, похожего на... смущение? — Тот, который Бокуто вчера весь вечер рекламировал. Говорит, мы обязаны посмотреть, чтобы «понять глубину его художественного вкуса». Его слова. Он сделал паузу. В комнате снова стало тихо. — Так что... вылезай оттуда. Пока не остыла. Или пока Бокуто не вломился к нам с криками, что мы отстой, если смотрим кино без него. И все. Больше ни слова. Только отодвинутый стул, шаги, звук открывающегося холодильника. Сакуса дал ему пространство. Выбор. Он не ломился в дверь, не требовал объяснений. Он просто... ждал. И предлагал пиццу и глупый фильм. Как будто ничего не произошло. Как будто на полу не валялся вывернутый наизнанку рюкзак, а в его руке не была зажата наточенная монетка. Слезы подступили к глазам внезапно и яростно. Не от отчаяния. От чего-то другого. От этой чудовищной, невыносимой нормальности. От того, что кто-то видел его панику, его срыв, и в ответ предложил пепперони и зомби. Не жалость. Не угрозы психотерапевтом. Просто... быть рядом. Он медленно разжал пальцы. Монетка, влажная от пота, соскользнула с ладони и, звякнув, упала на кафельный пол, покатилась и закатилась под раковину. Он не потянулся за ней. Просто смотрел, как она исчезает в темноте. Потом глубоко, с дрожью, вдохнул. Подошел к раковине, умыл лицо ледяной водой. Вода была настоящей, резкой. Он посмотрел на свое отражение в зеркале: красные глаза, бледность, влажные пряди светлых волос на лбу. Жалкое зрелище, Мия, — прошипел внутренний голос. Но теперь за ним, тихо, едва слышно, звучал другой: Пицца с пепперони. Двойной сыр. Он вытер лицо полотенцем, тяжело вздохнул и щелкнул замком. Сакуса стоял у небольшого столика, расставляя бумажные тарелки. На столе уже красовалась огромная картонная коробка, от которой шел умопомрачительный аромат. Он не обернулся, когда Атцуму вышел. — Ванная свободна, — пробормотал Атцуму, пытаясь создать внешнее спокойствие, надеясь, что его голос не дрогнул. — Спасибо, — откликнулся Сакуса, открывая коробку. Пар облаком поднялся к потолку. — Бери, пока горячая. Я взял без оливок, как ты любишь. Атцуму подошел, сел на стул. Его руки все еще дрожали. Он взял кусок пиццы — огромный, с тянущимся сыром и аппетитными кружочками пепперони. Поднес ко рту. Откусил. И все внутри сжалось. Вкус был знакомым, насыщенным, но почти мгновенно на него накатила волна тошноты. Ты не заслужил этого. Ты сегодня ничего не сделал. Только ныл и рылся в рюкзаке. Съешь — и будет только хуже. Он замер с куском во рту, чувствуя, как слюна становится липкой и противной. — Ну? — спросил Сакуса, наливая себе газировки в стакан. Он все еще не смотрел на него прямо, но Атцуму почувствовал его взгляд краем глаза. Взгляд был тяжелым, внимательным, но без давления. Атцуму заставил себя жевать. Проглотил. Комок горячего теста и сыра упал в желудок, как камень. Тошнота усилилась. Он сделал глоток воды, чтобы смыть привкус. — Нормально, — выдавил он, откусывая еще раз, уже чисто механически, чтобы не вызывать вопросов. Сакуса кивнул, взял свой кусок. Они ели в тишине. Вернее, Сакуса ел, а Атцуму делал вид, заставляя себя проглатывать кусок за куском, пока кусок не был почти съеден. Внутри все кричало. Он чувствовал каждый кусочек, каждую каплю жира, оседающую в его желудке, превращающуюся в лишний вес, в слабость. Завтра на тренировке будешь как черепаха. Все увидят, как ты растолстел, ты не сможешь прыгать. Хотя ты уже сейчас сделать это не можешь. — Хватит, — вдруг сказал Сакуса, не глядя на него. Он протянул руку и забрал у Атцуму тарелку с лежащими, еще не откушенными, кусочками. — Я доем. Не пропадать же добру. — Я не... — начал было Атцуму, но Сакуса уже откусил. — Слишком жирно для тебя после перерыва, — сказал он просто, как констатируя факт. — Идиотская идея — набрасываться на такое. Испортишь желудок. — И он доел пиццу, будто делая Атцуму одолжение, избавляя его от муки. Облегчение, острое и стыдное, охватило Атцуму. Его желудок был переполнен, тошнота подкатывала к горлу, хоть он съел и не все. Сакуса взял это на себя. И сделал это так, будто это была его прихоть, его жадность, а не помощь. Потом они смотрели фильм. Глупый, кричащий, с ужасными спецэффектами. Атцуму смеялся в нужных местах, потому что так было надо, потому что так ожидалось. Но его мысли все время возвращались к монетке под раковиной. Она лежала там, холодная и реальная. Просто протянуть руку... Его пальцы нервно барабанили по колену, пока на экране зомби-либеро терял ногу. Сакуса, казалось, был поглощен просмотром, но в один момент, когда на экране было особенно темно, он нашел руку Атцуму в пространстве между ними и просто накрыл ее своей ладонью. Не сжимая. Просто положил сверху. Его рука была прохладной и сухой. И этот простой, немой контакт стал якорем. Атцуму перестал барабанить пальцами. Вдохнул глубже. Сосредоточился на идиотской фразе героя. На секунду монетка отступила. Когда фильм кончился и свет зажегся, Сакуса убрал руку, будто ничего не было. — Ну что, выжили? — спросил он, закрывая ноутбук. — Еле-еле, — Атцуму потянулся, чувствуем, как напряжены плечи. — Твой вкус в кино, кстати, не лучше, чем у Бокуто. — Это был его выбор, а не мой, — парировал Сакуса. — Я лишь обеспечиваю культурный досуг. И слежу, чтобы ты не объелся перед сном. Иди чисть зубы. Это «иди чисть зубы» прозвучало так по-домашнему, так обычно, что Атцуму послушно пошел в ванную. Он не стал искать монетку. Просто почистил зубы, глядя в зеркало на свое все еще бледное лицо. Завтра, — подумал он. Завтра будет тяжелее.

