Part VII.

Воздух в покоях был тёплым и густым, пахнущим дымом камина, воском и сушёными травами. Элизабета, встав на цыпочки, тянулась к верхней полке резного шкафа, с трудом пытаясь нащупать корешок нужной ей книги. Внезапно её обняли сзади — крепко, но бережно, и знакомое тепло прижалось к её спине. Она вскрикнула от неожиданности, коротко и тихо, и сразу же рассмеялась, узнав его запах — кожи, железа и чего-то неуловимого, только его. — Тебе бы не стоило так напрягаться, милая, — его низкий голос прозвучал прямо у уха, вызывая мурашки по коже. Она откинула голову ему на плечо, и её улыбка стала лукавой. — Странно слышать такое от человека, который прошлым вечером, кажется, придерживался совершенно иного мнения на счёт моей… выносливости. Он рассмеялся, и его смех был тихим, сокровенным, предназначенным только для неё. — Это, моя любовь, была не нагрузка, а самое что ни на есть полезное упражнение, — он мягко развернул её к себе, и его ладони легли на её ещё плоский живот с таким благоговейным трепетом, будто он держал в руках весь мир. — Я забочусь о своей дочери. — Ты так уверен, что это дочь? — она подняла на него сияющие глаза, полные нежности и веселья. — Абсолютно. У неё будет твои глаза и твой упрямый нрав. И я назову её в честь матери. Она будет самой защищённой принцессой во всей Валахии. Элизабета покачала головой, притворно-серьёзная, но сияющие глаза выдавали её радость. — А я уверена, что это будет сын. С твоим стальным взглядом и безрассудной храбростью, — она ласково коснулась его щеки. — Но, надеюсь, он унаследует моё благоразумие, чтобы хотя бы иногда обходить драки стороной. На мгновение в его глазах, обычно таких твёрдых, мелькнула тень, и его пальцы чуть сильнее сжали её стан. — Говоря о драках… Советники настаивают, чтобы ты уехала в Поенари, если турецкие отряды подойдут ближе. Там будет безопаснее. Предложение повисло в воздухе, и лёгкая, солнечная атмосфера мгновенно растаяла. Элизабета почувствовала, как по её спине пробежала дрожь, не связанная с вечерней прохладой. Её улыбка угасла. — Я не хочу уезжать, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я хочу остаться здесь. С тобой. — Элизабета… — Нет, Влад. Мне страшно от одной мысли о разлуке. Что-то плохое случится, если я уеду. Я это чувствую. Он притянул её к себе, прижав её щеку к своей груди, и она слышала, как часто и гулко бьётся его сердце — сильное, живое, в тот момент казавшееся ей таким же вечным, как сам мир. — Ничего плохого не случится. Я не позволю. Я никогда не позволю никому тебя ранить. Его слова, такие твёрдые и уверенные, должны были бы успокоить её, но вместо этого холодная рука страха сжала её сердце ещё сильнее. Она прижалась к его груди, на секунду зажмурившись, чтобы сдержать подступающие слёзы. — Обещаешь? — прошептала она, и её голос прозвучал так тихо, что было похоже на шелест листьев за окном. — Обещаешь, что мы будем вместе? Что ты не отправишь меня одну в эту холодную крепость? Он не ответил сразу. Его пальцы медленно водили по её спине, словно пытаясь согреть, убаюкать, отогнать тревогу. — Я обещаю, что буду делать то, что лучше для тебя и для нашего ребёнка, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала тяжесть ответственности, которую он нёс не только за них двоих, но и за всю страну. — Даже если этот выбор покажется тебе жестоким, любовь моя. Я не отдам тебя даже самой смерти. Он наклонился и поцеловал её в макушку. — Я не боюсь смерти, — ещё тише выдохнула она, закрывая глаза. — Я боюсь жизни, в которой нет тебя. Он снова притянул её к себе, и они стояли так, в центре комнаты, в своём последнем убежище, в последние моменты безмятежности, пока за стенами замка медленно, неумолимо сгущались сумерки, забирая покой и прежнюю жизнь. И в ту же секунду тепло его рук на её спине превратилось в ледяной ожог, запах воска и трав — в тошнотворную сладость тления, а его уверенное сердцебиение под её щекой — в оглушительный, хаотичный стук. Хлопья снега взметнулись вверх, оседая на горячей коже. И сильная боль захлестнуло всё её существо, заставляя задыхаться под такт бешеного биения сердца. Тук-тук-тук. Мина подскочила вперёд, в темноту своей парижской спальни, отбрасывая одеяло, которое вдруг показалось ей непереносимо тяжёлым и влажным. Воздух