Epilogue.

Прошло семь лет. Париж встретил Уильяма Хэрроу солнечным утром начала июня, когда каштаны уже отцвели, но листва ещё хранила ту молодую, чуть маслянистую свежесть, которая так нравилась ему в молодости. Он шёл по аллее Люксембургского сада под руку с женой, Эмили, и чувствовал себя почти счастливым. Он столь долго отсутствовал во Франции, что многие вещи казались новыми, но Уильям даже был рад, что всё сложилось именно так. Трудности закаляют мужчину — эту истину он выучил на собственной шкуре. После того позорного бегства из Парижа, после месяцев запоев в нормандском захолустье, он постепенно собрал себя заново. Америка ему в этом очень помогла — там никого не интересовали его парижские скандалы, там он был просто мистер Хэрроу, джентльмен с хорошими манерами и туго набитым кошельком. Он завёл полезные знакомства, вложил деньги в железные дороги, и удача, наконец, повернулась к нему лицом. Эмили встретилась ему на одном из приёмов в Бостоне. Дочь табачного магната, не красавица — бледная, с мелкими чертами лица, вечно застенчивая и тихая, — но она смотрела на него с таким обожанием, что это грело его самолюбие лучше любого зеркала. Её приданое позволило ему расплатиться с остатками долгов и вернуться в свет с высоко поднятой головой. Он женился на ней через два года после отъезда из Парижа, и теперь, когда все окончательно забыли ту позорную историю, Уильям вернулся — восстановить связи, напомнить о себе, занять то место в обществе, которое, как он считал, принадлежало ему по праву. Шарлотта, его сестра, устроила эту прогулку на следующий день после их прибытия. Она вышла замуж за мелкопоместного барона, который был скучен, но богат, и теперь любила демонстрировать свою семейную идиллию. Они шли впереди — Шарлотта, её муж, а за ними, чуть поодаль, Уильям с Эмили. Разговор был вялым, о погоде, о последних театральных премьерах, о том, что воздух в Париже стал чище после того, как закрыли несколько вредных производств — пустая болтовня, которую так любила сестра. Уильям слушал вполуха, рассеянно поглядывая по сторонам, и думал о том, как приятно снова чувствовать себя уверенно. Вновь быть на высоте. О Мине он не слышал уже давно и старался не вспоминать, хотя мысли часто невольно возвращались к ней. Шарлотта как-то обмолвилась, что та перестала отвечать на письма, и с тех пор вестей не было. Уильям любил иногда, в спокойные вечера, предаваться злорадным размышлениям: наверняка граф де Корвин наигрался с ней и бросил, как игрушку. А она, бедняжка, с горя и позора ушла в монастырь. Или, может быть, даже наложила на себя руки — такие вещи случаются с доверчивыми глупышками, которые принимают мимолётную страсть за истинное чувство. Как-то он слышал от одного джентльмена в мужском клубе, что Влад Басараб де Корвин женился на некой Элизабете, и свадьба прошла в Ноттингеме. Уильям не удивился этой новости. Такие мужчины, как граф, редко выбирают в жёны тех, кто столь вульгарно вешается им на шею. Его даже позабавило, что имя Мины так быстро исчезло из уст общества — никто не распространялся, не перешёптывался, не вспоминал ту скандальную историю, словно этого никогда и не было. А жаль. Это был бы славный урок для других дурочек, которые мнят о себе слишком много. Он даже испытывал нечто похожее на жалость к Мине тогда. Она могла бы стать его женой, носить его фамилию, родить детей, купаться в роскоши и уважении. Но она поверила лживым речам этого восточного выскочки, этого мрачного графа с сомнительным прошлым. И теперь, наверное, если ещё жива, горько расплачивается за свою глупость. А он, Уильям, — он выкарабкался. Он снова в Париже. У него есть жена, которая боготворит его, связи, которые потихоньку восстанавливаются, и уверенность в том, что он всё сделал правильно. — Какой чудесный день, — пропела Эмили, крепче сжимая его локоть. — Я так рада, что мы приехали. Уильям снисходительно улыбнулся и похлопал её по пальцам, ловя восхищенный взгляд. В этот момент впереди раздался детский смех — звонкий, заливистый, такой, от которого невольно хотелось улыбнуться. Уильям повернул голову. На аллее, метрах в тридцати от них, бежал мальчик лет пяти или шести, с тёмными кудрями и веснушками на носу. За ним, смеясь, спешила молодая женщина в простом, но изящном платье цвета слоновой кости. Она ловко поймала мальчика за плечи и, наклоняясь, что-то сказала ему — тот захохотал ещё громче и схватил её за подол. Уильям остановился как вкопанный. Он узнал её мгновенно — по плавности движений, по