«И этого достаточно» [Мидей, Фаенон, каструм Кремнос, отклонения от канона, элементы ангста]

      «...ты просто обычный ребёнок Горго».       Мидей сжимает тонкую бумагу письма. Он знал, что мама — позабытый младенчеством образ, крик над обрывом — любила его, умерла за него. Но знание не равно осознанию.       Он — Мидеймос, принц Кремноса, сын Горго основательницы полиса раздора, но в то же время он — Мидеймос, ребёнок царицы Горго, что взяла себе имя в честь победы над жестоким львом, и царя Еврипона, не исполнившего главного обещания своей жизни. Он — дитя двух людей, непонявших раздора и любви до конца, но познавших их тяжесть.       В каструме ныне вечная ночь — свет Мехагелиоса и титана мира не дотягивается до остатков Кремноса, не окрашивает горизонт зорёй вечного рассвета.       — Как ты? — спрашивает Фаенон, появившись за спиной. Спаситель мира и солнца.       — Как ты? — возвращает Мидей. У него в руке всё ещё сжато письмо — последние слова, память о забытом, горечь незнания.       Фаенон молчит. Каструм Кремнос тих, но не безвучен: лёгкий ветер шелестит песком и пылью.       — Как ты, Спаситель? — старается повторить Мидей с мягкостью. Получается плохо — мягкость свойственна Гиацине и Кастории, не ему.       — Никак. То есть всё хорошо. То есть... — Фаенон взмахивает руками и резко садится — падает-рушится — на изъеденную временем лестницу. Боль, непонимание, несогласие. Ребёнок пшеничных полей.       — Я здесь, — говорит Мидей и, убрав письмо за отворот туники, садится вплотную к Фаенону. Касание локтей вместо сложных глубинных смыслов. — И другие тоже стоят рядом с тобой плечом к плечу.       — Рядом со мной... — эхом повторяет Фаенон. — Но со мной ли плечом к плечу? — Недоверие на лжи, страх кошмаров.       — Конечно, — кивает Мидей. — Как ты можешь думать иначе?       — Я могу быть неуверенным, — вздымается Фаенон в рефлекторном возмущении. Лучшая защита от хандры, но не лекарство.       — А я нет. В кремноском нет слова «неуверенность», — легко заявляет Мидей.       Фаенон в ответ толкает его локтём, и Мидей возвращает толчок, а потом ещё один и ещё. Ребяческая перепалка вырывает нервный смех, поэтому они смеются, продолжая тыкать локтями в бока.       Так забавно: часа два назад они одолели Никадора, а сейчас дурачаться, словно дети. Может, они и есть дети. Аглая бы точно сказала так.       Наконец перепалка сходит на нет, и Мидей ложится на лестницу спиной, устремив взгляд к вечному покрову ночи — темнота да блеск звёзд. Сыновья и дочери Горго основательницы Кремноса больше любят — и любили — солнечные безоблачные дни. Мама, наверное, тоже любила их. И отец. А Мидей...       — Всё-таки ваш язык очень бедный, — говорит Фаенон, сбивая мысль. В неравномерном свете огней его волосы отливают жёлтым-золотым, чуть бледнее, чем у Аглаи.       — Не тебе судить о наполнении кремноского. Про язык Элизии Эйдес я вообще ничего не слышал. Может, его и не существовало, поэтому тебе так легко дался охемский, — лениво ворчит Мидей.       Знает, слова — неправда, в Элизии Эйдес был свой язык и даже не один. Язык цветов, язык надежды, язык любви, язык памяти — и неизбежного разрушения. Языки деревеньки, застывшей в золотом веку. И из ныне живущих только Фаенон помнит их.       — Профессор Анакса с тобой поспорил бы, — хмыкает Фаенон. — А уже с ним поспорили бы мудрецы школы узелков.       — А с ними, в свою очередь, из духа раздора поспорили бы охемские кремносцы, — продолжает цепочку Мидей.       — И разнимал бы всех ты, — полушутливо заканчивает Фаенон, перепрыгнув к последнему звену.       — Конечно.       Они переглядываются и опять смеются. Картина в воображении яркая-светлая.       Редкая яркая-светлая посреди ночи и вечных проблем. Настолтко остро-человеческая, что Мидей вспоминает: скоро Фаенон перестанет быть человеком и станет полубогом, заняв место Никадора. И тогда...       Что «тогда» думать Мидею не хочется. Даже без ядра пламени раздора он останется сыном двух Горго и одного царя Еврипона, принцем кремносцев, одним из златиусов — и этого Мидею более чем достаточно.