Аттестация

В последнее время Лэй чувствовал себя не в своей тарелке: скрипач как-то очень странно начал себя вести по отношению к нему. Началось всё с того, что Андалусьон вдруг начал умолкать, если тот появлялся в поле зрения, сверлил пристальным взглядом и задумчиво постукивал пальцами по мебели — мог даже резко прервать разговор с Эйком или пришедшим к нему гостем. Иногда музыкант мог позвать своего гуля в кабинет и без слов ходить вокруг него с сосредоточенным выражением лица, не давая никаких указаний, или же рассматривать как товар на витрине. Мягко говоря, всё это напрягало, если вообще не пугало, потому что как-то неожиданно Ифань таким образом остался вообще без заданий: всё это Генри скидывал на Эйка или Клэр, а на художника только отрешённо пялился. Тот опасался, что хозяину, видимо, он надоел или как-то его сильно разозлил. Спрашивать об этом было боязно, но ещё страшнее было ждать неизвестно чего: может, скрипач хотел отказаться от его услуг и выкинуть на улицу? Или, может, он был страшно чем-то недоволен и теперь обдумывал наказание? В общем, Лэй был в ужасе. — Эм… Генри? — он заглянул к нему в кабинет, неловко бегая взглядом. — Я зайду, ничего? — Что-то случилось? — тот выгнул бровь. — Ну… не то чтобы… — парень закрыл за собой дверь. — Просто хотел поговорить. Вампир оторвался от какой-то бумажной работы и откинулся на спинку кресла, всем своим видом давая понять, что он слушает. Ифань же в напряжении опустился у стола напротив музыканта и немного нервно пожевал щёки. — Слушай, я… где-то прокосячился? — уточнил он, избегая смотреть в глаза. — Тебе понравилась моя последняя картина? — Вполне. И, кажется, я не высказывал недовольства, — ответил Генри. — Да, просто… ты в последнее время… очень нетипично себя ведёшь, — тщательно подбирая слова, произнёс Лэй. — Конкретнее, — поторопил скрипач. — Ну, ты уже пару недель ничего не поручаешь или поручаешь это только Эйку или Клэр, а на меня только странно смотришь. Ты чем-то недоволен? Парень решил не уточнять, что такие странности заметили и дворецкий с горничной — теории варьировались от «мерещится» и до «он точно хочет от тебя избавиться». — Нет, Лэй, я всем доволен, — успокоил его Андалусьон. — Просто выяснял кое-какие нюансы, связанные с тобой. — Э… а зачем?.. — Ифань нервно заёрзал в кресле. — Я наркотики не принимал, если вдруг ты думаешь, что… — Не думаю, — прервал музыкант. — Просто мне нужно было выяснить, не имеешь ли ты каких-то весомых минусов, помимо твоих судимостей, кредитов и прочих потрясающих последствий твоего прошлого. Художник почувствовал, как начинает подбираться к горлу липкий страх: он точно ему надоел — иначе зачем всё это было? — Лицо попроще сделай, — хмыкнул Генри. — Я не собираюсь сдавать тебя властям или кредиторам, если ты об этом подумал. — Э-э-э… Скрипач вдруг поднялся со своего места, обошёл стол и снова начал смотреть тем самым оценивающим и задумчивым взглядом. Лэй же решил на всякий случай проглотить повисший в воздухе вопрос и промолчал, сверля взглядом пол. — Выпрямись, сядь ровно, — последовал приказ. Парень его выполнил — непонимание росло. — Да, так лучше, — вампир слегка присел на край стола, скрестив руки на груди. — Из тебя выйдет хороший сородич, Лэй, — он даже слегка наклонился. — Хочешь быть вампиром? — Что?! — Ифань вскинул голову. — Я? — Мне повторить? — Нет, просто… ты сейчас серьёзно? Неверие и шок, похоже, так сильно отразились на его лице, что музыкант не удержался и фыркнул. — Более чем. Ну так что? Художник замялся и даже не нашёлся, что ответить сразу — он начал нервно кусать губы и сучить пальцами в попытке осознать вопрос. Генри не упрощал задачу, сверля его пристальным взглядом и мерно постукивая пальцами по плечу. — А это… как будет происходить? Как это? — уточнил Лэй. — Я выпью тебя досуха, а затем напою своим витэ — ты станешь моим птенцом, моим дитя. У тебя уже сейчас есть все качества для того, чтобы стать отличным сородичем, кроме, разве что… вынужденно утраченной самостоятельности. Но это пока что. Я научу тебя всему, что необходимо. — Вынужденно утраченной самостоятельности? — переспросил парень. — Не бери в голову, — тут же отмахнулся скрипач. — Ну так что ты думаешь о Становлении? Ифань снова нервно забегал глазами, пытаясь осознать то, что ему сейчас предложили. Это была огромная честь — особенно для того, с кем Андалусьон, по сути, имел дело всего-то чуть больше трёх лет — и отказываться от неё казалось настоящим кощунством. — Ну, я… я люблю солнце и быть живым… — неуверенно