тому, как она откидывает голову, смеясь, по тонкой линии шеи, по изгибу бровей. Это была Мина. Но не та Мина, которую он помнил — усталую, бледную, с потухшим взглядом и натянутой улыбкой. Эта Мина сияла. Вся её фигура, её лицо, её глаза — всё лучилось спокойным, глубоким счастьем. Она выглядела моложе, чем семь лет назад, и в то же время — взрослее, увереннее, будто наконец нашла то место в мире, которое искала всю жизнь. Она была красива. Не той блеклой, послушной красотой, которую он когда-то выбрал, а настоящей — живой, цветущей, такой, от которой невозможно отвести взгляд. Позади неё из-за поворота вышел мужчина. Высокий, с прямой осанкой, в тёмном сюртуке без излишней вычурности. Влад. Подсознательно Уильям надеялся, что с ней будет кто-то другой. Он ожидал увидеть кого угодно — какого-нибудь пошлого толстосума с брюшком и потными ладонями, старого развратника в пёстром жилете, обедневшего аристократа, продавшего титул за американские доллары. Последний приемлемый для неё вариант, за который она ухватилась за неимением лучшего. Но нет. Это был Влад. Тот самый. Кто же ещё. Он нёс на руках девочку лет трёх — темноволосую, большеглазую, точную копию матери. Девочка что-то лепетала, показывая пальчиком на голубей, а Влад терпеливо кивал, склоняясь к ней. Потом он подошёл к Мине, легко опустил дочь на землю, и та сразу побежала к брату, обнимая его за шею. А сам Влад наклонился к уху жены и что-то прошептал — Мина покраснела и шутливо ударила его по руке, а потом, всё ещё смеясь, поправила выбившуюся прядь волос. Это была картина абсолютной, безмятежной гармонии. Слащавая мечта какой-нибудь наивной девицы во всей красе. Все его утешительные выдумки о монастыре и самоубийстве рассыпались в прах тут же, как песочные замки под волной. Он почувствовал, как к горлу подступает горькая, липкая тошнота. — Stai cuminte, dragă, — донёсся до него голос Влада — он обратился к девочке, которая снова рванулась дальше к голубям. — Не убегай далеко. Девочка послушно замерла. Мина присела на корточки, поправила ей венок на голове и сказала мягко, с лёгким акцентом, которого у неё раньше не было: — Hai, hai, mică, не надо распугивать птиц. Ты же леди. Уильям слушал этот разговор и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Мина говорила по-румынски. Она, англичанка до кончиков пальцев, которую он знал как облупленную, теперь щебетала на этом варварском, гортанном наречии, будто родилась в Карпатах. Что за вздор. Она словно играла чужую роль, надела маску, сбросила свою прежнюю кожу — и выглядела в ней так естественно, что это бесило ещё больше. — Боже мой, — выдохнула Шарлотта, тоже заметившая знакомые фигуры. — Мина? Не ожидала встретить её здесь. После стольких лет… Она уже сделала шаг вперёд, явно намереваясь поздороваться. — Шарлотта, — тихо предупредил Уильям, но сестра его не слушала. — Мина! Мина, дорогая! — замахала она рукой, и её голос, звонкий и радостный, разнёсся по аллее. Эмили, услышав это имя, вздрогнула. Её пальцы, лежавшие на локте мужа, невольно сжались. Мина? Та самая Мина, которая так подло поступила с Уильямом? Которая сбежала за день до свадьбы, оставив его с разбитым сердцем и скандалом на весь Париж? Она знала эту историю от мужа. О том, как неблагодарная девушка, которой он предложил руку и сердце, предпочла ему какого-то проходимца. О том, как он, благородный и великодушный, не стал её преследовать. Эмили верила ему. Она верила, потому что любила его и потому что он был её мужем. Но сейчас, видя его побледневшее лицо, сжатые челюсти, нервный тик под левым глазом, она почувствовала первый укол сомнения. Почему он так напряжён? Почему его дыхание стало прерывистым? И почему эта женщина, которая, по его словам, должна была влачить жалкое существование, выглядит такой счастливой и ухоженной? Мина обернулась на оклик. На её лице мелькнуло узнавание — спокойное, без тени смущения или радости. Она что-то сказала Владу, тот кивнул, и они вместе, с детьми, которые тут же притихли, держась за родителей, направились к компании. — Мина! Боже мой, Мина! Какая встреча! Шарлотта уже бежала вперёд, увлекая за собой мужа. Уильяму ничего не оставалось, как последовать за ней. Эмили, ничего не понимая, послушно шла рядом, вопросительно заглядывая ему в лицо. — Моя милая сестра не может вовремя остановиться, — процедил он сквозь зубы. Шарлотта тем временем уже обнимала Мину, та отвечала сдержанно, но вежливо, не отстраняясь, но и не проявляя излишнего тепла. Потом Шарлотта принялась