Part I.

В последнее время ей тошно смотреть на себя в зеркало, потому что она не знает, кто стоит перед ней. Отражение щерится, закатывает глаза и кривит губы. Смотрит на неё с укором красными воспаленными глазами и твердит только один вопрос: «Как ты могла?» До встречи с Владом вся её жизнь казалось зыбкой пеленой — она плыла по течению, игнорировала яркие сны и старалась казаться счастливой. Мина мягко улыбалась родителям, когда прощалась с ними на перроне, уезжая в Париж. Краснела на комплименты Джонатана, когда познакомилась с ним на ярмарке. И сказала заветное «да» в нужный момент без единой заминки, потому что так правильно и подобает. Элизабета же спала в ней крепким сном вместе со своей болью и сильной любовью. Скреблась изнутри, когда город накрывала белая снежная пелена, и засыпала вновь. Из года в год она становилась всё тише и тоньше. И к своим двадцати годам Мина даже забыла то ощущение неземной тоски, которое не покидало её с рождения. И ей было почти спокойно. Почти хорошо. Она не была счастлива, но и не была уничтожена в мелкую пыль. Та полумера, с которой можно существовать и находить силы вставать по утрам. Когда Мина смотрела на улыбчивую Марию и слушала её смех, она даже чувствовала зависть — ей тоже хотелось ощутить хоть тень искренних ярких эмоций, а не жалкое подобие оного. Но пустота в сердце ничем не заполнялась, пока Владислав не коснулся её руки. И после этого пробудил в ней то, что дремало внутри долгим и мертвым сном. И она вспомнила всё: каждый вечер, наполненный смехом и поцелуями, каждый свой стон, каждое страстное касание. Элизабета трогала его и чувствовала голод — нечеловеческий, почти животный. И что-то внутри продолжало скулить в ней раненным зверем, биться отчаянно в немой тревоге. Она целовала его губы, кусала и зализывала. Впивалась ногтями в кожу, желая поглотить его полностью. Без остатка. Что-то внутри твердило тогда, что счастье не будет длиться вечно. Что скоро всё закончится, так и не успев начаться. За Владом шлейфом тянулось его отчаяние, боль и усталость. Тысячи забранных душ, призраками крадущимися по пятам. Его глаза стали печальнее, а улыбки короче. Но это всё ещё был он. Родной и самый любимый. Её дорогой сердцу князь. Вновь обретённое хрупкое счастье заставляло цепляться за него со всей силы. Пока предчувствие скорого конца сжимало сердце холодной дланью. Когда он вышел за дверь и закрыл её на засов, неотвратимость обрушилась на Мину подобно лавине. И это было больнее, чем умирать. Влад считал, что он — её проклятье. И оттого обрек на вечные мучения, когда вернул память и отпустил. Стал пылью в её руках и даже этого после себя не оставил. Сначала она злилась на Ван Хельсинга и его миссию. Затем на Джонатана и его болтливый язык. Потом на своего князя и жестокого Бога, отнявшего у неё всё. Перед отъездом из замка она забрала все вещи, что там нашла, — мелкие безделушки, старомодные бальные платья, — и больше не оборачивалась. Мина понимала, что надо жить, но сил не было. Всё вокруг в один момент стало пресным и серым. Безвкусным. Она не смотрела в глаза Джонатону и старалась не вздрагивать, когда он бережно приобнимал её за плечи, ведя домой после бесконечно долгой дороги из Трансильвании. Он смотрел на неё всё с тем же восхищением и был также робок и нежен. Полный надежды на возвращение того, что было между ними. Это выражалось в его жестах и тонких намеках. Во всех его поступках. Он приходил к ней каждый четверг с коробкой французских эклеров и бессмысленными разговорами. Пытался растормошить её глупыми сплетнями и обсуждением последних новостей. Мина больше молчала. Она смотрела на него и не понимала, как когда-то могла быть с ним. Как могла хоть ненадолго допустить, что между ними была любовь, а не безвкусно сотканная иллюзия. Жалкое подобие настоящих эмоций. Возможно, Мина могла бы любить Джонатана и быть славной женой, не вернись к ней память и прежняя личность. Не бурли в ней обида и злость за то, что он был причастен ко всему, что произошло в её доме. Поэтому в один из таких дней она рассталась с ним и пожелала больше не видеться. Никогда. Но легче от этого не стало. Влад умер, а жизнь продолжалась. И ей тоже надо было как-то выживать в мире, где правят мужчины. И через два года и три месяца она сказала «да» ещё раз, хоть и ощущала, как от этого простого звука крошатся рёбра в мелкую пыль. Её избранника звали Уильям Хэрроу, и он был секретарем при британском посольстве в Париже. Мина познакомилась с ним на благотворительном вечере посольства, где помогала в фонде поддержки вдов и сирот после войны, и Уильям сказал, что был очарован ей с первого взгляда. В нём была стать и мощь. Он был галантен и учтив. А когда улыбался, вокруг глаз лучами расходились тонкие морщинки. Мина почти забывалась в его обществе или отчаянно делала вид. Но всё это было неважно и незначительно. Для себя Мина давно решила, что если окружающая действительность станет слишком невыносимой, у неё всегда есть самый действенный выход. С балкона. А пока что-то держало её в Париже. Заставляло открывать глаза и дышать через силу. Возможно, гнилая надежда, проросшая сорником в сердце и сжимающим его до боли. Хотя она давно запретила себе мечтать. Так наступила весна.

