ГЛАВА 6 — БРАТЬЯ ВМЕСТЕ

Мегатрон и Оптимус шагали по внутренним структурам Юникрона — гигантским туннелям из чёрного металла, переливающегося красным свечением, будто сама плоть планеты дышала. Каждый их шаг отдавался эхом, словно сама сущность Титана следила за ними. Их цель была ясна — Искра Юникрона, сердце разрушения. Но дорога к ней казалась бесконечной. Мегатрон шёл впереди, оптика мерцала напряжённым светом. Оптимус шагал следом, сдержанный, но сосредоточенный. Между ними не было вражды — только тяжёлое, древнее понимание. — Забавно, — тихо произнёс Мегатрон, не оборачиваясь. — Мы шли разными путями, но оба оказались здесь. В сердце самого зла. — Быть может, — ответил Оптимус спокойно, — но зло — не в самом Юникроне. Оно рождается в сердцах тех, кто забывает, ради чего сражается. Мегатрон усмехнулся глухо, но без злобы. — Красиво сказано, Оптимус. Но если бы не зло, не было бы и воли бороться. — Воля — это не жажда власти, — произнёс Оптимус, приближаясь. — Воля — это умение сдержать клинок, когда можешь его обнажить. Мегатрон замедлил шаг, бросив взгляд через плечо. — И всё же, если бы я не поднял клинок тогда, в Каоне... ты бы никогда не встал на путь Прайма. Оптимус не ответил. Его молчание было признанием. Мегатрон продолжил, тише, почти с усталостью: — Мы оба — порождения одной ошибки. Но если есть шанс исправить её, то пусть он будет последний и мы решим это в бою! В этот момент пол под ними задрожал. Сначала — едва ощутимо, потом всё сильнее. Потоки тёмного энергона закружились вокруг, сверкнув фиолетовыми вспышками. Взрыв. Волна тьмы прорвала туннель, швырнув обоих. Каменные глыбы и осколки металла обрушились. Оптимус не удержался, его ноги соскользнули с края платформы. Он успел схватиться одной рукой за выступ. Матрица светилась, защищая Оптимуса от тёмного энергона. Мегатрон поднялся, опираясь на клинок. Перед ним — парящий призрак, лицо Юникрона, огромное, будто сотканное из самой вселенной. — Ты не должен ему помогать... — прорычал голос, гулкий, проникающий прямо в схемы. — Забери Матрицу... стань Праймом... властвуй над всем живым и мёртвым! Это твоё предназначение! Мегатрон стиснул кулаки, взгляд метнулся на Оптимуса, висящего над бездной. В его сознании снова мелькнули бои, арены, его путь от гладиатора до повелителя. Все унижения, все победы, кровь, металл, боль. Юникрон давил, шептал. — Ты всегда был выше его... сильнее... он лишь тень твоей воли. Убей его. Забери силу, что по праву твоя! Мегатрон стоял на краю разлома, гул Искры Юникрона отдавался в корпусе, будто сама планета пыталась пробиться сквозь его броню. Внизу, среди всполохов энергии, висел Оптимус — пальцы едва цеплялись за уступ, матрица тускло мерцала в его груди. Один рывок — и всё могло бы закончиться. Один удар — и Матрица Лидерства снова изменила бы хозяина. Но Мегатрон не двинулся. Его взгляд застыл, будто сквозь временные пласты — туда, где он уже однажды протянул руку к запретному. Акватрон. Ледяные глубины, шепчущие голоса квинтессонов, их обещания силы. Он помнил холод металлической плиты, на которой покоилась их искусственная матрица — блестящий сосуд, наполненный чужой волей. Тогда он поверил, что сможет укротить её, что никакая сила не сокрушит его разум. Но стоило взять её в руки — как сознание треснуло. Он слышал хор мёртвых Праймов, их гнев и жалость, их обвинения и ложь. Он видел сам себя — извращённого, без воли, слугу собственных амбиций. Ему потребовались циклы, чтобы вырвать эти голоса из себя. И теперь, глядя на мерцающее сияние настоящей Матрицы, он ясно понимал: ещё один раз — и всё повторится. Мегатрон рванулся вперёд, схватил руку Оптимуса и поднял его наверх. — Я убью тебя, — произнёс он хрипло, глядя прямо в его оптику, — но только в бою. Или после того, как всё это закончится. Однажды я уже коснулся того, что делает лидера рабом собственной тени. Я не повторю этого, Прайм. Он отпустил руку Оптимуса и обернулся к сердцу туннеля, где уже мерцало зловещее свечение Искры Юникрона. И они пошли дальше — два воина, два брата, несущие свет и тьму в одно и то же сердце хаоса. Последний зал, сердце самого мира — и в нём, паря в бездне, мерцала Искра Юникрона. Огромная сфера, окружённая кольцами из