в горле перехватило, и вместо крика вырвался лишь тихий хрип. Она почувствовала это прежде, чем увидела — тёплую, липкую волну, растекающуюся по животу, резкий запах меди и соли, пробивающийся сквозь сон. Инстинктивно её ладонь рванулась вниз, к тому месту, где четыре века назад вошел кылыч, — ища рану, кровь, подтверждение того, что кошмар не кончился. Что она опять медленно умирает, так и не успев сказать самого важного. Но пальцы наткнулись лишь на тонкую ткань ночной рубашки. Сухую. Целую. Она застыла, сидя на кровати, пока грудь вздымалась в немом крике. Стук продолжился. Он шёл не от сердца, а откуда-то извне. От окна? От двери? Мина вскочила. Пол под босыми ногами был холодным, как камень той самой крепости, куда он так и не успел отправить её. Она подбежала к окну, отдернула тяжёлую портьеру, сорвав её с крючков, жадно вглядываясь вперёд, словно в ожидании увидеть совсем другой пейзаж. На улице было темно и пусто. Никто не стучал. Стучало в её висках, стучало прошлое, пробиваясь наружу. Оно напоминало ей: ты знаешь, каково это — ждать. Ждать. И терять. Терять. И снова ждать, уже ни на что не надеясь. После этого сна она так и не смогла сомкнуть глаз.

***

Завтрак прошёл в тягостной тишине. Мина едва притронулась к еде, борясь с тошнотой, подступившей к горлу и мечтая о дне в одиночестве. Чему, естественно, не суждено было сбыться. Как по часам, Уильям появился после полудня с деловым и довольным видом, словно ставя точку в неприятном, но успешно завершённом деле. — Не волнуйся, дорогая, — сказал он, целуя её в лоб быстрым, сухим касанием и нежно обнимая за плечи. — Я обещаю, что всегда буду делать то, что лучше для тебя. И в данном случае лучшее — это месье Лефевр, первый портной Парижа. Он точно знает, что подходит моей будущей миссис Хэрроу. Сама фраза «будущая миссис Хэрроу» резанула слух, как фальшивая нота. Но Мина лишь кивнула, не находя в себе сил хоть на какой-то ответ. И вот она стояла посреди гостиной, превращённой на время в ателье. Месье Лефевр, маленький и юркий, с булавками в уголках рта, суетился вокруг неё. Его помощники раскатывали тяжёлый рулон белого атласа — холодного, почти хиругически стерильного оттенка. Молочный, — с тоской подумала Мина, вспоминая мягкий, тёплый тон, который она представляла. Я хотела молочный. Платье, которое он создавал, было торжеством викторианской строгости. Высокий воротник, отделанный кружевом «брюссель», подпирал подбородок. Лиф, затянутый до предела, был украшен сложной гипюровой аппликацией и мелкими стеклярусными бусинами, собранными в безжизненный геометрический узор. Рукава, узкие от плеча, резко расширялись к запястью, образуя нелепые, тугые буфы. Уже намечалась линия турнюра — эта новая, претенциозная мода, делавшая фигуру неестественно изогнутой. Кринолин под нижними юбками был тяжелым и огромным. — Взгляните, мисс, — бормотал портной, закалывая драпировку на баске. — Какой современный силуэт. Все дамы будут в тайне вам завидовать, в этом я вас уверяю. Мина смотрела на своё отражение в большом зеркале. Не женщина — манекен, облачённый в дорогую, бездушную форму. В этом наряде не было ни капли её. — Месье Лефевр, — её голос прозвучал приглушённо, будто его тоже сдавил тугой воротник. — Ткань… она ужасно тяжёлая. И этот кринолин… разве его не должно быть чуть меньше? Портной посмотрел на неё поверх очков, и в его взгляде мелькнуло профессиональное презрение к дилетантскому мнению. — Мадмуазель, тяжесть — гарантия качества. А объём — основа нынешнего силуэта. Мистер Хэрроу лично одобрил эскиз и говорил, что вы сами от него в восторге. Кто бы сомневался. Уияльм ведь пообещал только лучшее для неё. Мина горько усмехнулась, отводя взгляд от своего отражения, от этой печальной затянутой в шёлк незнакомки. В ушах, поверх шелеста ткани, отдалось другое, далёкое: «Я буду делать то, что лучше для тебя». Одно обещание душило её условностями и кринолином. Другое, древнее, было одномоментно растоптано вместе с её жизнью. Примерка продолжилась ещё час. Каждый укол булавки, каждый шорох шёлка казался Мине отсчётом времени до неотвратимого конца. До того момента, когда этот холодный, чужой наряд окончательно похоронит под собой ту женщину, что когда-то помнила запах горных трав и твёрдые, тёплые руки.