***

Утро началось не с кофе, а с резкого, животного спазма где-то глубоко под рёбрами. Атцуму вынырнул из сна, как из мутной воды, с одним ясным, отвратительным ощущением — сейчас его вырвет. Он даже не успел толком открыть глаза. Горло сжалось судорогой, желудок, переполненный вчерашним жирным тестом и сыром, болезненно перевернулся. Он сглотнул слюну, густую и противную, но это только усилило позыв. Судорога прошла волной от живота к глотке, заставив его согнуться пополам с тихим стоном. Он едва успел скатиться с кровати и на четвереньках добраться до туалета, прежде чем тело выплюнуло всё наружу. Желудок выворачивало с такой силой, что слёзы выступили на глазах. В ушах стоял гул, в носу щипало от едкого запаха желудочного сока и непереваренной пищи. Он держался за холодный ободок унитаза, трясясь, пока спазмы не стали реже, а затем не стихли, оставив после себя пустоту, кислый вкус во рту и разбитость во всём теле. За спиной раздались шаги. Он не оборачивался. Не было сил. Просто сидел на холодном кафеле, прислонившись лбом к сиденью унитаза, и пытался отдышаться. — Опять, — прозвучал над ним голос Сакусы. Не вопрос. Констатация. В нём не было ни удивления, ни особого сочувствия, только плоская, утомлённая констатация факта. Атцуму не ответил. Он слышал, как Сакуса спускает воду, заглушая неприятный запах и звук. Потом в поле зрения опустилась рука с влажным, прохладным полотенцем. — Протри лицо, — сказал Сакуса. — И прополощи рот. Стакан на раковине. Действия были выверенными, как отлаженный механизм. Не впервые. Атцуму, механически, взял полотенце, вытер губы, поднялся на ватных ногах. На раковине действительно стоял стакан с водой. Он прополоскал рот, сплёвывая мутную воду, стараясь избавиться от привкуса желчи и позора. Когда он повернулся, Сакуса стоял, прислонившись к косяку, в одних спортивках, смотрел на него тем пронзительным, всевидящим взглядом, который, казалось, проходил навылет. — Это уже третий раз за эту неделю, — произнёс Сакуса. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Или четвёртый? Я начинаю сбиваться со счёта. — Я не специально, — хрипло выдохнул Атцуму, отводя взгляд. Его собственный голос звучал жалко и слабо. — Я знаю, — отозвался Сакуса. — В этом-то и проблема. Ты не контролируешь это. Твой организм отторгает еду, как яд. Или ты сам его к этому приучаешь. — Он оттолкнулся от косяка и прошёл в комнату, вернувшись со стаканом чистой воды и все той же маленькой белой таблеткой. — Выпей. Успокоит желудок. Хотя бы немного. Атцуму взял таблетку, покорно проглотил её, запивая водой, которая казалась невероятно чистой и безвкусной после того, что было у него во рту секунду назад. — Ты не можешь продолжать в том же духе, — сказал Сакуса, уже не глядя на него, а уставившись в полутемный коридор. — Это не «поболит и пройдёт». Твоё тело кричит. И я не знаю, что кричит громче — желудок или голова. Но слушать нужно. Потому что следующая остановка — больница. И не с тошнотой. Он сказал это так спокойно, что от этого стало ещё страшнее. В его словах не было угрозы, просто констатация факта. — Я попробую, — прошептал Атцуму, и даже сам не поверил этим словам. Они висели в воздухе пустыми, никчёмными. Сакуса наконец повернул к нему голову. В его глазах читалась не злость, а что-то похожее на глубочайшую усталость. — Попытки, Атцуму, уже не работают. Нужно решение. И оно начинается не с двух пальцев в рот. Оно начинается с признания, что ты больше не справляешься. Сам. Он не ждал ответа. Развернулся и ушёл в комнату, оставив Атцуму одного в холодном свете ванной, с противным привкусом во рту и давящей тишиной, в которой эхом отзывались его собственные рыдания и звук, с которым его тело раз за разом отвергало само себя.

***

Воздух на улице был холодным и свежим, пахло мокрым асфальтом и далеким морем. Команда построилась у ворот комплекса. Фостер, в яркой ветровке, ходил перед ними, похлопывая ладонью по планшету. — Десять километров, в комфортном темпе! — голос Фостера, хрипловатый от утренней сигареты, прорезал свежий воздух. — Не гонка, напоминаю. Хината, не смотри так на Бокуто, это и к тебе относится. Бокуто, если рванёшь с места как угорелый — завтра будешь бегать в полной экипировке с мячами. Всем ясно? Раздались сдержанные смешки и утвердительное мычание. Атцуму стоял, чувствуя, как под повязками на бёдрах ноют заживающие раны. Боль была тупой, фоновой, но назойливой — не для стона, но достаточной, чтобы любое резкое движение отзывалось щемящим предостережением. Он поймал вопросительный взгляд Хинаты и в ответ выдал свою фирменную, чуть кривую ухмылку. «Нормально я». Хината, кажется, купился. Когда группа тронулась, его тело отозвалось не протестом, а странным раздвоением. Мышцы, натренированные годами, помнили технику, соблюдали ритм. Дыхание само собой ловило нужный такт. Он бежал не так, как после травмы, когда каждое движение даётся через силу, а тело не помнит, как двигаться. Нет, он бежал технично — корпус собран, шаг ровный, работа рук эффективна. Это был бег профессионала. Но в нём не было привычной лёгкости, той самой «кошачьей» стремительности, с которой он всегда рвался вперёд, соревнуясь даже на обычной пробежке. Теперь он сознательно сдерживал себя. Мысль была железной: «Бежать аккуратно, дабы не повредить итак не заживающие долгое время порезы. Ты же не хочешь довести до больнички». Это была единственная идея, что заставляла его оставаться в середине группы, когда каждая клетка тела кричала, чтобы он догнал улетающего вперёд Бокуто и Хинату. Он видел, как они постепенно отрываются, их силуэты становятся меньше, и чувствовал в груди знакомый укол — не зависти даже, а тоски по тому себе, который мог бы быть там, с ними. Общаться, смеяться, соревноваться в скорости. Чувствовать себя более живым… членом их команды. Сзади раздавалось ровное дыхание. Не тихое, не нарочитое — просто настоящее. Сакуса. Он не нависал на плече, не пытался выкрикивать слова поддержки или унижения. Он был рядом, на полшага сзади, его присутствие было не тенью, а якорем — тяжёлым, спокойным, удерживающим Атцуму в реальности, когда внутренний голос начинал выть о том, что он отстаёт. Когда Бокуто и Хината сорвались вперёд с криками, будто выпущенные на волю щенки, в Атцуму что-то кольнуло. Не зависть, а острая, почти физическая тоска по той лёгкости, что унеслась вместе с ними. Его ноги сами собой участили шаг, тело потянулось за этим порывом — и тут же в бёдрах, под повязками, полыхнула знакомая, жгучая боль, отчего он застонал сквозь зубы, сбавляя темп. — Эй. Голос Сакусы прозвучал не сзади, а сбоку. Он поравнялся, ничуть не запыхавшись. — Смотри на дорогу, а не на них. Их темп для спринта, не для десяти километров. В его словах не было расчёта или упрёка. Была простая констатация, произнесённая так же ровно, как его дыхание. Но в следующее мгновение Атцума почувствовал лёгкое, едва заметное касание — тыльной стороной руки Сакусы к его локтю. Быстро, на бегу, и тут же убранное. Молчаливый знак: Я здесь. Держись своего ритма. Это сработало. Атцума перевёл взгляд с удаляющихся спин на серую ленту асфальта перед собой. Он поймал ритм шагов Сакусы и слился с ним. Боль не исчезла, но отступила на второй план, стала просто частью пейзажа — как встречный ветер, как биение сердца в ушах. На последнем километре, когда вдали замаячили огни базы, Сакуса слегка повернул к нему голову. — Есть силы финишировать не последним? — спросил он, и в его ровном голосе проскользнул едва уловимый вызов, знакомая им обоим игра. — А ты попробуй догнать, — хрипло выдохнул Атцума, чувствуя, как на губах расползается настоящая, не наигранная ухмылка. Он не рванул с места, но прибавил — плавно, уверенно, заставив уставшие мышцы работать чисто. Он финишировал, отдышаться не мог, мир плыл перед глазами, но он был на ногах. И Сакуса финишировал ровно в тот же миг, плечом к плечу. Фостер что-то сказал про разумный бег и про то, что ему нужно лучше питаться. Атцума лишь махнул рукой, опершись о колени. К нему тут же протянулась рука с бутылкой воды. — Пей маленькими глотками, — тихо сказал Сакуса. И пока Атцуму пил, запихивая в себя воздух, Сакуса встал так, чтобы заслонить его от остальных слегка сгорбленной спиной. Его пальцы осторожно, проверяюще коснулись края мокрой от пота повязки на его бедре, не отклеивая её. — Сильно беспокоят? — Терпимо, — прохрипел Атцума, пряча лицо. От этого тихого, незаметного касания, от того, как Сакуса неловко, но упорно пытался охранять его даже в этом, комок в горле встал туже, чем от бега. — Кажется, всё цело. — Хорошо, — просто сказал Сакуса, убирая руку. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по лицу Атцумы, и он кивнул, словно ставя галочку в невидимом списке: «жив, цел, справился». Под холодным душем Атцума прислонился лбом к кафелю. Он осторожно отклеил пластыри. Заживающие порезы под ними горели, кожа была красной и раздражённой, но сухой. Мысль о лезвии, о возможности заменить смутную душевную тяжесть на ясную, чистую боль, мелькнула и погасла. Он вытерся насухо, наклеил свежие пластыри. Контроль, хрупкий и далеко не полный, всё же был достигнут. И часть этого контроля теперь тихо держалась за его руку в раздевалке, передавая ему носки, потому что «твои промокли насквозь, идиот».