застывшей лавы и обломков планет, будто само пространство трепетало вокруг неё. Изнутри лился пульсирующий свет — не свет даже, а дыхание древнего ужаса. Он был похож на звезду, умирающую и рождающуюся вновь каждую секунду. Её сияние ломало реальность, воздух гудел, металл вибрировал, а всё живое ощущало присутствие вездесущего сознания. — Оптимус, поторопись, — сказал Мегатрон, и даже его голос дрогнул, утонув в гуле энергии. Оптимус шагнул вперёд. Матрица внутри него откликнулась — светло-синим сиянием, словно факел среди бесконечной тьмы. Он поднял руки, готовясь раскрыть её силу. Но прежде чем свет успел пробиться, из Искры вырвалась волна — тяжёлая, вязкая, как чёрный шторм. Она ударила по ним обоим. Оптимуса сбило с ног. Он упал на колени, чувствуя, как неведомый холод проникает в каждую схему, в каждую мысль. Матрица пыталась защитить его, но даже она дрожала под напором древней силы. Тьма проникла внутрь сознания. Он увидел — Арси, Бамблби, Рэтчета, Уилджека… всех. Их тела, разбросанные среди пепла. Руины автоботов. Тишину. Юникрон показывал ему не просто смерть — бессмысленность борьбы. — Посмотри, Прайм… — раздался низкий голос, хриплый, гулкий, как сама вселенная. — Твоё сопротивление лишь отсрочило неизбежное. Всё, что ты защищал, — прах. Матрица не спасла их. Она — тюрьма, а ты — её узник. Оптимус попытался возразить, но голос будто проникал в саму его Искру, ломая веру, глуша надежду. Матрица мерцала — неуверенно, будто сомневаясь в собственном носителе. Тем временем тьма обратила свой взор на Мегатрона. В его венах кипел тёмный энергон — частица самого Юникрона, и теперь она отзывалась на зов хозяина. — Ты — мой сосуд… мой избранный воин. Моя кровь течёт в тебе. Подчинись. Прими меня. И вместе мы сокрушим Прайма и всё живое. Мегатрон зарычал, схватившись за голову. Он чувствовал, как чужая сила проникает глубже, захватывает его тело, нейроцепи, голос. Видение померкло, и когда он поднял глаза — в них уже полыхал чёрный свет. Юникрон говорил через него. Он двинулся вперёд — медленно, размеренно, словно кукла, ведомая невидимыми нитями. Металл под его шагами плавился. Рука поднялась — и в ней вспыхнуло пурпурное пламя разрушения. Но тот уже заносил руку, готовый обрушить её на врага. Мир замер. И вдруг — резкий скрежет металла. Вторая рука Мегатрона взвилась и с силой перехватила первую, остановив удар в нескольких сантиметрах от груди Оптимуса. Молния прошла по телу, искры рассыпались вокруг, и из глубин черепа, сквозь гул Юникрона, прорвался его собственный голос — хриплый, но непоколебимый: — МЕГАТРОНУ... НИКТО... НЕ СМЕЕТ... ПРИКАЗЫВАТЬ! Искра Юникрона пульсировала, словно живое сердце самой тьмы. Её дыхание стало невыносимым — волны антиматерии взрывались одна за другой, гул разрывал сам воздух, металл плавился. Гул усиливался, пока не превратился в рев, в котором звучали миллионы голосов — всех, кого пожрала бесконечная тьма. Мегатрон уже не двигался. Его тело содрогалось в конвульсиях, и наконец он рухнул на колени, а затем безвольно повалился на пол. От его корпуса исходили фиолетовые всполохи — Юникрон усиливал давление, пробивая остатки воли. Искра Мегатрона будто тонула в бездне, и он уже не видел ничего, кроме бесконечной чёрной пустоты. Оптимус, едва держась на ногах, опирался на меч. Его корпус дрожал, линзы мерцали, а разум — трещал под давлением кошмаров. Он видел смерть каждого. Бамблби, Арси, Рэтчет, Булкхэд, Уилджек — все исчезали в огне, а их голоса тонули в крике: «Ты нас подвёл, Оптимус!» Он пытался закрыть сенсоры, но видение не исчезало. Юникрон давил безжалостно, проникая в самые глубины сознания. — Ты один, Прайм... — гремел голос, раскатываясь по залу. — Ты потерял всё. Даже Матрица не спасла тебя. Даже она — бесполезна против судьбы. Оптимус рухнул на одно колено. Свет Матрицы в груди почти угас. Но вдруг… перед его оптикой вспыхнул мягкий розоватый свет. Из него возник образ Ариэль — той, кого он когда-то любил. Её очертания были прозрачными, словно сотканы из света самой Матрицы. Вокруг неё витал нежный ореол, в котором будто звучали далёкие голоса погибших Праймов. — Вставай, Оптимус, — сказала она тихо, но её голос пробил сквозь шум тьмы. — Не всё потеряно. Ты сможешь. Я