***

После примерки время, будто подстёгиваемое нетерпением Уильяма, ускорило свой бег. Уже на следующий вечер он, изысканный и внимательный, пригласил её в один из новых парижских ресторанов, где сияли хрустальные люстры и блестел паркет. Он был безупречен. В его ухаживаниях сквозила та самая, тщательно выверенная романтика, что украшает помолвку респектабельной пары. Он ловил её взгляд через стол, его улыбка была обезоруживающей, а прикосновения — нежными и частыми ровно настолько, чтобы их заметили окружающие. Мина улыбалась в ответ, чувствуя, как её собственное лицо немеет от напряжения. Она была актрисой в его спектакле и не имела право даже на одну фальшивую ноту. Светское рабство было немногим лучше крепостного: оно требовало безупречной покорности. Любой её протест, малейшая холодность — и хор «доброжелателей» обрушился бы на неё с осуждением, упрёками в неблагодарности и капризах, окончательно закрепив за ней роль непутёвой невесты, которой ещё повезло с таким женихом. Мина отчаянно считала секунды, ожидая окончания этого тягостного свидания. А фарс продолжался. Разговор Уильяма вращался вокруг одной оси — его собственных интересов, облечённых в форму мнимой заботы о них двоих. Даже выбирая вино, он рассуждал о том, как тот или иной сорт повлияет на его репутацию знатока. Мина кивала, вставляя односложные реплики в паузы, которые он оставлял для её реакции. Она чувствовала себя не собеседником, а изящным, живым аксессуаром, призванным отражать его благополучие — красивой, но немой рамкой для картины его успеха. Один раз, когда Уильям наклонился, чтобы поднять её упавший платок, взгляд Мины скользнул по залу, застыв на мгновение на высокой, знакомой фигуре в дверях. Но фигура развернулась и растворилась в темноте улицы, прежде чем она успела сообразить, был ли это он или просто игра света и тревожного воображения. Она тут же отвела глаза, сердце ёкнуло от чего-то похожего на стыд. И до конца вечера Мина уже не отрывала взгляда от узора на скатерти или от своих собственных сложенных на коленях ладоней. Уильям привёз её домой затемно, задержал её руку в своей на пороге, и нежно поцеловал каждый палец. Лживо до невозможности. Каждое прикосновение его губ было как печать, ставящая клеймо на её свободе. — До завтра, моя дорогая, — сказал он елейно, не отпуская её ладонь. — Я уже безумно скучаю. Мина выдержала паузу, ровно ту, что требовалась для благопристойного ответа, и извлекла свою руку плавным движением. — Доброй ночи, Уильям, — её голос прозвучал ровно и спокойно, хотя внутри всё сопротивлялось этому как чему-то чужому и инородному. В прихожей царила тишина, на столике у зеркала стоял небольшой, странный букет. Скромный, почти невзрачный. Несколько тёмных ирисов цвета ночи — бархатистых и глубоких, как старая скорбь, — и пара простых белых ромашек, полевой, нежной простоты, резко контрастирующей с удушающей роскошью вычурных роз, которые Уильям заказывал для неё охапками. Рядом не было карточки. Мина замерла. В этой небрежной, почти случайной композиции была какая-то необъяснимая, тревожная искренность. Ирисы — немой шёпот верности и ожидания, который она боялась услышать. Ромашки — словно память о чём-то простом и настоящем, давно утраченном. В этот момент из тени вышла Элен. — Мисс, — тихо сказала она, — букет доставил посыльный пару часов назад. Без имени. Сказал, что заказ был сделан анонимно. Мина почувствовала, как её охватывает холодная волна понимания. Пока она улыбалась Уильяму в ресторане, пока играла свою роль, в её дом принесли эту тихую весточку из другого мира — мира, где не было места ни кринолинам, ни светским условностям. Она пропустила этот миг. Пропустила из-за него. — Больше ничего? — спросила она, голос звучал ровнее, чем она ожидала. — Ничего, мисс. — Элен чуть