***

Плотный конверт с сургучной печатью лежал на серебряном подносе у камина, притягивая взгляд. Мина заметила его ещё утром, но отчего-то не решалась открыть. Уильям появился под вечер — усталый, но безупречный, как всегда. После работы он часто навещал её, чтобы обсудить последние новости за чашкой крепкого чая. Это стало их привычным ритуалом: он рассказывал, а она внимательно слушала. Пройдя в гостиную, он взял конверт в руки и улыбнулся: — Ах, наконец. Это приглашение от семьи де Виллар. Костюмированный бал, самое обсуждаемое событие сезона. Мы должны пойти, Мина — это будет прекрасно. Наше первое появление в качестве официальной пары. Она кивнула, не возражая, отрешенно смотря на свои руки. Помолвочное кольцо с аккуратным бриллиантом, мерцающим в свете камина, казалось чуждым и нелепым — словно принадлежало не ей. — Госпожа де Виллар известна своими балами, — продолжил Уильям, не замечая её отстранённости. — Гости могут выбрать костюмы любого века. Что думаешь, нам подойдет? Может быть, что-нибудь в духе Средневековья? Вам подошло бы платье княжны из старинной легенды. Он сказал это с лёгкой усмешкой, не подозревая, насколько близко попал. Мина подумала, что вселенная будто снова издевается над ней. Бьёт с каждым разом всё сильнее, проверяя на прочность. Bal des Époques. Какая пошлость. Мина не любила балы и праздничную суматоху. Гул голосов, который словно разрывал барабанные перепонки, и запах дорогих духов, заставляющий задыхаться. Она бы обязательно сказалась больной, если бы не пропустила по одной и той же причине все последние мероприятия. — Да, вы совершенно правы, Уильям, — произнесла она отточенно, наконец взглянув на него. — Кажется, у меня даже есть подходящий наряд. Купила его в винтажном магазине в прошлом году. Уильям просиял в ответ, заверив, что обязательно подберет что-то подходящее, и Мина растянула губы в улыбке, внезапно ощутив усталость. Словно вся тяжесть мира навалилась на ровный свод плеч. Когда дверь за Уильямом захлопнулась, в комнате повисла тишина, тяжелым саваном накрывшим её с головой. Мина стояла у камина, слушая, как потрескивают угли, привычно ладонями ловя тепло пламени. Бал эпох. Какая горькая насмешка. Иногда ей казалось, что сама судьба пишет сценарий, а она вынуждена играть роль в бесконечном спектакле — акт за актом, век за веком. Жизнь полная страданий и лишений. Без смысла и красоты. Она подошла к старому шкафу и достала узкий шёлковый чехол. Сердце сбилось на пару тактов. Платье. То самое, в котором Элизабета стояла на балконе, когда впервые встретила Влада. В тот день, когда он пришел свататься к ней и посмотрев в глаза, пообещал, что никогда её не отпустит. Обманщик. Гнусный лжец. Порой ей казалось, что злость на него — единственное, что держит её на плаву. Снаружи ударили часы. Наступила полночь. Ещё один день без него был прожит.