«Золотой песок» [аль-Хайтам, Руккхадевата, Скарамучча, убийство Нахиды, элементы ангста, отклонение от канона]

      Ночь полна звезд и песчаного золота ихора — божественной крови, пролитой только что. Аль-Хайтам, удивленно застыв, смотрит на взметнувшуюся золотую пыль, слишком сильно похожую на песок горы Дамаванд. «Так вот, что там случилось», — думает аль-Хайтам. Меч выпадает из его ослабевших рук с тихим шорохом — пыль рассыпалась на многие метры вокруг.       — Аль-Хайтам, — зовёт Скарамучча, кажется, издали. — Поздравляю, ты свёрг божество, — и в этих словах нет ни издёвки, ни сочувствия.       О Архонты, он на самом деле свёрг — убил, проткнул сердце и голову — богиню мудрости и леса. Теперь в стенах академии не будет её тени, не будет жестоких и манипулирующих слов, не будет отзвуков чей-то осквернённой мудрости.       — Не переживай, от вашей милой Кусанали в ней осталось очень немногое, — говорит Скарамучча, словно прочитав мысли. Фраза, вопреки своему смыслу, не успокаивает; впрочем, успокаивать и не нужно — аль-Хайтам не чувствует ничего кроме недоумения.       — Это... — Долгая пауза непонимания. — Не помогает, — наконец выдыхает аль-Хайтам.       — Я знаю. Отдохни. Прими факт, что теперь всё свершилось и окончилось. Я позабочусь об академии и Сумеру.       Аль-Хайтам рассеянно кивает. И вправду, ему нужно... подумать. Подумать...       Он садится прямо на золотую пыль — песок, ихор, божественную кровь, — и ловит мысль: «Я совершаю богохульство». Но разве он не совершил богохульство, убив бога? Как бы не была жестока Буэр, но она до конца оставалась их богиней. «Как и Дешрет, как и Набу Маликата, как и...» — продолжение мысли не завершается, пусть аль-Хайтам и пытается вспомнить хоть что-то. Он... забыл? Но почему?       Желание вспомнить почему-то острее обычного, и есть уверенность, что в этот раз сил хватит, поэтому аль-Хайтам пытается, тянется к памяти и чему-то ещё — и сам не замечает, как оказывается перед древом с розовой кроной и ветвями, что тянутся с ней в высь.       Ирминсуль — древо мудрости, древо памяти, древо, ради которого множество учёных положили жизнь на медитации и отшельничество — предстаёт полным жизни перед аль-Хайтамом. А у ствола, посреди лабиринта корней сидит светлая тень — аль-Хайтам не знает, откуда он это знает, он не может увидеть её с такого растояния, он и не видит, просто знает, поэтому идёт вперёд по корням, свисающим к земле и водной глади.       Вблизи светлая тень очень похожа на Буэр, только более взрослую. Она оборачивается, когда аль-Хайтаму остаётся пройти менее двенадцати шагов, её глаза блестят подобно луне.       — Ты... — пытается что-то сказать она. Её голос тих и хрипл так, словно до этого она очень долго молчала. — Свет... — Пауза. — Ночь... — Ещё одна. — Спа...си...бо...       — Я, — аль-Хайтам медлит, не зная, что нужно сказать, — должен был.       Тень кивает, грустно улыбаясь. Зелень линий на её коже притягивают его взгляд — что-то в узоре кажется бесконечно знакомым.       Так они и застывают, будто бы статуи пустынных храмов. Листва Ирминсуля не шелестит, только дыхание звучит в непривычной тишине. Не спокойствие и не покой.       — Мир... забыл меня? — спрашивает тень спустя вечность, и её голос звучит крепче.       Аль-Хайтам не знает что отвечать. Он не помнит её, но она слишком похожа на Буэр внешне, и на мгновение он думает: «А золотая ли у неё кровь?».       — Я не знаю, — честно говорит наконец аль-Хайтам. — Имя стёрто, но дела...       — Были присвоенны, — она констатирует очевидное. — Но что-то пошло не так, и теперь луна, ставшая солнцем, мертва. Это хорошо.       И слыша эти слова — эту жестокость, это облегчение, эту скорбь, — аль-Хайтам понимает смысл фразы Скарамуччи. От Кусанали в Буэр и вправду осталось малое, ведь личность определяется памятью, но мнимая память слишком хрупка, слишком искусственна, не способна быть правильными «кирпичами».       — Ты была до Буэр, — не спрашивает, констатирует аль-Хайтам. — Ты... создала её.       Тень разводит руками в стороны с жалостью, но не сочувствием, и её глаза тускнеют.       — Теперь ты знаешь больше, а я смогу окончательно умереть рано или поздно, — говорит она. — И Сумеру будет в твоих руках. — Подумав мгновение, тень заканчивает: — Аль-Ахмар... Дешрет, Алый король... был бы рад этому.       — Но не Набу Маликата, — вздыхает аль-Хайтам, чувствуя усталость, резко навалившиюся на плечи. — Я не знаю, не помню, кто ты, но покойся с миром и не воскресай. — Он поворачивается спиной к тени и Ирминсулю, идя по корням, покидая это странное место, ради которого множество учёных готовы на бесконечно многое.       «Боги Сумеру мертвы, и людям пора творить свою судьбу», — думает аль-Хайтам, раскрыв глаза.       Ночь сереет, солнце поднимается, ветер играет с песчинками ихора. Утренний свет освещает раны и кровь. Всё закончилось.       И жизнь остаётся. Большего, наверное, и не нужно.