Part VI.

Три дня спустя. Утро этого дня было как в густом, непроглядном тумане, где все очертания мира расплылись и утратили смысл. Предметы, звуки, даже собственные мысли казались Мине отдалёнными и неважными, словно её сознание плыло где-то в стороне от собственного тела. Единственное, что она ощущала была лишь невыносимая нервозность, туго накрученная ожиданием и горьким опытом последних дней. Смотря на спешащих прохожих, Мина мысленно прокручивала череду своих неудач. Словно сама судьба упрямо вставала между ними. В первый день после бала она едва успела войти в прохладную тишину Сен-Жермен-л'Осерруа, как её нагнала звонкая, как колокольчик, Шарлотта. Сестра Уильяма вцепилась в её руку с милой, неотвязной заботой: «Мина, душечка, вы выглядите такой бледной! Позвольте, я сопровожу вас домой. Одной в таком состоянии гулять непозволительно!». Их встреча с ним тогда ограничилась одним красноречивым взглядом через толпу прихожан — взглядом, полным общего разочарования и тревоги. На второй день он вовсе не пришёл. Мина просидела на скамье в нише целый час, слушая, как её надежды растворяются в торжественном гуле органа. Она ушла, сжимая в кармане его же записку, с горькой мыслью, что он передумал, испугался или — что было ещё страшнее — с ним что-то случилось. И сегодня, в третий раз, она должна была попытать удачу, даже если столь частые походы в храм начнут вызывать вопросы. Стоя с ровной спиной, она не видела ни просыпающегося города, ни мягкого света. Её пальцы судорожно сжимали фарфоровую чашку, уже давно остывшую, но жесты её были механическими, а мысли — зацикленными на одной мучительной петле. А что, если и сегодня не выйдет? Что, если это знак — что им и правда не суждено быть друг с другом? Но эти мысли не должны были брать верх. Сомнениям не было места в плане, который требовал от неё ясности и силы. Она не могла позволить страху сломить её — не тогда, когда в нескольких кварталах от неё, возможно, ждал человек, который уже дважды терял её по воле рока. Она вдохнула глубже, расправила плечи под лёгкой тканью утреннего пеньюара и позволила сомнениям отступить в дальний угол сознания. Теперь на их место должна была прийти безупречная игра. Каждое движение в эти утренние часы требовало от неё нечеловеческих усилий. Улыбка, которую она подарила вошедшей Элен, должна была казаться спокойной, руки обязаны были не дрожать, касаясь столового серебра, а голос — сохранять ту ровную, чуть отстраненную интонацию, за которой она прятала бурю, бушующую внутри. Но за этим тонким фасадом всё было иначе: тишина в ушах звенела от напряжения, а время, тягучее и беспощадное, медленно отсчитывало секунды до неотвратимого часа. Мина знала, что другие слуги, те, что смотрели на неё с подобострастным вниманием, были глазами и ушами Уильяма. Знала, что каждый её шаг будет передан, каждый неверный взгляд — истолкован. И потому её роль, отточенная за три дня мучительного ожидания и двух провалов, должна была быть сегодня безупречной. Каждая деталь — от взгляда до интонации — была продумана, как ходы в шахматной партии, где один проигрыш мог означать конец всему. — Кажется, мигрень всё никак не хочет отступать, — произнесла Мина, обращаясь к Элен, и в голосе её прозвучала уже почти искренняя усталость. — Доктор говорил, что покой и свежий воздух — лучшее лекарство. Думаю, мне вновь стоит прогуляться до церкви. Там так… умиротворённо. Элен, чьи умные, преданные глаза, казалось, видели насквозь все её слабые попытки притворства, лишь кивнула, и принялась помогать ей с одеждой. Её ловкие пальцы застёгивали пуговицы и поправляли складки с такой бережной тщательностью, будто облачали Мину не просто в платье, а в невидимые доспехи для предстоящей битвы. Выбор наряда был продуман до мелочей — ничего кричащего, ничего, что могло бы привлечь лишнее внимание. Лишь скромное, тёмное платье, в котором она могла бы раствориться в полумраке церковных сводов, и тёплый, закрывающий лицо капор, под сенью которого можно было бы укрыться от любопытных взглядов. И когда она наконец вышла из дома, её охватило странное новое чувство. Будто она переступала порог не просто дома, а целой жизни — чужой и навязанной. Впереди же, в нескольких кварталах, за дубовыми дверьми церкви Сен-Жермен-л’Осерруа, ждала её настоящая жизнь. И она была уверена, что в этот раз всё получится.