с тобой… я всегда с тобой. Её глаза, мягкие, как закатный свет Кибертрона, смотрели прямо в его душу. — Мы вместе в веках. Она коснулась его груди, где скрывалась Матрица. — Если ты проиграешь, не станет ни тебя, ни меня… ни нас. Ты — свет, Оптимус. Ты — надежда. Он поднял взгляд. Голос Юникрона стих, словно не выдержав этого света. Оптимус глубоко вдохнул, и металл его корпуса начал дрожать. — Матрица Лидерства… я взываю к тебе! С грохотом его грудные пластины раскрылись. Изнутри, словно из центра звезды, вырвался ярчайший синий свет — ослепительный, чистый, почти живой. Матрица поднялась над его корпусом, вращаясь в воздухе, излучая сияние, которое пронзало даже саму тьму. Призрак Ариэль стоял рядом, держа ладонь на его плече. — Ты не один, Оптимус. Пусть любовь и дружба поведут тебя. Только они сильнее хаоса. Но тут Мегатрон поднялся. Его глаза пылали пурпурным пламенем — теперь это был Юникрон в теле Мегатрона. Он вытянул руку, и в его голосе звучала сама бездна: — Тебе не победить меня, последователь Праймуса! Я — первородный хаос! Я выше материи, выше жизни и смерти! Оптимус поднял взгляд — и в его глазах загорелось то, что Юникрон никогда не мог понять: вера. — Может быть… но сегодня ты отправишься в спячку! Он поднял руки, и Матрица вспыхнула во всей силе. Свет взвился ввысь, как солнечный поток, и ударил прямо в сердце Искры Юникрона. Раздался рев — не крик боли, а вопль гнева, отчаяния и бессилия. Искра содрогнулась, волны света и тьмы столкнулись в гигантском вихре. Юникрон в теле Мегатрона наставил пушку на Оптимуса — но в последний момент рука дрогнула. Металл скрипел, плазма не выстреливала. — Нет… — прошептал Юникрон. Юникрон в теле Мегатрона наставил пушку на Оптимуса — но в последний момент рука дрогнула. Металл скрипел, плазма не выстреливала. Мегатрон сопротивлялся до последнего.... И в тот миг луч Матрицы вошёл в самую суть Искры Юникрона. Свет пронзил ядро тьмы, превращая хаос в пепел. Тьма закричала, свернулась, угасая. Мир наполнился оглушительным звоном — как будто звёзды пели. И там, где бушевал мрак, остался только свет — тихий, спокойный, как дыхание новой зари. Юникрон затих, Искра замерла. — Я горжусь тобой, Орион, - произнёс призрак Ариэль и растворился. И свет Матрицы залил весь зал, окончательно погасив дыхание Юникрона. В другом измерении, за пределами пространства и времени, где нити реальности переплетались с сиянием Всеиcкpы, бушевала битва, равной которой не знала ни одна эпоха. Вектор Прайм, управляющий самим ходом времени, и Нексус Прайм, повелитель бесконечных форм и энергии, стояли плечом к плечу. Перед ними — бесчисленные орды Юникрона, сотканные из антиматерии и искажённых душ погибших миров. Каждое существо воплощало хаос, каждое движение рождало вихрь разрушения. Вектор вращал вокруг себя пластины временных щитов, каждая отражала удары с разных линий времени, а Нексус выпускал разряды чистой энергии Всеиcкpы, взрывая легионы в ослепительном свете. Но поток тьмы не иссякал — она росла, уплотнялась, и казалось, сам космос дрожит под этим натиском. И вдруг пространство перед ними исказилось. Вспышка — тяжёлая, медная, холодная. Из неё шагнул Мегатронус. Молча. Без приветствия, без слов. Его взгляд был устремлён в самую глубину орд, где рождались новые порождения Юникрона. Нексус попытался что-то сказать, но Мегатронус лишь поднял руку. В ней возник Реквием-Бластер — древнейшее оружие, созданное, чтобы убивать богов. Его корпус сиял пламенем стихий, а внутри, за переплетением энергопроводов, полыхала сама ярость Праймов.И прежде чем кто-то успел произнести хоть слово, Мегатронус нажал спуск. Раздался рев — не звук, а вселенский удар. Поток энергии прошёл сквозь измерения, сквозь время и материю. Всё, к чему прикасался этот луч, растворялось, испаряясь до атомов. Орды Юникрона исчезли — не пав, а просто перестав существовать. После залпа Мегатронус опустил оружие, даже не взглянув на своих братьев. Вектор Прайм прошептал: — Ты… всё ещё на стороне Праймов? Но Мегатронус не ответил, а просто ушёл.... Тем временем на Земле. Облака разорвались, атмосфера дрожала — эхом уходящего удара Матрицы. Старскрим, с выгоревшими крыльями и повреждённым двигателем, всё же сумел