Дружный коллектив

Стоило Эйку выслушать звонящего, как он понял: в коллективе намечается новенький. Сеньор Андалусьон уже лет сорок никому не давал контакты — и чтобы он пригласил в гости какого-то неизвестного художника? Ну, тут было всё прозрачно. Дворецкий ожидал увидеть представительного ученика старой школы в костюме и очках — да, молодого, судя по голосу, но никак не… ЭТО. Эйк на секунду даже подумал, что парень ошибся дверью, но нет — у него с собой была визитка. Наверное, господин сошёл с ума. Джинсы драные, рубашку зачем-то повязал на пояс, а куртку надел, на кой-то чёрт нацепил на себя военные жетоны — стиль у этого чудовища был хуже, чем у бомжа — бомжи-то хотя бы были вынуждены так одеваться. А этот ещё зачем-то в ноль высветлил волосы и глаза накрасил — за такое в армии могли и побить хорошенько, хотя он в ней явно не бывал, а жетоны нацепил так — для понта. Меньше всего в этой жизни господин любил хвастунов — наверное, он выпил какой-то грязной крови, раз пригласил в дом это убожество. Зачем-то ещё и вежливо с ним общался, предлагал работу — всё это вызывало у Эйка зубной скрежет. Хозяин ценил изящество, исполнительность и утончённость — никак не то варварство, которое притащил в этот дом… как его там? Лэй? Дворецкий думал, что сеньор, наверное, его пожалел, иначе зачем он бы возился с наркоманом? Клэр он тоже пожалел в сложной жизненной ситуации — и ничего, вышла отличная горничная. Художествовал, может быть, Лэй и неплохо, но лишь им двоим было известно, какие склоки у них иногда происходили. Взгляды на окружающий порядок, да и вообще в целом на мир, у Эйка с новым гулём были диаметрально противоположны, так что они старались поменьше сталкиваться лбами, чтобы не расстраивать мастера, и делали вид лучших друзей при нём. Потом, правда, неизменно ругались. Дворецкому была непонятна эта ужасная развязность в поведении, беспрецедентная наглость, умение вывести из себя кого угодно и ещё крайняя бесцеремонность. Как только сеньор Андалусьон это всё терпел и зачем он это делал — непонятно. Вообще было сложно понять, что он нашёл в этой хулиганского вида ходячей катастрофе — иногда даже сам господин от последствий этого урагана страдал. Но почему-то продолжал с ним мириться и иногда даже ему потакать, что вызывало у Эйка лишь злость и раздражение — хозяин, вестимо, ехал крышей. Только вот как ему аккуратно сказать об этом, он не знал. Клэр к новенькому отнеслась с любопытством: всё же она служила хозяину уже тридцать лет со своих собственных тридцати — и он не высказывал никакого желания брать себе ещё подручных. Ей было известно, что тот относился к гулям очень сострадательно в сравнении со многими другими, так что старалась показывать себя с хорошей стороны. Эйка, например, по рассказам, хозяин вытащил после Первой мировой из общества поддержки ветеранов — её он пожалел, когда она влезла в окно его старого дома, чтобы ограбить по причине отсутствия работы. Лэю, кажется, помощь не была остро необходима, да и вообще он разительно отличался от обычных вкусов сеньора на гулей. Эйк очень много ворчал и жаловался ей на новенького — кажется, ещё немного, и он бы его придушил. Клэр, однако, относилась к этому прозаически: она-то уже давно знала дворецкого, поэтому была в курсе, что с ним происходило. Эйк просто завидовал. Для него Лэй был каким-то символом революции, переворота — его агрессивное, бесшабашное поведение и внешний вид могли пугать закоренелых традиционалистов. Да, в нём не было той утончённой эстетики и при этом фундаментальной стабильности, которые хозяин ценил в людях и в искусстве, но горничная отлично понимала, чем он так приглянулся сеньору Андалусьону. Лэй был яркий — он кипел жизнью и любовью к ней, являлся самим олицетворением страсти и пылкости, которые в господине уже давно погасли. Его задор и экспрессия были настолько заразительны, что вокруг него будто даже краски становились более выразительными — Клэр, наверное, впервые услышала, как хозяин хохочет до слёз. И от чего — от очередной выходки своего нового гуля. Он воспринимал его не как слугу явно и даже не как шута — ему хотелось иметь рядом этот темпераментный символ энергии, фантазии и изобретательности. Клэр не очень хорошо помнила, что значило быть Тореадором, но кажется, пусть они и были связаны с искусством, по факту искали в нём не столько красоту, сколько интенсивные эмоции. А Лэй, чёрт бы его побрал, был ярким примером того, как они хлестали через край, иногда даже чрезмерно — демонстрировал характер он всегда и везде. Навыки художника скорее были очень приятным дополнением к его пафосу. Господин явно был рядом с ним добрее, душевнее и счастливее обычного. Пожалуй, это могло бы слегка уязвлять Эйка, который просто выбрал быть правильным и покладистым. Должно быть, ему разбивало сердце то, как хозяин был лоялен к кому-то «неправильному». С Клэр, в отличие от Эйка, Лэй вёл себя нормально, мог только отвесить тонну шуток, но относился к ней хорошо. Пару раз горничная позволила себе соблазниться на его флирт, но никто из них развивать всё это дальше постели не захотел — просто было очень удобно. Ифань, кажется, был ей за это благодарен даже — он в целом не выглядел как желающий серьёзных отношений человек. Всё, в чём они втроём пересекались, это любовь к их господину, но проявлялась она тоже по-разному. Эйк служил скорее в традиционном понимании и любовь выражал через исключительную лояльность — то, что чаще всего встречалось у гулей. Сказывалось и военное прошлое, от которого у дворецкого осталась привычка не задавать лишних вопросов. Клэр предпочитала такую же молчаливую преданность, но с каплей оригинальности: то записку какую милую на пробуждение оставить, то скрутить лебедя из полотенца, а то купить не белые, а красные простыни — символ страсти и порока, о котором приятно было думать. Лэй же предпочитал выражать любовь в громких словах и размашистых поступках с максимальной отдачей и вычурностью. Как человек креативный, он постоянно умудрялся откалывать что-то с ума сводящее и не терпел предсказуемости. Клэр склонялась к мысли, что если к Эйку сеньор Андалусьон относился больше как к коллеге, а к ней как к подчинённой, то с Лэем он скорее обращался как с другом или, возможно, сыном. В конце концов, своей семьи у него давно уже не было. Лэй, как начал работать на скрипача в качестве художника, сперва немного терялся от того, что ему разрешили жить в таких роскошных апартаментах. Однако когда ему объяснили, что значит быть гулем, то даже свыкся. Думать о себе как о слуге ему не нравилось, так что вёл он себя соответственно: как соратник, как помощник, как лучший в мире друг. Сам не заметил, правда, как растерял всё, что у него было: аренду не заплатил и съехал насовсем к хозяину, друзья все остались в наркотическом прошлом, а девушка просто устала слушать одно и то же из раза в раз — Генри-Генри-Генри. Впрочем, всего этого было и не жалко. Да, он не завёл себе новых друзей, но ему вполне хватало общения с обитателями дома: на Эйке он упражнялся в остроумии, с Клэр мог обсудить день, а с Генри был готов зависать часами и завалить его тонной историй. Кроме того, его активная социальная жизнь никуда не делась, просто стала чуть менее вредной для здоровья. И, разумеется, несмотря на всю грызню с дворецким, он знал, что они с Эйком в состоянии поддержать друг друга в сложный период или в момент страшнейшей опасности. Как, например, сейчас. — Это кто? — голос Клэр был таким ледяным, что даже вечная мерзлота по сравнению с ним была тропиками. — Мне ничего не рассказывали о ней, — тон дворецкого являлся столь колючим, будто он пытался кого-то убить. — Я всё выяснил, — Лэй повернул ноутбук поудобнее для своих союзников. — Это Мелинда Элис — ей принадлежит аукционный дом. На фото Генри целовал в щёку блондинку лет сорока в роскошном вечернем платье от Диор. Все трое гулей смотрели на неё