***

Мина отдалялась от дома, не оглядываясь. Чувствуя спиной тяжёлый, подозрительный взгляд горничной, высунувшейся из-за занавески на втором этаже. Она шла медленно, нарочито спокойно, словно никуда не спешила. Каждый звук её шагов по брусчатке, казалось, разносился невероятным эхом, а лёгкий ветерок, игравший краями её плаща, ощущался как прикосновение незримых свидетелей, чьё внимание она так отчаянно пыталась избежать. Она смогла сделать вдох полной грудью, только когда дошла до церкви. Внутри храма царила иная реальность — прохладный воздух, пропахший ладаном и воском, был наполнен гулкой, звенящей тишиной, нарушаемой лишь редкими шагами и приглушённым шёпотом молитв у дальних алтарей. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витражные стёкла, рисовали на каменных плитах пола дрожащие разноцветные пятна, похожие на рассыпанные самоцветы, а высокие своды уходили вверх, в сумрак, где терялись и таяли все земные тревоги. И именно там, неподвижный и сливающийся с тенью колонны, стоял он. Взгляд, устремлённый на неё, был напряжённым и вопрошающим, полным того же немого отчаяния и надежды, что вихрем крутились в её собственной груди. И в этой тишине, под сенью священных икон, их встреча казалась не просто тайным свиданием, а чем-то бесконечно более значительным. Она сделала несколько шагов вглубь зала, и её каблуки отстукивали по каменным плитам тихие, отчётливые удары, каждый из которых отдавался в её висках гулким эхом. Он не двигался, лишь следил за её приближением, и в его неподвижности была напряжённая мощь сжатой пружины, готовой вот-вот распрямиться. Но когда она, наконец, оказалась рядом, он проронил только два слова, почти без звука: — Вы здесь… — Я здесь, — её собственный голос прозвучал тихо и странно чуждо в этой гулкой тишине. Только теперь, оказавшись с ним лицом к лицу в рассеянном свете витражей, она разглядела его изнеможенный вид: глубокие тени легли под глазами, словно отпечаток бессонных ночей, а в самой глубине его взгляда, обычно такого сдержанного, плескалась бездонная усталость. Он медленно кивнул, и его рука дрогнула, жестом приглашая её пройти к скамье, спрятанной в глубокой нише, куда не доставали ни любопытные взгляды, ни пёстрые пятна витражного света. Они сели рядом, разделённые почтительным, но мучительным расстоянием, в котором пульсировало невысказанное напряжение. Несколько томительных мгновений они просто молчали, пока он, наконец, не поднял на неё взгляд, полный такой беззащитной, детской растерянности, что её сердце сжалось от острой, почти физической боли. — Вы знаете... Они стали ярче, — прошептал он, глядя куда-то сквозь неё. — Сны. Раньше это были лишь тени, смутные силуэты… а теперь я вижу лица. Я слышу их крики. И… я чувствую запах крови. Он стоит в горле, густой и медный, и не выветривается даже когда я просыпаюсь. Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели, а потом добавил, и его голос сорвался на хриплый, безнадёжный шёпот: — Мне страшно засыпать. Мина не стала торопиться с ответом. Она позволила этим словам раствориться в святой тишине зала, давая и ему, и себе время собраться с мыслями. И в этой тишине к ней вернулось осознание, что впервые она находится в церкви не по принуждению условностей, а по настоятельной, глубокой необходимости — быть здесь, сейчас, для него. Её собственные отношения с Богом были сломлены два года назад, у алтаря, где она молила со слезами о чуде, которое тогда так и не случилось. Она посещала службы лишь из приличия, стоя в толпе и не чувствуя ничего, кроме пустоты и обиды на Него, забравшего того, кто был ей дороже жизни. И вот теперь она сидела здесь, в святом месте, с тем, кого оплакала, и помогала ему сражаться с демонами, которых он сам когда-то и породил. Горькая ирония судьбы была почти невыносимой. — Не бегите от них, — произнесла она тихо, и её голос, несмотря на всю мягкость, прозвучал с неожиданной твёрдостью. — Возможно, это