помедлила, затем добавила: — Но посыльный настаивал, чтобы я обязательно убедилась, что вы увидите цветы. Мина кивнула и, взяв букет, поднялась в свою комнату. Только запершись, она осторожно разобрала стебли. Среди них, скрученная в тугую трубочку и перевязанная тонкой зелёной нитью, лежала записка. Бумага была плотной, почерк — быстрым и уверенным, без лишних завитушек: «Люксембургский сад. Фонтан Медичи. Завтра, 16:00. Буду ждать Вас.» Ни обращения, ни подписи. Сухой, почти деловой тон. Она долго сидела, сжимая эту бумажку, пока края не стали влажными от пота её ладоней. Потом медленно поднялась и поднесла уголок листа к слабому огоньку свечи. Бумага вспыхнула быстро, ярко-жёлтым языком, который на мгновение осветил её лицо. Она не отпускала, пока пламя не опалило кончики её пальцев, и не уронила последний тлеющий клочок в золу. Запах гари смешался с тонким ароматом ирисов. Теперь доказательств не было. Только обещание в её памяти и горькое осознание того, что пока она была занята игрой в невесту, её настоящая жизнь продолжалась без неё. И теперь она должна была догонять её бегом, пока не стало слишком поздно.

***

Люксембургский сад пылал весной и был как никогда прекрасным. Всё вокруг жило, дышало, тянулось к солнцу — клумбы с тюльпанами алели, как капли крови на изумрудном бархате газонов, ветви каштанов отяжелели от белоснежных соцветий. Воздух был густым от запаха распускающихся лип, влажной земли и свежей зелени. Сама природа казалось кричала о возрождении и новых началах. И Мина, спеша по аллее к фонтану Медичи, почти верила в это. В груди теплилась хрупкая, трепетная надежда — что сегодня, под этим ясным небом, что-то сдвинется. Что он увидит её и вспомнит. Хоть что-то. Эта надежда была тонкой, как паутинка, способной порваться от одного неверного слова, но это было единственным, что заставляло её сердце биться чаще. Она увидела его издалека. Высокую, прямую фигуру у каменной группы нимф. Солнечный луч, пробившийся сквозь листву, золотил его тёмные волосы. Он был прекрасен, как мраморная статуя. И так же холоден и далёк. Подойдя ближе, она сразу поняла. Что-то не так. Он не ждал её с тревожным нетерпением, как в церкви. Не ловил жадно её взгляд. Он просто стоял. Безупречный, в тёмном сюртуке, руки сцеплены за спиной, взгляд отсутствующий, устремлённый куда-то в глубь фонтана, где струи воды падали с монотонным, равнодушным плеском. Его осанка, поворот головы — всё дышало холодной, намеренной отстранённостью. Даже весеннее солнце не могло растопить эту выстроенную им дистанцию. Мину, ещё полную призрачного воодушевления, этот вид пронзил ледяной иглой. Сердце сжалось от предчувствия. — Граф, — позвала она тихо, останавливаясь в двух шагах. Он обернулся. Взгляд скользнул по её лицу, не задерживаясь. — Мисс Мюррей. — Он сделал едва заметный, формальный поклон. — Прошу прощения за мою несдержанность в организации этой встречи. — Пожалуйста, не извиняйтесь, — она заставила себя улыбнуться, но чувствовала, как улыбка получается натянутой и чужой. — Я рада вас видеть. Как вы себя чувствуете? — Спасибо. Вполне приемлемо, — он ответил, и его взгляд скользнул мимо неё, к мраморным нимфам фонтана. — Стараюсь следовать советам моего врача. Доктор Монро, настоятельно рекомендует покой, прогулки и сознательное отвлечение от тревожащих мыслей. Он считает, а я склонен с ним согласиться, что иногда лучший выход — не копаться в прошлом, а решительно смотреть вперёд. Я и сам порой думаю, может, и правда лучше начать всё с чистого листа? Слова были как пощечина. — Но как же ваши сны? — не удержалась она, голос её прозвучал чуть резче, чем она планировала. — Разве они совсем вас не беспокоят? Он на мгновение замер. Казалось, тень скользнула по его лицу, но, возможно, это была лишь игра света, пробивавшегося