Глава X.

Месяц, последовавший за той ночью, походил на медленное, целительное течение реки после весеннего половодья — бурные воды отступили, оставив после себя влажную, плодородную почву, на которой можно было строить жизнь заново. Поместье Влада, расположенное в нескольких часах езды от Парижа, среди пологих холмов и старых дубовых рощ, стало для Мины не просто убежищем, а настоящим домом — тем, которого она была лишена долгие годы, сначала в чужой Англии, потом в фальшивом парижском плену. Это была мечта наяву. И до сих пор на периферии мелькал страх, что это всё сон. Они просыпались вместе, когда утреннее солнце, пробиваясь сквозь кружевные занавески, рисовало золотые дорожки на пушистом ковре. Влад приносил кофе в спальню — этот ритуал возник спонтанно на второй день и превратился в их маленькую, никому не ведомую традицию. Они пили его молча, сидя на широкой мягкой кровати и смотрели в окно, откуда открывался вид на бескрайние луга, где паслись лошади, а вдалеке темнела полоска леса. Молчание их не тяготило — оно было насыщенным, как мёд, наполненным дыханием друг друга, теплом плеча, случайным прикосновением пальцев. Дни текли в простых, но таких важных занятиях. Они много гуляли, и во время этих прогулок Влад рассказывал ей о своём детстве и юности — не том, что прошло в этих местах, а о том, далёком, которое осталось в Румынии, за гранью веков и жизней. Это помогало ему восстанавливать память. Он вспоминал, как учился верховой езде, упав с пони в реку и перепачкавшись в тине, как прятался от наставника в старой башне замка, где, по слухам, водились привидения, как впервые взял в руки настоящую шпагу и порезал палец о лезвие, потому что не рассчитал силу. Мина слушала, и перед её глазами вставала не только фигура сурового господаря, которого она знала, но и живой, озорной мальчишка с разбитыми коленками и вечно растрёпанными волосами. А Мина делилась своим прошлым — тем, что жило в сознании с рождения, тем, что начинало стираться за годы прожитые словно по чужой указке. С каждым днем она всё больше становилась собой прежней, и в этом ощущалась истинная свобода. Она начала учить румынский — по вечерам они садились за стол, и он терпеливо объяснял ей спряжения глаголов, склонения существительных, странные, непривычные для английского уха звуки. Что-то у неё получалось сразу, а что-то с трудом, она иногда путала ударения, коверкала окончания, и это вызывало у них обоих взрывы смеха, после которых занятия приходилось прекращать, потому что они уже не могли заниматься ничем, кроме друг друга. Мина расцветала. Это было заметно невооружённым глазом — в её походке появилась лёгкость, в глазах исчезла вечная, застывшая тревога, уступив место живому, тёплому свету. Она не могла надышаться этим воздухом, этой свободой, этим ощущением, что каждый новый день принадлежит только им и никто не имеет права диктовать, как его прожить. Даже простые вещи — приготовленный вместе завтрак, случайный поцелуй в коридоре, долгий разговор у камина о книгах и музыке — приносили ей столько радости, что она иногда ловила себя на мысли, что это не может быть реальностью. Что такой счастье, наверное, не положено одному человеку. Но оно было. И она принимала его, отгоняя от себя нелепые страхи. Пока они наслаждались своим уединением, Париж жил своей привычной, бурлящей жизнью, полной слухов и скандалов. Отголоски этих событий доносились до них через редкие письма от Шарлотты Хэрроу и газеты, которые Влад выписывал скорее по привычке, чем из реального интереса. Уильям, как выяснилось, окончательно потерял лицо. Свадьба, на которую съехались гости со всей Европы, так и не состоялась — в назначенный час в соборе не было ни жениха, ни невесты. Приглашённые, разодетые в пух и прах, просидели в церковных скамьях больше часа, перешёптываясь и строя самые дикие предположения, пока наконец кто-то из родственников не объявил, что церемония отменяется. Скандал вышел оглушительным — газеты пестрели заголовками, светские львицы соревновались в остроумии, придумывая всё новые версии произошедшего. Сам же Уильям, вместо того чтобы дать хоть какие-либо объяснения, заперся в своём поместье в Нормандии, никого не принимая. Говорили, что он пьёт дни и ночи напролёт, что его мать, леди Хэрроу, тщетно пыталась до него достучаться, но сын не открывал двери даже ей. Прислугу он уволил, оставив себе лишь старого камердинера, который снабжал его виски и коньяком. Репутация Уильяма, и без того шаткая, рухнула окончательно. Его имя перестали упоминать в приличных домах, а бывшие друзья делали вид, что никогда с ним не были знакомы. Мадам де Лакруа, та самая, что так рьяно распространяла слухи о помолвке Влада с её дочерью, предпочла благоразумно замолчать — её собственные позиции в обществе оказались под угрозой, и она не собиралась рисковать остатками влияния ради защиты человека, который сам себя похоронил. Мина, узнав про это, лишь покачала головой. Она не чувствовала ни злорадства, ни облегчения. Только глухое, далёкое равнодушие — будто речь шла о человеке, которого она никогда не знала. В какой-то степени она была даже ему признательна, ведь только благодаря участию Уильяма Мина вновь увидела Влада. А в остальном он получил ровно столько, сколько заслужил. И не стоил её мыслей. Больше она о нем не вспоминала. Теперь её ждали и правда приятные хлопоты — подготовка к свадьбе, где даже самая малая часть, контролировалась лишь ей одной. Они решили выждать положенное время. Объявить о своей помолвке сразу после отмены свадьбы Мины и Уильяма было бы опрометчиво — это дало бы пищу для сплетен и подозрений в том, что их связь началась ещё тогда, когда Мина была чужой невестой. Правда, как это часто бывает, была гораздо сложнее, но обществу не нужна была истина — им нужен был повод вывернуть всё до невозможности. Поэтому они ждали. Месяц. Другой. Позволяя утихнуть первым волнам возмущения, позволяя людям переключиться на другие, более свежие сплетни. Время работало на них. Каждый прожитый день в тишине поместья укреплял их союз, делал его более прочным, более устойчивым к любым будущим бурям. Они не торопились. Просто жили, хватая от жизни всё, чего не было получено раннее. И в этой неторопливой, спокойной жизни было что-то невероятно целительное — как будто сама земля, деревья, небо над головой врачевали их израненные души. Однажды вечером, когда летнее солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в розовые и золотые тона, они сидели на скамейке в дальнем конце сада, где цвели поздние пионы — те самые, которые Мина когда-то посадила своими руками в порыве желания попробовать себя в садоводстве. Влад обнял её за плечи, и она прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и спокойно. — Мне кажется, мы уже достаточно выждали, — сказал он, чуть поглаживая её плечо. — Сплетни поутихли, все эти пересуды уже никому не интересны. Люди нашли себе другие темы для разговоров. Если мы объявим сейчас, вряд ли кто-то станет всерьёз копаться и припоминать, как и где состоялось наше первое знакомство. По крайней мере, я на это очень рассчитываю. Он усмехнулся — немного устало, но с той тёплой, спокойной уверенностью, которая появилась в нём за последние недели. — Я не тороплюсь, — ответила она, касаясь губами его щеки. — Я здесь. С тобой. Всё остальное — просто бумаги и церемонии. Тем более… — она чуть отстранилась, в глазах заплясали озорные искорки, — ткань для платья, которое я себе присмотрела, везут из Милана. И, судя по всему, она решила пересечь Альпы пешком. Так что у нас есть как минимум месяц, чтобы ничего не решать. Он низко рассмеялся, и этот звук, тёплый и живой, разогнал остатки вечерней прохлады. — Тогда наш отпуск от светских вечеров и бесконечных балов, — он обвёл рукой тихий сад, где только ветер перебирал листву, — продолжается. Ещё как минимум на месяц. Какая досада. Мина вздохнула с преувеличенной печалью. — О, ужас. Ещё как минимум целый месяц никаких сплетен и натянутых улыбок. Как я это переживу. — Думаю, как-нибудь справишься, — он снова притянул её к себе, пряча улыбку в её волосах. — Терпения нам не занимать. Он поцеловал её в макушку, и они замолчали, глядя, как солнце медленно опускается за горизонт. А Мина думала о том, что в этот раз всё будет иначе. В памяти неожиданно всплыла та унизительная примерка, когда маленький юркий портной с булавками в зубах натягивал на неё холодный, хирургически стерильный атлас, а Уильям, даже не спросив её мнения, уже всё решил за неё. Тогда Мине казалось, что уже ничего хорошего её не ждёт. Как приятно было ошибаться. Теперь же она могла позволить себе то, о чём мечтала тогда, стоя в том удушающем наряде. Никаких тиар Хэрроу, никаких сотен гостей, никаких «современных силуэтов», продиктованных чужим вкусом. Только простое, изящное платье из мягкой, текучей ткани кремового оттенка, а не ледяной белизны. Только самые близкие — или вообще никого, кроме них двоих и священника. Она хотела, чтобы этот день запомнился не суетой и блеском драгоценностей, а тихой, настоящей радостью — той, которую никто не сможет у неё отнять. Влад, словно прочитав её мысли, чуть крепче прижал её к себе. — О чём задумалась, жизнь моя? — Я безумно люблю тебя, — ответила она с улыбкой, не открывая глаз, выражая в трёх словах самую простую и важную истину. — И я тебя.