не кошмары. А память — того, кем вы были. Ваша душа пытается собрать себя заново, но чтобы исцелиться, ей нужно принять все свои части. Даже самые тёмные. Он резко повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло нечто дикое, почти звериное. — Принять? — он горько усмехнулся, и звук этот был неприлично громким под священными сводами. — А если то, что я вспоминаю, не должно быть частью ничьей души? Я вижу… я вижу, как поднимаю меч, и знаю, что сейчас он обрушится на беззащитного. Я чувствую… холодное удовлетворение от чужой боли. Разве это может быть частью чьей-то души? Мина сжала руки на коленях до спазма пальцев. Она смотрела на него. На этого человека, который когда-то был князем тьмы, а теперь сидел, сломленный видениями собственного прошлого, и её сердце разрывалось между жалостью и страшным знанием, которое она не могла ему открыть. — А что, если это не вы? — осторожно спросила она, встречая его взгляд. — Что, если вы лишь пленник мучительного кошмара, который вынужден переживать эти ужасы вновь и вновь, но не их виновник? Он покачал головой, и в его движениях была бесконечная усталость. — Нет. Это точно я. Я чувствую это каждой фиброй существа. Это моя ярость, моё безразличие, моя боль. Моя… жажда. — Последнее слово он прошептал с таким отвращением, что по спине Мины пробежал холодок. — Почему? — вдруг спросил он, прерывая её тяжёлые размышления. Его голос снова стал тихим и сбитым. — Почему вы пришли? Почему вы… слушаете всё это? Любая другая на вашем месте уже бы с криком убежала. Мина посмотрела на него, и в её глазах, возможно, мелькнула тень той вечности, что они когда-то делили. — Потому что я верю в то, что каждому даётся шанс, — сказала она, тщательно подбирая слова. — И потому что я чувствую, что вы не опасны. Вы страдаете. А страдание… оно требует свидетельства. Или сострадания. Он долго смотрел на неё, словно пытаясь разгадать загадку, скрытую в её спокойном лице. — Вы необыкновенная женщина, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на благоговение. — Я не знаю, что я сделал, чтобы заслужить ваше… сострадание. «Вы умерли за меня», — пронеслось у неё в голове с такой ясностью, что она едва не сказала это вслух. Но вместо этого она лишь мягко улыбнулась. — Может быть, вам и не нужно было ничего делать. Может быть, это и есть то самое чудо, о котором вы говорили. Он отвернулся, уставившись на тусклое золото алтаря вдали, и его профиль на фоне каменной стены казался высеченным из самой вечности — острый, прекрасный и невыносимо печальный. — Сострадание, — повторил он шёпотом, словно пробуя незнакомое слово на вкус. — Долгие месяцы мне снилось, что я один. Что я всегда был один. А теперь… теперь мне снится, что я ищу кого-то в темноте. Я слышу чей-то голос, но не могу разобрать слов. Я иду на этот звук, но всё, что нахожу… это кровь на своих руках. Он снова сжал кулаки, и его плечи напряглись под тёмным сукном сюртука. — Сегодня утром, перед тем как прийти сюда, я проснулся с одним именем на устах. Я крикнул его во сне. «Элизабета». Имя повисло в прохладном воздухе между ними, звенящее и хрупкое, как лёд. Мина почувствовала, как всё её тело пронзила острая боль. Он помнил. Пусть смутно, пусть во сне — но он помнил её. — Это имя вам что-то говорит? — спросила она, и её собственный голос показался ей до странности ровным, будто кто-то другой говорил её устами. Он покачал головой, и в его глазах читалось полное смятение. — Нет. Ничего. Только… тяжесть. Чувство, будто я что-то не сберёг. Будто я опоздал. «Ты опоздал, — прошептало её сердце. — И из-за этого мы потеряли друг друга на четыреста лет». — А что вы чувствуете, когда произносите его? — продолжила она, и голос её, вопреки всему, оставался мягким, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Боль? Вину? Печаль? Он задумался, его взгляд снова ушёл вглубь себя. — Пустоту, — наконец выдохнул он. — Как будто в моей груди вырезали всё самое важное. Он