***

Утренняя столовая гудела по-особенному — не вечерней, уставшей гудкой, а резкой, бодрящей дробью. Воздух был резок от запаха свежесваренного кофе, цитрусового освежителя и ещё не успевшего въесться в стены запаха пота. Голоса звенели выше, сталкиваясь со звоном посуды и скрипом стульев. Здесь царила энергия предвкушения — предвкушения дня, тренировок, работы. И именно здесь, среди этого бодрого хаоса, для Атцумы начиналось его самое тихое и тяжёлое сражение. Он стоял в очереди, чувствуя, как пустой желудок сжимается не от голода, а от знакомого, холодного страха. Тело после пробуждения было ватным, разбитым, ещё не успевшим надеть привычную маску бодрости. Запах жареного бекона и яичницы, обычно манящий, сейчас казался ему тяжёлым и неприятным, навязчивым. Сакуса, уже свежий и собранный, в чистой чёрной майке, встал рядом, легко касаясь его плеча локтем. — Овсянка с бананом сегодня, — сказал он негромко, его утренний голос был низким и слегка хрипловатым от сна. — И ягоды. Лучше, чем тот резиновый омлет в прошлый раз. Атцума кивнул, глядя на раздачу. Его взгляд скользнул по бананам, по ярким ягодам. Здорово. Полезно. Невыносимо. Он взял тарелку и положил себе крошечную порцию овсянки, совсем немного ягод, избегая всего, что казалось ему слишком плотным, слишком «опасным». Потом, как всегда, направился к кулеру и налил полный стакан очень тёплой, почти горячей воды. Первый глоток обжёг горло, но он сделал ещё один. Ритуал начинался. За столом уже кипела жизнь. Бокуто, в невозможной расцветки спортивной кофте, с жаром рассказывал Хинате о каком-то новом приёме, который он придумал ночью. Хината, с мокрыми от умывания вихрами, внимал, энергично поедая гору тостов. Сакуса провёл Атцуму к их обычным местам и сел напротив, аккуратно разложив перед собой полный, сбалансированный завтрак. Атцума опустился на стул. Он отпил ещё воды, чувствуя, как она неприятно булькает в пустом желудке. Потом взял ложку. Овсянка была пресной, нейтральной. Каждый маленький комочек казался огромным. Он ел медленно, тщательно пережёвывая, будто разгадывая сложную задачу. Его разум был уже здесь, на тренировке, которая ждала его через два часа, подсчитывая возможные ошибки, провалы, взгляды. — Тцуму-Тцуму, ты что, птичка? — прокричал через стол Бокуто, указывая ложкой на его почти пустую тарелку. — Этим не зарядишься! Бери бекона! — Не лезет с утра, — буркнул Атцума, заставляя себя ухмыльнуться. — Желудок ещё спит. Сакуса, сидевший напротив, отложил свою ложку. Он не сказал ничего. Но его взгляд, ясный и не по-утреннему острый, скользнул по лицу Атцумы, по его неестественно прямой спине, по стакану с водой. Он видел. Всегда видел. — Съешь хотя бы банан, — тихо, но твёрдо сказал Сакуса, протягивая через стол свой, ещё не тронутый. — Иначе к десяти утра свалишься от голода. Или мне придётся таскать тебя на спине. В его голосе не было приказа. Была спокойная, почти бытовая настойчивость. Но под столом его нога легко, почти невесомо коснулась ноги Атцумы — быстрый, скрытый от всех толчок. Я серьёзно. Атцума замер. Отказаться — значит вызвать вопросы, привлечь ещё больше внимания. Значит, разрушить этот хрупкий утренний мир, где он пока ещё просто «Атцума, который не любит завтракать». Он взял банан. Шкурка отходила с тихим шелестом. Он отломил кусочек. Текстура была мягкой, сладковатой. Он проглотил, чувствуя, как комок медленно сползает вниз, словно камень в колодец. Ему стало дурно. Не от еды — от самого акта, от этого насильственного наполнения. Но он доел. Банан, овсянку, ягоды. Тарелка опустела. Задание выполнено. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный узел. Он выпил остатки воды, чтобы смыть ощущение. — Я пойду… подготовлю сумку, — сказал Атцуму, вставая. — Вы там не задерживайтесь. Он не стал ждать ответа, подхватив свой поднос. Его шаги были быстрыми и чёткими — не бегством, а целевым движением. Сдав посуду, он свернул не в сторону раздевалки, а к дальнему туалету у служебного выхода, где редко кто бывал в это время. Дверь захлопнулась, отсекая мир, полный запаха кофе и утренней суеты. Здесь царила стерильность, холодная, с гулом вентиляции, свет падал с потолка холодными люминесцентными полосами, отражаясь в кафеле и хромированных кранах. Красиво, в своём роде. Атцуму проскользнул в последнюю кабинку. Действия его были лишены суеты — отточенные, экономичные, как хорошо отработанный технический элемент. Наклон. Глубокий вдох, задержка. Два пальца, точное давление у корня языка. Тело отреагировало спазмами, облегченно избавляясь от ненужного груза. Тёплая вода, выпитая за завтраком облегчила процесс. Не было ни мук, ни слезящихся глаз — только тихий, неприятный звук и то самое чувство: пустая, звонкая лёгкость в желудке, моментально сменяющаяся леденящей волной стыда. Вот и всё. Снова. Он почти усмехнулся про себя, вытирая губы тыльной стороной ладони. Он вышел к раковинам, оперся руками о мрамор. В зеркале на него смотрело бледное лицо с глазами, слишком яркими, почти лихорадочными. Прекрасное утро, не правда ли? Достав из кармана сложенную зубную щётку и миниатюрный тюбик пасты, он начал педантично выскребать с эмали остатки вкуса и кислоты. Мята обжигала, пытаясь заместить одно отвращение другим. Он сплёвывал белую пену, наблюдая, как её смывает в слив струя воды. Именно в этот момент, под звуки шипения воды, дверь уборной открылась. Шаги — узнаваемые, неспешные, несущие в себе тихую, неумолимую уверенность. Атцуму не обернулся. Он видел в зеркале, как в отражении появляется тёмная фигура и замирает. — Я сказал им, что забыл воду в комнате, — голос Сакусы был ровным, но в нём не было привычной плоской интонации. Он звучал глухо, будто через стекло, но каждое слово было отчеканено и брошено прямо ему в спину. Атцуму наконец вынул щётку изо рта. Мята обожгла губы. — Блестящая операция прикрытия, — произнёс он, и его голос, сорванный и хриплый, всё же сумел выжать из себя кривую ухмылку. — Прямо как в шпионских фильмах. Детектив, как всегда, прибыл на место преступления поздновато. Он обернулся, прислонившись бедром к раковине, демонстрируя щётку в руке, как улику. Сакуса стоял в двух шагах. Его взгляд быстро пробежался по Атцуму: бледное лицо, влажные ресницы, белые разводы пасты в уголках губ. Лицо Сакусы не дрогнуло, но что-то в нём изменилось — не выражение, а атмосфера вокруг него. Она будто стала гуще, плотнее, почти осязаемой. — Ты опоздал на самый интересный момент, — продолжил Атцуму с театральным вздохом. — Вижу, — отрезал Сакуса. Слово было коротким, как щелчок. Он сделал шаг вперёд, не для угрозы, а