сквозь кружево листвы. Когда он наконец поднял взгляд, его глаза были нарочито спокойными. В них читалась та самая железная дисциплина, о которой твердил доктор: не думай, не погружайся, контролируй. Но за этим выстроенным барьером, в самой глубине зрачков, таилась иная правда — глухая, вымотанная усталость. Та усталость, что накапливается не от дел, а от постоянного, изматывающего бегства от собственных снов, от тени воспоминаний, которые нельзя осмыслить, но от которых нельзя скрыться. Она читалась в чуть заметной синеве под нижними веками, в лёгкой задержке реакции. Он напоминал человека, отчаянно отрицающего собственную боль. Дисциплина могла заставить его говорить ровно и смотреть прямо. Но она была бессильна против его собственной памяти. — Сны, мисс Мюррей, — сказал он мягко, но твёрдо, — это всего лишь беспорядочная работа утомлённого сознания. Доктор Монро уверен, что при должной дисциплине ума они утихнут. Я решил дать этому методу шанс. Он заговорил снова. О пустом. О последней опере, о погоде, которая, кажется, портится. Он был вежлив, даже внимателен, подстраивая шаг под её. Но каждое его слово, каждый взгляд, устремлённый в сторону, усиливал в ней липкую, всепоглощающую панику. Это был пустой светский диалог, не несущий ни пользы, ни смысла, который будто бы существовал лишь бы оттянуть неизбежное. Мина почти не слушала его, ощущая, как паника поднимается с ног до головы, сковывая горло. Она кивала, а сама думала только об одном: Десять дней. Всего десять дней до свадьбы. А он здесь, отдаляется от собственной памяти по совету какого-то шарлатана и ведёт себя так, будто так и надо! И тогда, когда пауза затянулась, он остановился и повернулся к ней. Взгляд его, наконец, стал прямым, и в нём была усталая, выстраданная решимость. — Мисс Мюррей, — начал он тихо, и каждый слог давался ему с усилием. — Я должен попросить прощения. Не только за сегодня. За все эти встречи и моё недопустимое поведение. Это было… неуместно. Мина замерла. Воздух перестал поступать в лёгкие. — Вы связаны словом с другим человеком, — продолжал он, и его голос стал твёрже. — А я должен разобраться с собой, не вовлекая в это вас. Мне нужны покой и дистанция. Так будет правильно. И для вас, поверьте, тоже. — Он сделал паузу, и в его тоне прозвучала лёгкая, чуть горькая нотка. — К тому же, мне настойчиво намекают, что мужчине в моём положении и годах пора бы подумать о надёжном будущем. О семье. Говорят, есть достойные варианты. Возможно, мне и правда стоит прислушаться. Так будет правильно. Он замолчал, дав этим словам повиснуть в весеннем воздухе. Потом, словно вспомнив нечто второстепенное, но необходимое для полной ясности, добавил с лёгкой, безупречно вежливой интонацией: — И, конечно же, я прекрасно понимаю, что ваше время сейчас без остатка принадлежит куда более приятным заботам. Подготовка к такому событию как свадьба — дело хлопотное, но, без сомнения, радостное. — Он чуть склонил голову, и в уголке его губ дрогнуло что-то, что можно было принять за понимающую улыбку, если бы не ледяная пустота в глазах. — Мне довелось видеть вас на днях. Вы были в обществе мистера Хэрроу. Вы… сияли. Это был вид полного, ничем не омрачённого счастья. И я не могу, просто не имею права, вторгаться в такую картину даже тенью своих… необъяснимых проблем. Он произнёс это так тихо и ровно, будто констатировал погодное явление. Но каждый его слог был отточенным лезвием. Он видел. Видел её в тот вечер, когда она, сжав зубы, изображала увлечённую собеседницу, а Уильям демонстративно нежил её руку в своей. Видел её натянутую улыбку, — и принял этот жалкий фарс за чистую, сияющую монету настоящего чувства. В его глазах должно быть она казалась счастливой невестой. Это понимание обожгло Мину сильнее любого прямого упрёка. В его