так, будто уже разделывали её тело в каком-то подвале. — Полагаю, что тогда это просто деловое фото, — предположил Эйк, — возможно, господин хочет что-то продать и выбивает себе процент повыше? — Он бы и без такого жеста выбил себе самый высокий процент, если бы просто улыбнулся, — не согласилась горничная. — Понятия не имею, что ему было от неё надо, но у неё за плечами четыре развода, — Ифань хрустнул шеей. — Во всех из них она отсуживала у бывших мужей столько, что фактически оставляла их на мели. Полагаю, она брачная аферистка. Все трое многозначительно переглянулись. — Я знаю тридцать два способа сломать человеку шею насмерть, — холодно констатировал дворецкий. — Я не думаю, что мастер стал бы жениться на ней — он же убеждённый холостяк. Кроме того, как бы он объяснял ей свой образ жизни? Он же не стал бы её гулить? — заметила Клэр. — Согласна на риск? — хмыкнул Лэй. — А какие у нас варианты, строго говоря, — горничная поморщилась. — Не смотри на меня так, Эйк. Если ты всерьёз рассматриваешь вариант с убийством, то ты сумасшедший. — Нам нужно нарыть её грязное бельё, чтобы шантажировать, — предложил Ифань. — Ну или подстроить случай, который бы показал Генри, что она — мразь. — У тебя есть знакомые альфонсы? — тут же предложил Эйк. — Можно было бы подстроить измену и сфотографировать их. — А что если они вместе ради пиара? — задумалась Клэр. — Ну, знаете, всколыхнуть общественность для лишней популярности — сеньору это было бы выгодно, а мы ему помешаем. — Бля, дорогая моя, чем скандальнее новость — тем больше о ней будут говорить. Чёрный пиар — тоже пиар, мастер потом сможет строить из себя человека с разбитым сердцем. Типа вот он ради неё был готов от своей свободной жизни отказаться, а тут такая сука попалась, ну всё, теперь точно вечно одинок, — Лэй фыркнул. — Да это такую волну подымет — на него будут вешаться все журналисты. — И бабы, — заключил Эйк, — а оно нам надо? Может, всё же будем действовать наверняка? — Чё это вы тут делаете втроём? Зашедший на кухню Генри тут же заставил художника резко закрыть ноут, а дворецкого и горничную сделать незаинтересованный вид. Мужчина обвёл гулей взглядом, смотря, как все они активно делают вид, что заняты: Эйк протирал чистый стол, Клэр без цели заглядывала в холодильник, а Лэй зачем-то пялился в окно. — Ну и что вы там смотрели? — он упёр руки в бока. — Я показывал им, как носорог трахает человека, — тут же нашёлся его самый бедовый гуль и оскалился. — На самом деле, мы просто выбирали тебе подарок. — Мой день рождения через полгода, — музыкант выразительно приподнял бровь. — А день скрипки — нет! — Правильно, он через три месяца. Ну-ка, показывай. Ифань переглянулся с другими слугами и поджал губы. — Может, не надо? — Надо. Показывай, — скрипач скрестил руки на груди с видом, не терпящим возражений. Лэй молча открыл ноутбук, глядя, как Эйк и Клэр становятся всё напряжённее — у Эйка ладони вспотели, а Клэр вся побелела. Генри посмотрел на картинку на экране и даже наклонил голову вбок. — Господи, это что? — Оргия с тентаклями, — пробурчал краснеющий до ушей художник. — Мне её заказали нарисовать. — Я даже не хочу знать, сколько здесь людей, но вынужден признать, что… акробатика и динамика у тебя выходят неплохо, — музыкант хмыкнул. — Можешь не показывать, какие ещё веяния интернет-искусства ты им демонстрировал. — Я же говорил, что не надо, — забухтел Лэй. Скрипач, явно успокоившись, что тут не строится планов по захвату мира, потрепал парня по голове, раздал пару указаний и ушёл. Троица шумно выдохнула, глядя ему вслед. — Когда ты успел переключить фото? — спросила горничная. — Это мой экран блокировки, — Ифань вытер пот со лба, — я специально выбрал такую картинку, чтобы отпугивать людей. Повезло, что мастер не разбирается в технике. Эйк нервно рассмеялся. — В хитрости тебе не откажешь, — после чего резко посерьёзнел. — Делать-то что будем? У меня с бородатых времён остался стрихнин.