сокращая дистанцию, вторгаясь в его личное пространство, которое только что было заполнено лишь стыдом. Ладонь Сакусы оказалась перед ним — требующая, открытая. Атцуму посмотрел на щётку в своей руке, потом на эту ладонь. Ирония медленно стекала с него, как вода с крана. Он молча положил щётку и тюбик в протянутую руку. Жест капитуляции. — Это ужасно, Атцуму, — сказал Сакуса тихо, засовывая конфискованное в карман. Его голос потерял все следы отстранённости. — Ты убиваешь себя, посмотри на себя, это просто пиздец. Ты завтрашний будешь ненавидеть себя, понимаешь? — Зато сегодняшнему мне от этого… легче, — Атцуму выдавил это слово, и оно прозвучало жалкой, дешёвой отмазкой даже для его собственных ушей. Он отвернулся к раковине, словно собираясь снова умыться, просто чтобы что-то делать. — Легче? Сакуса произнёс это так, будто разглядывал шизофреника из психбольницы. Затем шагнул ещё ближе, встав так, что Атцуму пришлось снова встретиться с ним взглядом. — Лёгкость не болит, Атцуму. Лёгкость — это когда ты прыгаешь, и в груди остаётся только азарт. То, что ты делаешь — это не лёгкость. Это контролируемое падение. И я устал наблюдать из глубины, готовясь ловить обломки. Он поднял руку. Тыльная сторона его пальцев, тёплая в контрасте с холодным кафелем, коснулась щеки Атцуму, быстро провела по коже, смахивая несуществующую соринку или след пасты. — Всё. Игра в прятки закончена. Идёшь пить воду. Потом на тренировку. А после — снова еда. И я буду сидеть так близко, что ты будешь чувствовать, как я дышу. Ясно? Он кивнул. Впервые за долгое время кто-то предлагает не борьбу, а перемирие на странных, непонятных условиях.

***

После завтрака — тактическая лекция Фостера в конференц-зале. Тренер разбирал видео их последних контрольных игр, тыкая указкой в экран, критикуя ошибки, хваля удачные моменты. Атцуму сидел, стараясь концентрироваться. Его собственная игра на записи выглядела... нормально. Не гениально, но и не провально. Но внутри он видел каждую микроошибку, каждое замедление, каждый взгляд, который он бросил на скамейку, словно ища там спасения. — Мия! — голос Фостера вернул его в реальность. — Здесь, на 34-й минуте. Ты отдал пас на Мейяна, хотя Хината был в лучшей позиции. Почему? Все взгляды устремились на него. Атцуму почувствовал, как горит лицо. — Я... не уверен, что Хината успел бы обойти блок, — выдавил он. — У Мейяна был более прямой угол. — Хината успевает всегда, — парировал Фостер. — Ты недооцениваешь его прыгучесть. И перестраховываешься. Это не твой стиль. Ты обычно бросаешься в авантюры с улыбкой. Куда она делась? Она утонула в собственной крови в ванной, — ядовито подумал Атцуму, но вслух сказал: — Буду иметь в виду, тренер. — Смотри, чтобы имел, — Фостер хлопнул указкой по ладони. — Мы играем не в шахматы, где все просчитывается на десять ходов вперед. Иногда нужно доверять инстинктам. И партнерам. Лекция длилась еще час. Когда вышли, Атцуму чувствовал себя выжатым. Не физически, а морально. Каждое замечание тренера он воспринимал как личное обвинение в несостоятельности. — Не принимай близко к сердцу, — сказал вдруг Сакуса, идя рядом по коридору. — Фостер гнобит всех. Мне вчера полчаса доказывал, что мой удар с задней линии «предсказуем, как восход солнца». — Но он прав насчет меня, — пробормотал Атцуму. — Я стал осторожничать. Трусить. — Ты стал думать, — поправил Сакуса. — Это не всегда плохо. Но иногда действительно нужно выключать голову. Особенно твою. Атцуму хотел огрызнуться, но в голосе Сакусы не было насмешки. Была... усталость. И понимание. Следующая на очереди была специализированная тренировка связующих. Их было всего трое: Атцуму, молодой дублер из молодежки по имени Тадаси и сам Фостер, который в молодости тоже был сеттером и иногда показывал мастер-классы. Работали в основном на точность и скорость принятия решений. Десятки мячей, летящих с разных сторон, нужно было в доли секунды обработать и отдать на одну из трех мишени-корзины, имитирующих позиции нападающих. Упражнение было изматывающим и требовало предельной концентрации. Первый подход Атцуму провалил. Мячи словно не слушались его, уходили мимо, отскакивали от краев корзин. Его пальцы, обычно такие чуткие, были деревянными. Фостер свистел и кричал: «Быстрее, Мия! Голова работает, а руки спят!» — Сброс! — скомандовал он наконец, когда Атцуму пропустил уже пятый мяч подряд. — Тадаси, твоя очередь! Молодой парень, худощавый и очень сосредоточенный, занял позицию. И, к ужасу Атцуму, стал показывать великолепную, ровную работу. Мячи летели точно в цель, его движения были экономны и быстры. Он не был гениален, как Атцуму в его лучшие дни, но он был стабилен. Надежен. То, чего сейчас так не хватало команде. Атцуму стоял в стороне, вытирая пот со лба, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Вот он. Мой заместитель. Скоро он займет мое место. И все вздохнут с облегчением. — Не смотри на него, — тихо сказал рядом Сакуса. Он подошел, видимо, следить за тренировкой своей группы нападающих, которая проходила на соседней площадке. — Смотри на мяч. На корзину. Только на цель. — Он лучше, — прошептал Атцуму, не в силах оторвать глаз от четких движений Тадаси. — Сейчас — да, — согласился Сакуса, и его прямота снова резануло как лезвие. — Потому что он не забивает себе голову ерундой. Он просто делает свою работу. Попробуй сделать также. Хотя бы на следующие десять минут. Когда снова настала его очередь, Атцуму попытался последовать совету. Не думать о том, что на него смотрят. Не думать о том, что он может проиграть место в основе. Просто мяч. Корзина. Поймать. Отдать. Его пальцы наконец-то вспомнили свое. Мячи пошли точно. Не так виртуозно, как раньше, но твердо. — Вот так! — крикнул Фостер, и в его голосе впервые за день прозвучало одобрение. — Вот этот темп держи, Мия! Не усложняй! К концу тренировки Атцуму был мокрым с головы до ног, но внутри горел маленький, слабый огонек. Он справился. Не идеально. Но справился. В раздевалке, переодеваясь, он нечаянно задел плечом Тадаси. Тот вздрогнул и тут же покраснел. — Простите, Мия-сан! — почти выпалил он. — Да ничего, — Атцуму махнул рукой. — Хорошо сегодня работал. Глаза молодого парня загорелись. — Спасибо! Я... я всегда смотрел ваши матчи. Для меня большая честь тренироваться рядом. Эти слова, сказанные с такой искренностью, снова ударили Атцуму в самое больное. Он смотрит на меня. Он верит в какой-то мифический образ. А я тут разваливаюсь на части. — Не зазнавайся, — буркнул он, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в руках. — И продолжай в том же духе.