представлять: — Это мой муж, барон де Монфор. А это — моя невестка, Эмили, жена Уильяма. А вы… Влад шагнул вперёд, протянул руку барону и, пожав её, произнёс с лёгким поклоном: — Граф Владислав Басараб де Корвин, — произнёс он с лёгким поклоном. В его голосе не было ни тени личной заинтересованности — только холодная, безупречная вежливость человека, который соблюдает этикет, потому что так положено, а не потому, что ему это интересно. Затем его взгляд обратился к дамам. Шарлотта, как замужняя женщина и старшая по положению, первой протянула руку. Влад символически коснулся губами перчатки. Губы не задержались ни на секунду дольше необходимого. Формальный, пустой жест. Шарлотта, привыкшая к большему вниманию, слегка растерялась, но улыбка не сошла с её лица. Потом его взгляд обратился к Эмили. Он взял её протянутую руку — она была холодной и слегка дрожала — и, чуть наклонившись, поцеловал пальцы. Точно так же. Безразлично. Эмили, однако, вспыхнула. Её щёки залились неровным, пятнистым румянцем, она опустила глаза и тут же подняла их снова, не в силах скрыть смущение. В графе было что-то такое — породистая выправка, спокойная уверенность, почти гипнотическая глубина глаз, — что действовало на женщин безотказно. Уильям заметил эту вспышку. Он видел, как его жена, его Эмили, которая смотрела на него с обожанием все эти годы, покраснела, как школьница, от одного только прикосновения этого человека. Внутри него шевельнулось что-то мерзкое, липкое, похожее на ревность. Даже она не устояла, — подумал он с глухой злостью. Все они одинаковые. А ведь он верил в благоразумие Эмили. Затем Влад повернулся к Мине и, положив руку ей на талию, добавил: — Моя жена, графиня Басараб. — Графиня? — переспросила Эмили, и в её голосе прозвучало искреннее удивление. Она перевела взгляд на Мину — та смотрела спокойно, без вызова, но с тем неуловимым достоинством, которое не позволяло усомниться в её словах. Уильям, между тем, не мог вымолвить ни слова. Он стоял, чувствуя, как под ложечкой сосёт, а в висках пульсирует кровь. Графиня? Быть не может. Или она попросила его подыграть? Чтобы утереть мне нос? Мысль, дикая и унизительная, вспыхнула в его голове. Он вдруг подумал, что Мина, возможно, всего лишь любовница, которую граф держит при себе для утех, а официально женат на другой. В высшем свете такое случалось — мужчины содержали женщин, называли их своими спутницами, даже вывозили в свет, но венчались с другими, с теми, кто приносил приданое и связи. И эти женщины, рожая детей, оставались никем — ни графинями, ни наследницами, только удобной, уютной тенью. Ведь он слышал, что граф женился на Элизабете, а не на Мине. Вот она и попалась. — Странно, — услышал он собственный голос, прозвучавший хрипло и резче, чем ему хотелось. — Я слышал совершенно другое. Говорили, что граф де Корвин женился на некой Элизабете. А здесь, как я понимаю… Он не договорил, но взгляд его скользнул по Мине с неприкрытым сомнением. Мина наконец обратила на него взгляд, и в нем не было того, чего ему хотелось увидеть. В её глазах не было ни гнева, ни желания уязвить — только лёгкое, искреннее удивление, будто она не понимала, о чём он говорит. — Странно, что вы не помните этого факта, мистер Хэрроу, — сказала она спокойно, обращаясь к нему напрямую. — Моё полное имя Вильгельмина Элизабета. Я предпочитаю называться вторым именем. Так что ваши сведения верны, но неполны. Уильям внутренне вздрогнул. Он точно помнил — у неё не было никакого второго имени. В её бумагах, в паспорте, в контракте было только одно имя — Мина Мюррей. Она не могла называться Элизабетой. Не могла. Значит, она либо врёт, либо… либо она действительно взяла это имя после замужества. Но почему? В память о ком? О чём? Эмили же, не отрываясь, смотрела на мужа. Она видела, как его лицо покрывается пятнами, как он сглатывает, как нервно теребит край рукава. Таким она его никогда не видела. Даже в моменты финансовых неудач или ссор с партнёрами он оставался собранным, уверенным в себе. А сейчас он разваливался на глазах. Из-за этой женщины. Из-за той, которую он когда-то хотел сделать своей женой. Эмили почувствовала, как внутри закипает глухая, разъедающая ревность. Она всё ещё что-то значит для него. Спустя столько лет — всё ещё значит. — Мы приехали в Париж ненадолго, — продолжила Мина, обращаясь уже к Шарлотте и поддерживая непринужденную беседу, словно они все были не больше чем хорошие знакомые. — Показать детям, где их родители познакомились. А вскоре вернёмся в Румынию. Там