внезапно поднял на неё взгляд, и в его глазах вспыхнула новая, жуткая догадка. — А вы… вы не знаете, что это значит? Вы так спокойны. Иногда мне кажется, что вы знаете что-то. Что-то, чего не знаю я. Мина почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Он подбирался опасно близко к краю пропасти, за которой лежала правда. Ещё один шаг — и он либо рухнет в бездну безумия, либо прозреет. — Я знаю лишь то, что вижу перед собой, — солгала она, опуская взгляд на свои сцепленные пальцы. — Я вижу человека, который несёт неподъёмную ношу. И я верю, что ношу дают нам не просто так. На самом деле... Вдалеке зазвонили колокола, возвещая об окончании утренней службы. Влад вздрогнул от неожиданности, а Мина почувствовала, как глаза защипало от слёз. Ей нужно было уходить. Отведённые им минуты таяли на коже колючими снежинками, превращаясь в ледяную необходимость. — На сегодня, пожалуй, достаточно, — сказала она, так и не решившись закончить последнюю мысль, и слова эти были горькими на её губах. — Не пытайтесь прогнать тени силой. Просто наблюдайте за ними. — Вы придёте снова? — в его голосе слышалась мольба, которую он тщетно пытался скрыть. Сердце Мины сжалось. Всегда, — хотелось сказать ей. Я буду приходить всегда, как приходила в мыслях все эти годы. — Если вы позовёте. Просто… в следующий раз выберите место попроще. Картинную галерею, например, — с улыбкой ответила она. Лёгкая улыбка тронула и его губы — первая по-настоящему живая улыбка за весь их разговор. — Боюсь, мои кошмары плохо сочетаются с пейзажами. — А вот мы и проверим, — она кивнула ему на прощание и пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. Она вышла на улицу, залитую уже ярким дневным светом, и сделала глубокий вдох, пытаясь привести в порядок дрожащие руки и сердце, что колотилось где-то в горле. Ей нужно было уйти как можно быстрее, пока она не передумала. Пока не вернулась обратно. — Мина! Голос окликнул её, когда она сделала уже несколько шагов. Она замерла. Шаги за спиной приблизились, и вот он уже оказался рядом, мягко касаясь её локтя. — Я не сказал спасибо. Она обернулась, ощущая, как её хрупкое спокойствие трескается, подобно корке льда под внезапной тяжестью. Ещё мгновение назад между ними лежала дистанция — та самая светская, чёрствая условность. Но теперь её ладони уже лежали на его спине, дыхание смешалось с его дыханием, а сердце в груди билось так часто и гулко, словно стремилось выбить себе путь наружу. Это было не решение. Это было возвращение домой. Изначально это должен был быть короткий, утешительный жест, простое дружеское объятие. Ещё одно нарушение в длинном списке правил. Блажь, от которой дышалось чуть легче. Мина уже собиралась отпрянуть, но его руки вдруг сомкнулись на её спине с отчаянной силой, прижав так крепко, будто он тонул, а она была единственной опорой. Она замерла, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как всё её тело отзывается на это прикосновение абсолютным, болезненным узнаванием. Тепло. Запах его кожи. Уют, от которого перехватывало дыхание. Так было раньше. Так, она знала, будет всегда. Мина почувствовала, как по её щеке, прижатой к груди его пальто, скатывается слеза, потом ещё одна. Он чуть отстранился, но не отпустил. Его взгляд внимательно скользнул по её лицу, нежно стирая слёзы большим пальцем. — Вы… плачете? Она быстро провела рукой по щеке, и на её губах дрогнула улыбка — неуверенная, но настоящая. — Всё хорошо, — тихо сказала она. И отчасти это была правда. Потому что в этот миг, несмотря на всю боль, всё было именно так, как должно было быть. Она медленно разжала объятия, и он, будто очнувшись, отпустил её. — До свидания, Мина, — сказал он тихо, и в этих словах звучала целая вселенная невысказанного. — До свидания, — едва слышно ответила она, развернулась и пошла быстро прочь, не оглядываясь. Пока эмоции не успели захлестнуть с головой. И только пройдя полквартала, она смогла унять плач.