словах не было ревности — лишь холодная, почти научная констатация факта, служившая железобетонным основанием для его отступления. Он отказывался от борьбы не только потому, что так велел доктор, но и потому, что был убеждён: бороться не за кого. Её «счастье» было для него очевидным и окончательным приговором. Ярость подступила к горлу — горькая, бессильная, отчаянная. — Вы правы, — выдохнула она, и голос её зазвучал хрипло, с чужой, колючей горечью. — Всё это была ошибкой. Чудовищной ошибкой. — Она посмотрела ему прямо в глаза, желая, чтобы её слова жгли, резали и ранили, как холодный клинок. — И она больше никогда не повторится, я вас уверяю. Мистер Хэрроу и я перенесли свадьбу, мы решили, что нет смысла тянуть. Она состоится через десять дней. Я умираю от ожидания. На его лице что-то дрогнуло. Он побледнел, а глаза расширились. В них мелькнуло нечто первобытное — шок, ужас, немой вопрос, тень прошлого, от которого он бежал. Влад не произнёс ни звука. Развернулся и зашагал прочь. Быстро, сбиваясь с шага, будто спасаясь бегством. Мина осталась одна в тени у фонтана и заплакала. Слёзы лились тихо и безостановочно, омывая лицо, но не принося облегчения — лишь подтверждая окончательность краха. А где-то на дне души, сквозь тяжёлую пелену отчаяния, пробивалась горькая, отравляющая мысль: будь у них немного больше времени, возможно всё сложилось бы иначе…

***

Дни, оставшиеся до свадьбы, текли с тягучей, монотонной жестокостью хорошо отлаженного механизма. Каждое утро Мина просыпалась от визита портнихи или от запаха краски — художник торопился дописать её парадный портрет в свадебном платье. Её возили в церковь Сен-Сюльпис — большую, холодную и официальную, выбранную Уильямом за внушительность и красоту. Там пастор заставлял её повторять слова клятвы, особо напирая на фразу «в послушании и отречении от прежней жизни». Эти слова застревали в горле, как сухая галька. А жизнь текла мимо неё, словно в насмешку. Мина всё чаще смотрела на заманчивый блеск ножей и шаткие выступы подоконников. В столовой, во время мучительно долгих обедов с Уильямом, её взгляд застревал на рукояти серебряного столового ножа. Она представляла его холодный, отполированный до зеркального блеска металл в ладони. Вес. Тупое сопротивление кожи, а потом — резкий, точный рывок. Или — поднявшись в свою спальню на третьем этаже, она откидывала тяжёлую портьеру и долго смотрела вниз, на мостовую. Приличная высота манила не полётом, а стремительным, необратимым решением. Думать о Владе было больно, и она искренне старалась избегать любых мыслей. Но слухи, как назойливые насекомые, всегда находили лазейки. Они просачивались сквозь щели в её решимости, принимая обличье светской любезности. И настигли её на пятый день в виде Шарлотты, влетевшей с коробкой конфет, которые Мина терпеть не могла. — Вы не поверите, ваш мрачный граф, кажется, нашёл себе невесту! — выпалила она, усаживаясь. — Мадемуазель Амелия ДеЛакруа, вы знаете её, эта бледная мышка в синих платьях. Мадам ДеЛакруа уже всем намекает, что он проявлял «серьёзнейшие намерения» перед отъездом. Говорят, он укатил в своё румынское поместье, чтобы уладить дела перед предложением. — Шарлотта оживлённо размахивала конфетой. — Мой папа́ слышал это в клубе, сказал, что он всё-таки оказался благоразумным человеком. Нашёл себе подходящую партию. Мина лишь кивнула, чувствуя, как в груди что-то окончательно и с сухим треском ломается. Румыния. Невеста. Это была последняя точка. Конец всей истории. Не осталось смысла ни надеяться на глупое чудо, ни ждать его. Больше всего в это мгновение Мине хотелось, чтобы мир обрушился и сгинул от груза своей неумолимой жестокости, но время бежало с нарочитой, праздничной скоростью, не давая ей ни секунды передышки. Уильям был рядом каждый день. Его