***

— Фостер звал тебя, — сказал Сакуса, когда Атцуму сел. — В его кабинет, — не видя никакой реакции от парня он продолжает. — Типа… прямо сейчас. Сердце Атцуму упало. Все. Конец. Он, вероятно, понял, что я псих. Он знает. Сейчас скажет, что я нестабилен. Что пора дать шанс Тадаси. Кабинет Фостера был маленьким, заваленным бумагами и спортивным инвентарем. Сам тренер сидел за столом, изучая что-то на мониторе. — Садись, Мия, — сказал он, не отрывая глаз от экрана. Атцуму сел на край стула, готовясь к тому, что скажет тренер. — Как самочувствие? — спросил Фостер наконец, откинувшись на спинку кресла. — Нормально, тренер. Мышцы побаливают, желудок тоже... — Да, да, мышцы, желудок, — Фостер махнул рукой, как отмахиваясь от мухи. — Слушай, у меня к тебе разговор не о здоровье, оно несомненно важно, но все же. О твоем будущем. Вот оно, — подумал Атцуму, и внутри все похолодело. — Что с реакцией? — усмехнулся Фостер, замечая озадаченный вид Атцуму. — Ты же знаешь, что через три недели у нас контрольный матч перед Олимпиадой против «Джтей Тайрс»? Атцуму кивнул. Сильная команда. — Я хочу, чтобы ты вышел в основе, — продолжил Фостер. — Но не как главный связующий. Я хочу попробовать схему с двумя связующими. Ты и Тадаси на площадке одновременно. Ты — основной организатор атаки, он — связка между защитой и нападением, освобождает тебя для креатива. Что думаешь? Атцуму уставился на него, не веря своим ушам. Его не выгоняли. Ему предлагали новую роль. Более сложную, интересную. — Я... — он сглотнул. — Я не уверен, что справлюсь, тренер. Последнее время я... — Последнее время ты думаешь слишком много, — перебил его Фостер. — И играешь скованно. Эта схема может снять с тебя часть тактической нагрузки. Дать тебе возможность играть интуитивно, как раньше. А Тадаси обеспечит стабильность. Рискованный эксперимент. Но я верю, что вы сможете. Если, конечно, ты сам хочешь. Хочет ли он? Да, черт возьми, он хотел. Он хотел снова почувствовать вкус игры, а не долга. Но страх душил это желание. — А если не получится? — Тогда вернемся к старой схеме, — пожал плечами Фостер. — Никто не умрет. Но я вижу в этом потенциал. И вижу, как ты сжимаешься от напряжения на каждой тренировке. Может, это тебя разгрузит. Подумай. Дай ответ завтра. Выйдя из кабинета, Атцуму чувствовал себя оглушенным. Его не отстранили. Ему доверяли. Ему предлагали шанс. И этот шанс был страшнее, чем провал. Потому что теперь было за что бороться. И было что потерять. Он почти столкнулся с Сакусой в коридоре. Тот, кажется, просто ждал его. — Ну? — Он... он хочет попробовать меня с Тадаси в двойной связке, — выдохнул Атцуму. Сакуса поднял бровь. — Интересно. Рискованно. Но может сработать. Если вы найдете общий язык. — А если нет? — Тогда будешь выглядеть идиотом, — безжалостно констатировал Сакуса. — Но если сработает... это будет потрясающе. Решай сам. Весь оставшийся день Атцуму провел в состоянии внутреннего смятения. На вечерней силовой тренировке он выкладывался так, будто хотел физическим напряжением задавить все сомнения. Он поднимал штанги, работал на тренажерах, пока мышцы не горели огнем, а тренер по физподготовке не остановил его, сказав, что он перебарщивает. — Ты же не на смерть тренируешься, Мия, — сказал тот, забирая у него гантели. — Цель — укрепить, а не сломать. А мне плевать, — думал Атцуму, стоя под душем и чувствуем, как дрожат перегруженные руки. Пусть ломается. Лишь бы голова молчала. Перед сном, когда Сакуса уже лежал, уставившись в потолок, Атцуму снова пошел в ванную. Он стоял там, глядя на темное пространство под раковиной. Монетка была там. Он знал. Ему нужно было просто достать ее. Или... не доставать. Он вышел, подошел к своей кровати. Сегодня они не касались друг друга. Между ними лежала пропасть из невысказанных мыслей и страхов. — Сакуса, — тихо сказал Атцуму в темноту. — М. — Я боюсь. Наступила пауза. — Это логично, — ответил Сакуса. Его голос был ровным. — Боится тот, кому есть что терять. Или кто боится снова облажаться. У тебя оба варианта. — Спасибо, очень ободрил, — с сарказмом выдавил Атцуму. — Я и не обязан. Хочешь – пробуй, не хочешь, так зачем вообще в большой спорт пошел? — Сакуса повернулся на бок, и в темноте Атцуму смутно видел очертания его лица. — Но факт также в том, что Фостер не дурак. Он не стал бы предлагать это, если бы не верил, что у тебя получится. И я... — он запнулся, что было для него редкостью. — Я тоже в это верю. Несмотря на твои, идиота, выкидоны и твою еще более идиотскую привычку резать себя вместо того, чтобы говорить. От этих слов у Атцуму перехватило дыхание. Их сказали так просто, так буднично, как о погоде. — Я не... я не резал себя с того раза, — прошептал он. — Потому что я убрал все острые предметы в радиусе километра, — парировал Сакуса. — И слежу, чтобы ты не нашел им замену. Это временная мера. Потом... потом тебе придется справляться самому. Но не сейчас. Сейчас просто сосредоточься на игре. На этой новой схеме. На мяче. На корзине. Все остальное... подождет. Атцуму молчал. Потом медленно протянул руку через пространство между кроватями. Его пальцы нащупали край матраса Сакусы. Потом его руку. Он не взял ее. Просто положил свою ладонь сверху. Сакуса не отдернул руку. Через несколько секунд он накрыл его ладонь своей. И так они лежали, в темноте, в тишине, связанные этим простым, безмолвным касанием. Монетка под раковиной оставалась нетронутой. На сегодня. На эту ночь. Атцуму закрыл глаза, чувствуя под своей ладонью пульс на запястье Сакусы. Ровный, сильный, живой. И этот ритм, казалось, заглушал все остальные звуки в его голове. Пока что — заглушал. На следующий день идея Фостера стала осуществляться. На утренней тактической тренировке он расставил фигурки на магнитной доске, изображая новую схему 4-2 с двумя связующими. Атцуму и Тадаси должны были постоянно меняться позициями, создавая путаницу в стане противника и освобождая Атцуму для острых, нестандартных решений. — Мия, твоя задача — быть мозгом и внезапностью, — объяснял Фостер, водя указкой. — Тадаси — стабильность и скорость первой передачи. Вы — не два отдельных игрока. Вы — единый механизм. Если один клинит, весь двигатель летит к чертям. Понятно? Атцуму кивнул, глядя на схему. Теория казалась безупречной. На практике же все казалось катастрофой. Первую пробную тренировку в новом формате назначили на послеобеденное время. Утром же была обычная работа над элементами. И именно здесь Атцуму впервые за долгое время столкнулся с тем, что всегда давалось ему легко, как дыхание, — с подачей. Он стоял за лицевой линией, мяч в руках. Перед ним — пустая половина поля, шесть зон для прицельного удара. Подача всегда была его козырем: сила, точность, нечитаемая крутка. Сегодня мяч казался чужим, непослушным. Он сделал привычный разбег, подброс... и в последний момент что-то дрогнуло в запястье. Мяч улетел не в дальний угол, а почти в центр площадки, где его мог бы принять даже школьник. Раздался свисток Фостера. — Что это было, Мия? Подача «для бабушек»? — крикнул тренер. — Соберись! Ты же не новичок! Атцуму стиснул зубы. Соберись. Легко сказать. Он взял второй мяч. Снова разбег, подброс, удар. На этот раз сила была, но точность подвела — мяч ушел в аут, пролетев в метре от линии. — Аут! — голос Фостера звучал уже раздраженно. — Третья попытка. И чтобы я увидел того Мию, которого нанимал клуб! Третья подача была чуть лучше, но все равно не его уровня. Мяч попал в зону, но без адской крутки, которую ждали защитники на другой стороне сетки. Иоффе, который стоял в приеме, даже не сдвинулся с места, просто подставил руки и мягко принял мяч, как тренировочный. — Читаемо! — крикнул Омицу через сетку. — Ты что, жалеешь нас, Мия? Шутка не была злой, но она впилась в Атцуму как шип. Жалею. Да я себя жалею. И именно поэтому все идет к черту. Он отыграл еще серию подач. Из десяти в лучшую его зону попали только четыре. Остальные были или слабыми, или неточными. Для игрока его уровня — провал. Фостер, хмурясь, делал пометки. — Ладно, хватит. Переходим к нападающим. Мия, иди отдохни. Поработай над подбросом. У тебя с ним явные проблемы. «Проблемы». Мягкое слово для того, что творилось внутри. Это было нечто иное. Атцуму отошел к скамейке, ноги буквально сами несли его прочь от ярких огней площадки, от взглядов, которые он уже начал чувствовать на своей спине. Он сел, обхватив голову руками, уставившись в узоры трещин на полированном полу. Взгляд был пустым, но под кожей всё горело. Руки предательски дрожали. Он впился ногтями в ладони, пока они не начали вдавливаться в кожу, оставляя следы–полукруги и слабую боль. Она отрезвляла, была реальной, и он ухватился за неё, как за якорь. Что со мной? Я, Атцуму Мия, не могу подать мяч? Где мои подачи? Его взгляд, против воли, словно железный опилок к магниту, потянулся через зал. Туда, где Сакуса работал в группе нападающих. Его удары были, как всегда, точными и безжалостными. Мяч вбивался в пол с таким звуком, будто навсегда отпечатывался в нем. Ни тени сомнения. Никакой дрожи. Не то что Атцуму. Он никогда не поймет. Он не знает, каково это — когда мир внезапно теряет цвета, когда тело, послушное всю жизнь, вдруг становится бесполезным сгустком массы. Он не знает, каково это — забывать, как дышать, стоя на родной, пахнущей лаком, поверхности корта. После тренировки элементов был короткий перерыв перед главным событием — первой пробой схемы с двумя связующими в учебной игре «основа VS резерв». Атцуму не пошел в раздевалку. Он остался в зале, взял мяч и снова вышел на лицевую. Один. Разбег, подброс, удар. Мяч снова ушел вправо. Два. Чуть лучше, но все равно не то. Три. Четыре. Он подавал снова и снова, пытаясь поймать то самое, ускользающее ощущение. То самое состояние потока, когда тело и мяч становятся одним целым. Но чем больше он старался, тем более чужим становилось его собственное тело. Мышцы были скованными, движения — роботизированными. — Выжигаешь остатки сил перед основной тренировкой? — раздался голос сбоку. Атцуму вздрогнул, оторвав взгляд от пола. На трибунах, в полосе глубокой тени, сидел Фостер. Он сидел, положив ногу на ногу, и наблюдал — Просто... разминаюсь, — выдохнул Атцуму, чувствуя, как фальшиво звучат его слова, даже для него самого. Фостер спустился вниз, подошел к сетке. — Мия, у нас ведь откровенный разговор? Твой подброс смещен на три сантиметра влево по сравнению с тем, как ты делал его в начале сезона. И ты заносишь руку для удара на долю секунды позже. Это технические ошибки. Но они идут от головы. Ты боишься. — Я не боюсь, — автоматически возразил Атцуму. — Боишься, — настаивал Фостер. — Не конкретной ошибки, а чего-то другого. Вероятно несоответствия? Провала? Того, что ты стараешься скрывать там, — произнес тренер показывая на голову Атцуму. — Но я вижу. Игроком был двадцать лет и тренером столько же. Поэтому я могу видеть, как напряжение съедает твою естественность. Волейбол стоит на двух «китах»: на том, что здесь, — он постучал пальцем у виска, — и на том, что здесь. — Он раскрыл ладонь, показывая на корт. — Со второй проблемой я могу тебе помочь, дать тебе схему, упражнения, теорию. А с первой... с первой ты остаешься один на один. Или не один, если найдешь того, с кем можно выговориться. Но я не могу выпустить на площадку того, кто в каждом своем движении спрашивает: «А так можно?». Особенно в команде, где главное правило — действовать интуитивно. Улавливаешь? Атцуму кивнул, сглотнув ком в горле. Слова не шли. — Сегодняшняя пробная игра — твой шанс, — продолжил Фостер. — Не пытайся быть идеальным. Попробуй просто играть. Ошибаться можно. Но ошибаться, пытаясь что-то сделать, а не ошибаться из-за страха. Улови разницу? — Буду стараться, — прохрипел Атцуму. — Хорошо. — Фостер сделал шаг назад, но не уходил. — И еще кое-что. Ребята волнуются. Особенно Бокуто и Хината. Они не слепые. Молчат, потому что уважают твое пространство. Но их тихая поддержка — это тоже сила. Не оставляй ее без внимания. Иногда одно слово от того, кто сражается рядом на площадке, значит больше, чем все тактики в мире. Он развернулся и ушел, его шаги затихли в полумраке зала. Атцуму остался стоять на подаче. Мяч лежал у его ног.