вырваться из-под атаки Аватаров Юникрона. Его корпус искрил, а навигационные сенсоры метались между паникой и страхом. Он знал, куда лететь — Немезида. Только там остались запасы энергона. Только там он сможет выжить. Он не понимал, что битва уже изменила само течение энергопотоков, и его путь приведёт не к спасению, а к новому ужасу. На базе «Автоботов» дрожь земли наконец утихла. Оглушительный шум оборвался, и наступила тяжёлая, вязкая тишина. Рэтчет медленно подошёл к монитору — экраны стабилизировались. Датчики показывали: жизненные сигнатуры Оптимуса и Мегатрона ещё активны. — Они… живы, — выдохнул он. Отголоски битвы ещё дрожали в воздухе. Искра Юникрона была разрушена, но её резонанс ещё пронизывал пространство — как шёпот древнего кошмара, не желавшего исчезнуть. Земля вновь обрела покой, но лишь на поверхности. В недрах же грядущего уже зарождалось нечто новое. Арси, Би и Балкхэд, обожжённые и потрёпанные, пробивались сквозь раскалённые двери подземного комплекса. Воздух гудел от перегрузки тёмного энергона, но они не останавливались — их цель была одна: вернуть своего командира. Когда створки рухнули, за ними открылась сцена, от которой они застыли. Оптимус стоял, опустив голову. Его пластины всё ещё мерцали остатками света Матрицы, но в его оптиках больше не было той мудрости, того тяжёлого света, что всегда отличал Прайма. Рядом стоял Мегатрон — молчаливый, с включённым клинком на предплечье. — Работа в команде? — холодно произнёс он, подходя ближе, будто готовясь к последнему удару. Но Оптимус вдруг поднял взгляд — спокойный, сбитый, непонимающий. — Где мы, Мегатронус? И в этот миг, даже в металлическом лице Мегатрона проступило изумление. Слово «Мегатронус» ударило его сильнее любого бластера. Оно вернуло его к далёким временам, когда они с Орионом стояли плечом к плечу, мечтая о равенстве. Он понял: память Оптимуса откатилась. Перед ним вновь стоял не вождь автоботов — а молодой архивист, его друг, его брат. Медленно, не веря своим словам, Мегатрон убрал клинок. — А ты не помнишь, мой друг? Орион молчал. Его взгляд метался между металлическими стенами и незнакомыми лицами. Сзади вломились автоботы. Балкхэд, едва держась на ногах, крикнул: — Оптимус! Как ты?! Орион растерянно посмотрел на него. — Кто они?.. Почему он назвал меня так? — спросил он у Мегатрона. Арси направила бластер в сторону вождя десептиконов: — Что ты с ним сделал? Земной мост засветился позади. Поток энергии заполнил всё вокруг. Мегатрон, не моргнув, ответил: — Это — заклятые враги. Беги, я прикрою. Он развернулся, активировал термоядерную пушку и выпустил оглушающую волну, отбросив автоботов к стенам. Арси упала на колено, Би заслонил её собой. В то же мгновение Орион, всё ещё не до конца понимая происходящее, бросился в портал — послушно, как когда-то, следуя за своим «наставником». Мегатрон, прежде чем шагнуть следом, на секунду задержался. Его оптика скользнула по Арси, лежащей на полу. Он мог уничтожить их всех. Мог. Но не стал, потому что время. Ориона могут убить десептиконы на корабле, потому что ничего не знают.... Он вошёл в портал, и тот закрылся с гулом. Через мгновение открылся новый. Из него вывалились автоботы. Балкхэд тяжело дышал: — Мы потеряли его… Рэтчет поднял голову от пульта. — Где Оптимус? Арси, глядя в пол, ответила глухо: — Он не мёртв. Но он… не помнит нас. Рэтчет нахмурился: — Если он выпустил энергию Матрицы, его память могла откатиться к тому моменту, когда он ещё был Орионом. Мы не знаем — насколько долго. Тем временем, на Немезиде. Огромный силуэт Мегатрона шагнул на мостик, а за ним — Орион, всё ещё растерянный, но послушно идущий рядом. Десептиконы в ужасе переглянулись, многие инстинктивно преклонили колени. Брейкдаун вскинул молот, готовый атаковать, но Мегатрон поднял руку. Его голос прозвучал спокойно, властно: — Тише, Брейкдаун. Он повернулся к остальным. — Орион — мой брат. Один из нас. И по рядам десептиконов прошёл ропот. Неужели Мегатрон действительно вернул себе союзника, которого потерял миллионы циклов назад? Или это начало чего-то гораздо большего — эпохи, в которой прежние враги поменяются местами? Пока же, в оптиках Ориона отражался лишь космос — бесконечный, как пустота его памяти.