присутствие стало таким же неотъемлемым, как растущее внутри колючим сорником отчаяние. Он говорил о железнодорожных билетах в Лондон. О расписании приёма у его родителей. О том, как их свадьбу будет обсуждать весь бомонд. Как-то раз, поправляя галстук перед зеркалом в её гостиной, он заметил с самодовольной усмешкой: — Моя мать уже здесь, в Париже. И настоятельно рекомендует — я бы сказал, требует — чтобы ты надела фамильную тиару Хэрроу во время венчания. Для необходимого впечатления, разумеется. Таких украшений ты ещё никогда не носила. Он повернулся, и его взгляд оценивающе скользнул по ней, будто примеряя упомянутый аксессуар. Мина опустила глаза, подавив горькую усмешку. Спешка, которую он сам и устроил, привела к тому, что её родители из Англии просто не успеют приехать. Уильям всё спланировал так, что даже в такой важный день рядом не окажется никого из близких, кто увидит её в этой чужой, тяжёлой тиаре. Она будет стоять в холодном парижском соборе одна, отданная под присмотр его семьи и их драгоценностей. Англичанка в чужих краях, окончательно и навсегда отрезанная от всего, что было ей дорого.

***

За три дня до свадьбы дом, который Уильям снял для неё когда-то, теперь выглядел пустым и безжизненным. Вещи, которые не понадобятся сразу после венчания, были упакованы в сундуки. Они стояли вдоль стен гостиной и спальни, затянутые грубой тканью, и ждали отправки в новое поместье. Каждый её шаг теперь отдавался эхом в пустых комнатах. В предвечерних сумерках, когда тишина сгустилась до физической тяжести, Мина приняла решение и уже в нём не сомневалась. Она вышла в холл, позвонила в колокольчик, собирая всю прислугу. — До завтрашнего утра вы все свободны, — сказала она ровным, низким голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Уходите. Горничная, та самая, что всегда доносила Уильяму о её настроениях, попыталась вставить слово: — Но мадемуазель, мистер Хэрроу просил… — Я сказала — свободны! — её собственный голос прозвучал чужим и надтреснутым. Нервы сдали. Но это уже не имело никакого значения. — И если я увижу кого-нибудь из вас в этом доме до утра, вы никогда больше не найдёте места ни в одном приличном доме Парижа. Это я вам обещаю. Теперь — вон! Они нехотя ушли, шаркая ногами, не поднимая глаз. Осталась только Элен, чьё лицо было бледным от тревоги. — Мадемуазель, что вы задумали? — Я задумала побыть наедине с собой. В последний раз, — тихо ответила Мина. — Иди. Придешь завтра. Она осталась одна. Тишина обняла её привычным мёртвым холодом. Она не плакала. Слёзы высохли ещё днём, оставив после себя странную, выжженную ясность. Мина повернулась, её взгляд скользнул в сторону лестницы, ведущей в спальню. К высокому окну, занавешенному тяжелой портьерой. Нет. Не так. Слишком много будет неудобство. Вместо этого она подошла к каминной полке, где между подсвечником и часами лежал её последний, тщательно выбранный инструмент — длинный кухонный нож с узким лезвием. Он был острым и безликим. Совершенным инструментом. Она припрятала его ещё утром, вынеся из кухни под складками платья. Она опустилась в кресло у потухшего камина, повернула левое запястье ладонью вверх, скользя взглядом по тонким синим прожилкам вен. Здесь. Глубоко и точно. Быстро. Так будет лучше. Для всех. Она и так слишком долго терпела. Ещё одну потерю её сердце просто не выдержит.... Мина уже надавила лезвием на кожу, но в этот момент громко раздался стук в парадную дверь. Не звонок. Не робкое постукивание. Тяжёлый, властный, повторяющийся стук, как будто кто-то бил в дверь кулаком. Она резко опустила нож, сунула его между сиденьем и спинкой кресла, и, встав, медленно направилась к прихожей. На её лице застыла маска холодного, безразличного гнева, который вот-вот перерастёт в истерику. Она резко распахнула дверь.