***

Тренировочная игра началась в напряженной, но дружеской атмосфере. Основа (Атцуму, Тадаси, Бокуто, Сакуса, Мейян, Омицу, Инунаки) против резерва и нескольких игроков молодежки. Фостер свистел сам, часто останавливая игру для пояснений. Первый розыгрыш, для Атцуму, стал холодным душем. Подавал Александр. Прием принял Тадаси, и как было задумано, быстро обработал его и отдал низкую, быструю передачу на Атцуму, который в этот момент сместился на переднюю линию. Идея была в том, чтобы Атцуму, получив мяч уже в позиции связующего-нападающего, либо отдал неожиданный пас, либо сам пошел в обман. Но Атцуму, увидев летящий к нему мяч, на долю секунды замер. Его мозг лихорадочно соображал: Куда? Бокуто слева? Но его блокируют. Сакуса сзади? Рискованно. Самому бить? Неудобно. Эта доля секунды стоила ему всего. Блокирующие резерва уже встали перед ним, закрыв все линии. В панике Атцуму все же отдал пас — назад, на Сакусу. Но передача получилась неточной, короткой. Сакусе пришлось тянуться, его удар потерял силу, и мяч попал в блок. Свисток. Очко резерву. — Стоп! — закричал Фостер. — Мия! Что это было? У тебя был выбор из трех вариантов! Ты выбрал четвертый — самый проигрышный! Тадаси дал тебе время и пространство! Используй их! — Я... думал, что Сакуса в лучшей позиции, — слабо оправдывался Атцуму. — Я был в худшей! — не сдержался Сакуса, подходя к сетке. Его голос был резким, но не злым. Раздраженным. — Ты видел, что игрок меня уже ждал! Ты должен был или отдать на Бокуто в линию, или пробить сам скидкой! Вместо этого ты отдал мокрый пас под блок! Атцуму потупил взгляд. Он знал, что Сакуса прав. Но в тот момент его голова просто отказалась работать. Игра продолжилась. Ситуация повторялась с пугающей частотой. Атцуму то переигрывал, пытаясь выдать супер-пас там, где нужна была простота, то, наоборот, тупил и отдавал мяч тому, кто был хуже всего открыт. Его знаменитая связка с Хинатой, обычно работавшая на уровне телепатии, давала сбои. Несколько раз он отдавал пасы на «взлет» Хинате, но с неправильной скоростью или высотой, заставляя того адаптироваться в прыжке, что снижало мощь удара. — Эй, Атцуму, давай пониже и побыстрее, как раньше! — крикнул Бокуто после очередного неудачного розыгрыша. В его голосе не было злости, только недоумение и желание помочь. Но это «как раньше» било по больному. Раньше он делал это на автомате. Сейчас каждый пас требовал титанических усилий и все равно выходил кривым. Тадаси, стараясь спасти положение, начал брать на себя больше, чем было предусмотрено схемой. Он отдавал первые пасы не только Атцуму, но и напрямую нападающим, пытаясь оживить игру. И у него это получалось — проще, без затей, но эффективно. Контраст был разительным. К концу первого сета, который основа проиграла с унизительным счетом 25:21, Атцуму чувствовал себя полным ничтожеством. Он стоял, опустив голову, слушая, как Фостер разносит всю команду, но понимая, что большая часть гнева адресована именно ему. — Вы играете как незнакомые друг другу люди! — кричал тренер. — Связка между связующими? Ее нет! Мия, ты играешь так, будто впервые видишь этих людей на площадке! Тадаси, ты пытаешься тащить все на себе, а это не твоя работа! Бокуто, ты бегаешь как угорелый, но без точных пасов ты просто энергия без направления! Перерыв! Приведите мысли в порядок! В раздевалке воцарилась тягостная тишина. Все молча пили воду, вытирали пот. Атцуму сидел в углу, стиснув голову руками. Он чувствовал на себе взгляды. Не осуждающие, но... усталые. Разочарованные. К нему подошел Бокуто. Присел рядом на корточки. — Слушай, может, тебе правда нездоровится? — спросил он тихо, по-дружески. — Может, сказать Фостеру? Отдохнешь еще денек? — Я в порядке, — буркнул Атцуму, но его голос дрожал. — Да не похож ты на «в порядке», — честно сказал Бокуто. — Ты весь какой-то... зажатый. Как будто мяч тебя обжигает. Мы же команда. Можем подстраховать. Но ты должен дать нам хоть что-то. Хоть какую-то свою старую наглую хрень. Помнишь, как ты в прошлом сезоне отдал мне пас из-за спины, когда все смотрели в другую сторону? Вот такого! Атцуму помнил. Но сейчас эта память была еще одним ножом. Он больше не мог такого. Он разучился. Поднялся Сакуса. Подошел к ним. Его лицо было пустым. — Бокуто, иди подготовься ко второму сету, — сказал он ровным тоном. — Но я... — Иди. Бокуто вздохнул, похлопал Атцуму по плечу и отошел. Сакуса сел на лавку рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись. — Худшая игра в твоей жизни, — констатировал он без предисловий. — Технически и тактически. Ты провалил все, что можно. От такой прямоты у Атцуму перехватило дыхание. — Спасибо, что подбодрил. — Я не для того, чтобы бодрить. Чтобы бодрить, есть Хината и Мейан. Я для того, чтобы говорить правду. И правда в том, что ты играешь, как дерьмо. — Сакуса помолчал. — Но я знаю почему. Атцуму вздрогнул, глядя на него. — Ты пытаешься контролировать каждую миллисекунду. Каждое движение. Ты играешь не интуитивно, а по воображаемому учебнику. И у тебя не получается, потому что ты не робот. Ты — хаос. Красивый, сумасшедший, непредсказуемый хаос. Именно за это Фостер и держит тебя в основе, а не за стабильность. А ты пытаешься эту хаотичность в себе задавить. Из-за страха. Из-за той херни, что у тебя в голове. — Сакуса повернулся к нему, и в его глазах горел странный, жесткий огонь. — Ты хочешь, чтобы все стало лучше? Перестань думать. Просто играй. Как в той дурацкой игре в парке, когда мы бились на счет с уличными игроками, и ты отдал пас головой… ГОЛОВОЙ! Помнишь? Ты тогда не думал. Ты просто сделал. Атцуму помнил. Это был один из тех дней, когда все было просто. Солнце, смех, мяч, летящий как по волшебству. — Я не могу просто перестать думать, — прошептал он. — Можешь. На десять минут. На один сет. Дай себе право на ошибку. На идиотский, дурацкий, несогласованный пас. На авантюру. И посмотри, что будет. Худший вариант — мы проиграем учебную игру. Мир не рухнет. Но если ты и дальше будешь играть, как сегодня... — Сакуса не договорил, но смысл был ясен. Его заменят. Гудок возвестил о начале второго сета. Атцуму встал. Ноги были ватными. Но слова Сакусы засели в мозгу. Дай себе право на ошибку. Второй сет начался так же неудачно. Резерв, воодушевленный первым успехом, играл агрессивно. Основа проигрывала 4:8. Атцуму по-прежнему тупил. Но в одном из розыгрышей, когда мяч после приема Тадаси пошел к нему неровно, вместо того чтобы паниковать, он... махнул на все рукой. Право на ошибку. Он увидел, как Бокуто, вопреки схеме, рванул с задней линии вперед, поймав его взгляд. Безумная идея. Несогласованная. Опасная. Атцуму в прошлой игре никогда бы не решился. Сейчас он просто подбросил мяч и отдал невысокий, резкий пас на третью скорость туда, где Бокуто только-только оттолкнулся для прыжка. Передача была неидеальной, почти на грани фола, но Бокуто, словно почувствовав это дикое намерение, взвился в воздухе как на пружине и вколотил мяч в пол между двумя ошеломленными блокирующими. Зал на секунду затих. Потом Бокуто издал победный рев и повис на Атцуму. — ВОТ ОНО! ВОТ ЧТО Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ! — орал он прямо в ухо. Фостер присвистнул. Он смотрел, прищурившись. Сакуса на другой стороне площадки просто кивнул, как будто так и должно было быть. Это был один розыгрыш. Чудо. Но что-то щелкнуло. Не все сразу, конечно. Атцуму еще не раз ошибался. Но он перестал так отчаянно бояться этих ошибок. Он позволил себе пару раз отдать пас «на авось». Один раз не получилось — мяч ушел в аут. Но другой раз Сакуса, казалось, прочитал его мысли и в последний момент изменил траекторию удара, заработав очко. Они все равно проиграли второй сет, но уже 26:24, и игра выглядела уже не таким позорным разгромом. После финального свистка Фостер собрал их. — Лучше, — сказал он. — Особенно в конце. Мия, тот пас на Бокуто — это то, что нужно. Риск, но осмысленный. Тадаси, ты начал лучше взаимодействовать. Но общая картина еще хромает. Будем работать. На сегодня все. Завтра повторяем. В раздевалке атмосфера была уже не такой гнетущей. Бокуто болтал без умолку о том ударе. Хината улыбался. Даже Мейян выдал что-то вроде «неплохой прогресс». Атцуму молча переодевался, чувствуя странную смесь опустошения и слабой, слабой надежды. Он не вернул свою форму. Он все еще был тенью себя прежнего. Но сегодня он сделал один шаг. Один крошечный, дурацкий, авантюрный шаг. И мир не рухнул.