сейчас самое красивое время года. — Дети у вас чудесные! — с восторгом воскликнула Шарлотта, наклоняясь к мальчику и девочке. — Сколько им? — Андрею шесть, — Мина погладила сына по голове. — А Илинке четыре. Они очень любят путешествовать, но уже скучают по дому. Уильям посмотрел на мальчика — маленькая угрюмая копия её супруга. Андрей. Не Джон, не Томас. Всё в этой семье было румынским — язык, имена, дом. Мина даже имя сменила, чтобы уподобиться мужу. Вильгельмина Элизабета. Он почувствовал, как внутри поднимается злость — глухая, бессильная и разъедающая. Уильям искал в её лице хоть что-то — сожаление, ревность, хотя бы намёк на то, что она помнит их вечера, помнит его сдержанные поцелуи, его обещания… Его унижения. Но ничего не видел. Лицемерка, — подумал он с ожесточением. Как будто между ними было только плохое! Как будто ничего хорошего она не получила от него! А он ведь организовал для неё свадьбу мечты, водил на все светские вечера, дарил цветы, осыпал драгоценностями, терпел капризы. Он сделал ей предложение, когда она была никем — бедной англичанкой без гроша за душой. Он мог бы выбрать любую, а выбрал её. И как она отблагодарила? Сбежала с первым встречным. И теперь стоит здесь, сияет, играет роль счастливой жены, а на него даже не смотрит. Притворяется, — подумалось ему. Специально, чтобы позлить меня. Чтобы показать, как у неё всё хорошо. Но чем дольше он смотрел на неё, тем больше сомневался. Она не изображала счастье. Она была счастлива по-настоящему. И это было хуже любой мести. Шарлотта, не замечая напряжения, защебетала о том, как чудесно выглядит Мина и как было бы здорово встретиться ещё. Эмили, стоявшая рядом с Уильямом, буравила его взглядом. Она чувствовала, как её собственная ревность смешивается с унижением. Её муж, отец её ребёнка, человек, которому она доверила свою жизнь, стоял сейчас перед бывшей невестой и не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на эту женщину так, будто та была призраком, и в его глазах читалось что-то такое, чего Эмили никогда не видела в его взгляде, обращённом к ней. Она хотела что-то сказать, прервать эту затянувшуюся паузу, но язык не поворачивался. Мина тем временем вежливо попрощалась с Шарлоттой, кивнула Эмили и, не удостоив Уильяма даже прощальным взглядом, повернулась к мужу. Влад что-то сказал ей на незнакомом наречии, и она нежно улыбнулась. Потом они взяли детей за руки и медленно пошли по аллее, туда, где вдали виднелись купола старого собора. Уильям стоял и смотрел им вслед. В голове крутилась фраза из того разговора в кабинете, которую он так долго пытался забыть. Уильям тогда, сжимая кулаки, назвал Мину потаскухой, которая вешается на шею любому, у кого кошелек толще. Влад не ударил его сразу. Он только посмотрел холодно, как на насекомое, и сказал тихо, почти спокойно: «Если вы хотя бы на миг допустили глупую мысль, что знаете эту женщину, что можете сделать её счастливой, что ей будет по нраву роль вашего аксессуара — вы ошиблись. Она не из тех, кого можно купить или запугать. И если вы продолжите говорить или даже думать о ней в таком тоне, я сотру вас в порошок, мистер Хэрроу. Не потому, что вы оскорбили меня. А потому, что вы посмели оскорбить её». Уильям тогда не поверил. А теперь, глядя на эту сияющую женщину с детьми, на этого спокойного, уверенного в себе мужчину, он понял, что граф был прав. Во всём. Он действительно не знал Мину. Не знал, чего она хочет, что делает её счастливой, что она за человек. Он видел в ней только картинку — красивую, удобную, послушную. Дополнение к своему успеху. А этот граф… он дал ей то, чего Уильям дать не мог. Свободу. Выбор. Уважение. И дом — настоящий, не каменный особняк с титулом, а дом, где пахнет хлебом и цветами, где бегают дети и смеётся жена. Он украл у него шанс и растоптал надежды. — Дорогой, нам пора? — спросила Эмили, и в её голосе слышалась плохо скрытая тревога. Солнце светило по-прежнему ярко, но Уильяму вдруг стало холодно. Холодно и пусто. Эмили, всё это время не сводившая с него глаз, осторожно коснулась его локтя, и только тогда он нашел в себе силы отвести взгляд. — Да, — сказал он глухо. — Пора. Они пошли обратно, к выходу из сада. Уильям не оборачивался. Он знал, что если обернётся, то увидит ту же картину — счастливую семью, идущую по аллее, где солнечные блики играют в волосах детей, а муж с женой переглядываются так, будто знают друг друга тысячу лет. И это зрелище будет преследовать его ещё очень долго. Возможно, всю оставшуюся жизнь.