***

Мина шла домой, и каждый её шаг отдавался в тишине её собственных мыслей тяжёлым, неспешным эхом. Она думала не о сегодняшнем разговоре, а о той бездне, что зияла за его словами. Ему предстояло собрать воедино не просто воспоминания, а целые эпохи, прожитые другой личностью. Обрывки чувств, лица, крики — всё это наваливалось на него вне всякого порядка, как обломки корабля после крушения, где роскошная парчовая ткань могла оказаться рядом с окровавленным железом, а шепот молитвы — с предсмертным хрипом. Как вынести это сознанию, едва освоившемуся в теле человека? Как не сойти с ума, осознав, что все эти ужасы — не чужие, а твои собственные? Свою собственную память она принимала годами, даже не подозревая об этом. Ещё в детстве ей снились странные, яркие сны: суровые снежные горы, запах полыни, тяжёлые ткани, стеснявшие движения и речи на чужом незнакомом языке. Родители снисходительно называли это богатым воображением, и со временем она сама начала верить, что это всего лишь игры разума — красивые, но не имеющие никакого отношения к реальности. Правда возвращалась к ней постепенно, как вода, точащая камень: медленно, неотвратимо, пока не прорвалась наружу одним ясным, окончательным знанием. У неё было время привыкнуть, сродниться с прошлым, как с второй кожей. У него же не было этой роскоши. Не было детских снов-намёков, не было тихого голоса памяти, шепчущего из глубины. Была лишь внезапная, сокрушительная лавина, обрушившаяся на хрупкий каркас его новой выстроенной жизни. Именно поэтому сегодня она не сказала ему главного. Слишком велик был риск. Его сознание и так балансировало на краю. Одна неосторожная фраза, одно резкое откровение могло стать тем последним грузом, что перевесит чашу весов в сторону безумия. Даже если ей больше всего на свете хотелось как можно скорее его вернуть, она не могла так рисковать.

***

Тишина, встретившая её в доме, была натянутой до звона в ушах. Звук закрывающейся двери отозвался в этой тишине неожиданно громко. Мина медленно сняла капор, пальцы слегка дрожали, путаясь в завязках. В гостиной, залитой спокойным послеобеденным светом, её ждали. Элен стояла, опустив глаза, но Мина успела заметить её покрасневшие веки и жёстко сцепленные руки. В кресле, откуда открывался полный вид на вход, сидел Уильям. Он наблюдал за её появлением с бесстрастным вниманием коллекционера, рассматривающего недавно приобретённый, но разочаровывающий предмет. — Мина, дорогая, — произнёс он, и его голос был ровным, почти ласковым, но от этого каждый слог казался отмеренным и опасным. — Мы начали беспокоиться. Твои прогулки обретают… монашескую регулярность. В чём-то каешься? Он перешёл на «ты». Так легко и фривольно, словно решил отпустить разом все былые формальности. Она сделала шаг вперёд, выпрямив спину. — Церковь даёт умиротворение, Уильям. Я искала тишины. Гул города и светская суета последних дней оказались для меня утомительны. Мне просто нужно было побыть наедине с мыслями. — Разумеется, — он кивнул, и уголок его губ дрогнул. — Интересно, однако, что именно заставляет тебя искать умиротворение с такой настойчивой страстью. Говорят, для тяжкого греха порой достаточно одного лишь помысла. Так о чём же твои мысли всё это время, Мина? Или дело уже перешло от мыслей к чему-то более… вещественному? Он не повышал голоса, но каждый вопрос был ударом бича. Она почувствовала, как холодеют кончики пальцев. — Мои мысли, Уильям, занимает лишь слабость и мигрень, которые лишают меня радости быть в обществе, — ответила она, и голос её, к её собственному удивлению, звучал ровно и ясно. — Я следую наставлениям врача: покой и свежий воздух. Не более того. Уильям медленно поднялся. Его фигура, всегда такая элегантная, теперь казалась ей подавляющей, заполняющей пространство. — Эта «слабость» начинает влиять не только на твоё здоровье, но и на наши планы, — сказал он, подходя ближе. Он остановился так, что ей пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд. — Я устал ждать, Мина. Устал от твоей… меланхолии. Пора вернуть всё в своё русло. Завтра утром к тебе придёт мой портной. Свадьба состоится раньше, чем мы планировали. Нам обоим, я уверен, это пойдёт на пользу. Его тон не оставлял пространства для возражений. — Я понимаю, — выдавила она из себя, чувствуя, как стены комнаты смыкаются вокруг. — Я никогда в этом не сомневался, — он мягко взял её руку и поднёс к губам. Его прикосновение обожгло холодом. — Отдохни. Завтра будет долгим днём. И он ушёл, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение невысказанной угрозы. Лишь когда шаги его затихли, Мина позволила глазам блуждать по комнате. И тогда она увидела. Ваза на каминной полке была полна. Но это были не те нежные, пудровые пионы, которые она велела принести Элен, пытаясь хоть что-то сделать «по-своему». В камине, среди холодной золы, лежал почерневший комок обугленных стеблей и лепестков. А в хрустале, пышно и бесстыдно, стояли свежие, идеальные, кроваво-красные розы.