произнёс художник, но тут же резво добавил: — Но да, да, я хочу. Только я… не совсем понимаю, что конкретно это значит и каково это. — Я научу, — хмыкнул музыкант. — Хорошенько подумай. Пути назад не будет. — Я… Лэй с тоской размышлял, что, выходит, больше не сможет есть, не сможет пить, не сможет наслаждаться рассветом. Не сможет быть полезным днём для Генри, не сможет нормально видеться с друзьями и, скорее всего, рано или поздно ему придётся порвать со всеми своими смертными знакомыми. Ему, вообще-то, нравилось быть человеком — нравилось быть гулем. Его жизнь сейчас казалась ему идеальной. Но хозяин предлагал быть равным, а это дорогого стоило. Кроме того, раз он предлагал это сам, значит, это была исключительно его идея — он хотел этого. И это ощущалось как истинное признание, как почесть и огромное уважение. — Тебе необязательно давать ответ прямо сейчас. Можешь думать, сколько потребуется, — скрипач вдруг совсем по-отечески мягко погладил его по голове. — Нет, я хочу! — тут же выпалил Ифань и с готовностью оттянул ворот футболки, подставляя шею. — Не торопись, — вампир хмыкнул. — Мне ещё нужно получить разрешение от Князя. Я, конечно, уверен, что ответ будет положительным, но пока мой запрос дойдёт, пока соберётся новый Элизиум, на котором его торжественно озвучат — это будет, пожалуй, где-то через неделю или две. Не хочется лишний раз нарушать закон. Но начать тебя учить этикету, пожалуй, я уже могу. Художник активно закивал, уже с восторгом предчувствуя, как будет проводить с Генри даже больше времени, чем обычно. Радость от предстоящего обучения затмила собой все робкие позывы разума и неуверенности в собственных желаниях — от испуга не осталось и следа. Андалусьон, глядя на этот щенячий восторг и трепля гуля по волосам, думал скорее о том, должен ли он чувствовать себя как мразь, и мразь ли он, если мразью себя не ощущает? Строго говоря, музыкант отлично понимал, что Лэй ему бы не отказал в любом случае, даже будь Генри худшим в мире домитором, а уж сейчас и подавно. Вопрос был задан не для того, чтобы у парня был выбор. Но сам факт того, что он задумался при ответе, а не заверещал от восторга, говорил о том, что вампиром он не хочет быть, вообще-то, достаточно сильно. Но этого хотел сам скрипач, а к не-мёртвому бытию Ифань наверняка уж быстро привыкнет, да и его наверняка должны были очаровать возможности, которые перед ним откроются, и способности, которые он получит. Писки ещё живой совести были задушены эгоистичным желанием видеть Лэя своим птенцом. Тот учился с большой охотой — как гуль художник освоил в какой-то мере часть дисциплин своего домитора, а той доступной ему крохой Величия распоряжался так легко и играючи, что даже сам не замечал этого. Андалусьон на это одобрительно кивал: уже сейчас, будучи всего лишь гулем, Ифань подавал больше надежд, чем любой из известных музыканту Тореадоров. Парню было немного тяжеловато учить историю, потому что начинать пришлось едва ли не с азов, но Лэй в своём нынешнем прилежании искренне старался вспомнить старое и запомнить новое. И, что не могло не радовать, пытался не просто зубрить, а делать выводы. Узы с него рано или поздно пришлось бы снять, но сейчас Генри позволил себе просто наслаждаться ощущением того, что у него идеальный будущий птенец. Вспоминая их первые встречи и поведение Ифаня, мужчина счёл, что слегка детские черты характера его гуля с заглядыванием в рот и восторженностью уйдут вместе с высокими узами. Это, конечно, было хорошо, но Андалусьон поймал себя на мысли, что в какой-то мере они ему даже нравились. Не столько потому, что художник ставил его на пьедестал — нет, так делали все гули — а потому, что его привязанность выглядела именно что по-детски искренней и умильной. — Чем отличается старейшина от примогена? — Старейшина — это ты, а примоген — хуесос, — мгновенно выдал Лэй. Музыкант прыснул, не удержавшись. — Ну, в принципе, раз ты так рассуждаешь, то запомнил правильно. Только в обществе так не говори. Тот с улыбкой покивал. — Я получил разрешение, так что займёмся твоим Становлением сегодня, ближе ко сну, — посерьёзнел Генри. — Ты проснёшься страшно голодный и, думаю, будет лучше, если сегодня поспишь в моей комнате, на случай, если не сможешь сдержаться. Парень снова покивал, но уже с серьёзным лицом. — Я же не смогу тебе всерьёз навредить? — Нет, не думаю, — покачал головой скрипач. — Иди, погуляй. Прочувствуй последнюю ночь в жизни. Ифань снова кивнул и упорхнул в свою комнату, чтобы переодеться. Уже позже, вспоминая этот