***

В тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием спящего Сакусы, Атцуму сбросил одеяло. Его тело двигалось на автомате, подчиняясь старой, изматывающей тяге. Пол был холодным под босыми ступнями. Ванная ослепила его резким светом, заставив щуриться. Он щелкнул выключателем, и мир сузился до кафеля, хромированного крана и зеркала, в котором мелькнуло бледное, отчужденное лицо. Он не смотрел на него. Вместо этого он опустился на корточки, ощутив напряжение в мышцах бедер и легкую, будто далекую боль от порезов. Он знал, что она есть, но не мог ощутить ее целиком. Под раковиной, в пыли и паутине, лежала она – монетка. Он поддел ее ногтем, и металл обжег пальцы ледяным прикосновением. Он зажал ее между указательным и большим пальцами, повертел, ловя отсвет, чувствуя подушечкой пальца зазубренный край. Один раз. Всего один маленький порез. Чтобы выпустить наружу это сжавшееся в комок в горле напряжение. Дрожь, острая и предательская, пробежала от основания позвоночника до затылка. Он поднес холодный кружок к коже на внутренней стороне предплечья, испещренной бледными шрамами. Тело замерло в ожидании знакомой, тянущей боли. И в этот момент мир за его спиной вздохнул и скрипнул. Резкий звук пружин кровати, шаги – не сонные и вялые, а быстрые, четкие. Атцуму не успел даже пошевельнуться, как в дверном проеме возникла тень. Сакуса стоял, опираясь о косяк. На нем были только боксеры, а его обычно идеальные волосы торчали в стороны, создавая нелепый, но уютный вид. Лицо было помято сном, но глаза – ясные, колючие – горели холодным раздражением. — Опять? — его голос был низким, хриплым из-за сна. — У нас завтра тренировка в шесть, а ты тут бродишь. Ни себе, ни другим. Атцуму замер, судорожно сжав монету в кулаке так, что ребра впились в ладонь. — Не… Не мог уснуть. Извини. — Понятное дело, — Сакуса фыркнул, прошел мимо, задев его плечом. Он с силой открыл кран, шум воды заполнил комнату. Он умылся, резкими движениями, потом вытер лицо краем ладони и обернулся, облокачиваясь о раковину. — Опять она? — спросил он, и в его тоне не было вопроса. Атцуму молчал, глядя в пол. Стыд, горячий и едкий, подступил к горлу. — Дай сюда, — сказал Сакуса, не повышая голоса. И Атцуму, как ребенок, подчиняясь этой просьбе, разжал пальцы. На его влажной от пота ладони лежала монетка. Сакуса не выхватил ее, он взял, медленно, поднося к свету и крутя. Луч скользнул по ржавому металлу. — Уродливая вещь, — констатировал он. — И антисанитария сплошная. Ты реально резал руки этой ржавой штукой? Он прошел к окну, рывком откинул защелку и приоткрыл створку. Ночной воздух, пахнущий асфальтом и прохладой, ворвался в комнату. — Знаешь, что я с ней сделаю? — спросил Сакуса, не оборачиваясь. Ответом ему была тишина. — Ничего, — он положил монету на подоконник, прямо на белую пластиковую раму. Щелчок металла о пластик прозвучал невероятно громко. — Пусть лежит здесь. На самом виду. Он повернулся и посмотрел прямо на Атцуму. Его взгляд был тяжелым и неотрывным. — Если захочешь ее взять — бери. Это твой выбор. Я не нянька. Но теперь ты будешь брать ее при мне. Или не брать. А вот тайком играть в свои мазохистские прятки… — он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание, — это больше не сработает. Решай. Он дождался, пока Сакуса окончательно развернётся к нему спиной и сделает короткий, раздражённый шаг к кровати. — Ну? — Сакуса бросил через плечо, уже на полпути к кровати. — Идёшь спать или как? Тишина. — Ты сказал — резаться при тебе… Окей? Слова повисли в воздухе. У Сакусы не было ни секунды на раздумья. Инстинкт сработал быстрее, чем мысль. Он обернулся, когда Атцуму уже держал монетку. Он взял ее с подоконника плавно. И теперь подносил холодный металл к тому самому месту на запястье, где под тонкой кожей пульсировали синие паутинки вен. Взгляд Атцуму был отстраненным, пустым и в то же время невероятно сосредоточенным. Он смотрел на свою кожу, где острый край уже коснулся, вдавил в белую полоску, где уже были шрамы. «Нет», — хриплый выдох вырвался из груди Сакусы. Он не думал. Его ладонь накрыла сжатый кулак Атцуму, и пальцы впились в него с такой силой, что хрустнули костяшки. — Отдай, — прошипел Сакуса прямо в самое ухо. Голос был низким, полным такой ярости, что даже он сам испугался. — Блять, только попробуй… Атцуму дернулся, попытался вырваться — беспомощная, жалкая попытка. Хватка Сакусы была сильной, он сжимал, пока пальцы Атцуму под его ладонью не разжались в болезненном спазме. Монетка выпала из вспотевшей руки Атцуму, Сакуса поймал ее на лету левой рукой. Не глядя, одним яростным движением он шагнул к окну, занес руку и швырнул эту дрянь в ночь что есть мочи. Он отпустил запястье Атцуму, отпрянув, будто от огня. На коже, где был направлен край, алела тонкая, короткая полоска. Царапина. Всего лишь царапина. Капля крови даже не успела выступить. И тогда Атцуму начал разваливаться. Сначала он просто уставился на эту красную черточку. Потом медленно перевел взгляд вверх — на все свое предплечье. На все старые, давно зажившие тонкие шрамы, на глубокие келоидные рубцы, на только затянувшиеся порезы. Его глаза, широко распахнутые, наполнились не болью, а ужасом. Чистым, леденящим, осознанным ужасом и отвращением. Он смотрел на это, как посторонний. Как будто впервые. — Я... — голос сорвался, превратился в шепот. — Я это... все это... сделал сам? Я резал свои руки? Блять, я реально резал свои руки так глубоко, так сильно? Блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять… Дыхание перехватило. Оно стало коротким, еле уловимым. Рот открылся в беззвучном крике. Руки задрожали — сначала кисти, запястья, потом дрожь, пронзила все тело, затряслись плечи, сведенная спазмом челюсть. Он обхватил себя руками, пытаясь сдержать этот разлом, но это только усилило дрожь. В ушах загудел нарастающий шум, в висках застучало. Комок подступил к горлу, мир поплыл и сузился до туннеля. Он оттолкнулся от Сакусы, невидящим, спотыкающимся движением, и прислонился спиной к холодной кафельной стене, сползая по ней вниз, скрючиваясь. Глаза были застекленевшими от паники. Сакуса стоял, парализованный. Он ожидал злобы, агрессии, криков, ну, чего-то в этом роде. Но не этого. Он не предотвратил поступок — он заставил его увидеть. Заставил осознать весь масштаб этого. — Атц... — начал Сакуса, и его собственный голос прозвучал хрупко. — Не подходи! — выкрикнул Атцуму, зажав голову руками. В этом крике не было агрессии. Только стыд, всепоглощающий, удушающий, и отвращение, обращенное на себя. — Не смотри! Как ты... как ты вообще мог на это смотреть? Все это время? Как ты мог это терпеть? Вопрос повис между ними, острый и безответный. Сакуса не нашел слов. Вместо них он сделал шаг. Еще один. Преодолевая невидимый барьер ужаса. Он медленно опустился перед ним на колени на холодный пол и просто обнял его. Нежно, но крепко. Притянул к себе, прижал его трясущееся тело к своей груди, его голову — к своему плечу. Он чувствовал, как бьется его сердце — бешено, беспорядочно, как птица в клетке.