момент, Андалусьон думал, что надо было дарить художнику Объятия уже сразу в тот момент. Ну или хотя бы использовать Ясновидение. Итоги этой ошибки, конечно, не были глубоко критичны, но сильно раздражали срывом планов. А ещё хищное вампирское собственничество приводило в ярость. Когда Лэй не вернулся к утру, музыкант начал раздражаться: куда запропастился этот балбес? Раздражение сменилось на лёгкое беспокойство, стоило узнать, что его телефон недоступен. Генри приказал гулям поискать его днём: было просто немыслимо, чтобы Ифань сбежал. К счастью, он позвонил сам на следующую ночь ближе к полуночи: совсем шептал, а голос был напуганный и, судя по интонации и словам, до ужаса виноватый и застыженный. — Извини, я хотел вернуться ещё вчера, но… — Где тебя носит? — тут же раздражённо прервал его скрипач. — Меня похитили, — Лэй, судя по всему, чуть не плакал. — Я в каком-то подвале. — В смысле, тебя похитили? Кто? Андалусьон шикнул: то разлетелось в его пальцах до боли сжатое перо. В голову пришли буквально худшие варианты развития событий. — Какая-то девчонка, её зовут Динара, — зашептал Ифань. — Я был в клубе, и мы тусили, а очнулся я уже в подвале. И она… она… — мужчина услышал, как тон становится ещё более испуганным и виноватым, — она меня обратила. Я не хотел, клянусь, правда! Я даже не знал, что она сородич! Генри выдержал такую паузу, что в тишине было слышно шуршание Лэя, который, видимо, старался где-то ужаться и прикрыть рукой динамик. — Ты уверен? — уточнил скрипач. — Да, я… я холодный и не дышу. Сердце не бьётся. У меня выпала вся краска с волос и мои татуировки, даже сплит языка сросся. Я чувствую клыки и… — парень снова чем-то зашуршал и шёпотом затараторил. — Я не пил из неё ни капли, когда она предлагала, хозяин, клянусь! Она сказала, что я всё равно не выдержу рано или поздно и что она теперь будет учить меня. Но она не мой сир, вы мой сир! — в голосе было отчётливое отчаяние. Андалусьон же почувствовал, как его захлёстывает ледяная ярость, а годами дремавший Зверь тут же заявил о желании порвать на части ту суку, которая не просто закон Камарильи нарушила, но ещё и его личные планы. — Ты понимаешь, где ты? Музыкант вышел в гостиную, поставив телефон на громкую связь, и сделал жест Эйку. Дворецкий тут же понятливо кивнул и начал собираться в дорогу. — Нет, но мой телефон можно отследить по геолокации гугла. Спросите Клэр: она знает пароль от моего компа и что нужно делать. Клэр без всяких жестов и вопросов тут же унеслась за ноутбуком Ифаня. — Расскажи мне про девчонку, которая тебя обратила. Что она умеет, как выглядит? — Шатенка, длинные волосы, одевается как аристократическая готесса, на вид лет двадцать, — выпалил художник. — У неё есть Могущество и Доминирование. Весьма хладнокровна и ведёт себя как королева сущего. — Твой телефон при ней сбоил? — Да, — тут же подтвердил Лэй. — Это точно она тебя обратила? Там есть другие сородичи? Генри знал всего один клан с такой проблемой с телефонами — это тут же объяснило, почему Ифань был недоступен к утру. Но если его обратила Ласомбра, то и он сам позвонить бы толком не мог, а у него даже помех на линии не было. — Есть… — парень на секунду замялся, — мужик, представился её мужем. На вид лет двадцать пять, и… — он снова утих, а затем виновато затараторил, оправдываясь: — Хозяин, я не хотел из него пить, но его витэ… оно так пахло, и я был так голоден! Я не мог остановиться! Я никогда ничего вкуснее не ел, и… — У него глаза во лбу случайно не было? — прервал скрипач. — Был-был, — тут же подтвердил Ифань. — Он кровоточил. — У себя чего-то подобного не чувствуешь? — Э… нет… — немного растерянно ответил художник. Салюбри и Ласомбра были очень редкими кланами и рука об руку практически не встречались — возможно, это были Анархи или Шабаш. Честно сказать, Андалусьон больше надеялся на второй вариант: в таком случае убить их всех было легитимно. — Уверен? Пощупай лоб хорошенько. — Зуб даю. — Отлично, ты бесклановый. Это весьма радует в такой ситуации. Ты уже где-то видел этих двоих? — Нет. — Неважно. Я скоро приеду. — Спасибо, хозяин, — Лэй едва не задохнулся от восторга и облегчения, но тут же испуганно добавил: — Кто-то идёт. Он сбросил звонок, и музыкант наконец позволил себе в ярости отшвырнуть технику. Клэр прибежала с записанным на листочке адресом в Ланкастере и тут же испуганно отпрыгнула: Генри сейчас был как никогда страшен. — Эйк, мы едем туда немедленно, — произнёс он, скользнув взглядом по листку. — И выбери на всякий случай бронированную машину.