***

Мина сидела в кресле у окна, склонившись над вышивкой. Получалось не очень, она больше распускала, чем прибавляла стежков, но сам процесс её успокаивал. Иголка послушно входила в ткань и выходила обратно, а она тихо, почти неслышно, напевала себе под нос — негромкую, задумчивую мелодию. Влад, сидевший напротив с книгой, вдруг поднял голову и отложил её в сторону. — Это та мелодия, — сказал он не вопросом, а утверждением. Помолчал, прислушиваясь. — Из шкатулки. Мина подняла взгляд от вышивки. — Да, — ответила она просто, откладывая пяльцы. — Напеваю иногда, когда думаю о чём-то своём. — А где сейчас та шкатулка? — спросил он после короткой паузы. В его голосе не было настойчивости, просто обычное любопытство, какое возникает, когда речь заходит о старых, дорогих сердцу вещах. Мина задумалась, расправляя на коленях ткань. — Честно говоря, понятия не имею, — ответила она, и в её голосе проскользнула грусть. — В какой-то момент она просто пропала, как сквозь землю провалилась. Я перерыла всё, даже подозревала прислугу, думала, может, кто утащил. Но так и не нашла. В конце концов перестала искать. Она пожала плечами. — Жалко, конечно, но что поделать. Влад кивнул, не стал расспрашивать дальше, и разговор перешёл на другое. Но Мина заметила, как на миг его взгляд стал задумчивым — будто он что-то прикидывал в уме. Она не придала этому значения.

***

Прошло около месяца. Они по-прежнему наслаждались своим уединением, строили планы, обсуждали, где и когда устроят свадьбу — уже решённую, почти неизбежную, но от того не менее желанную. Однажды вечером, когда они только вернулись с прогулки и Мина уже собиралась подняться к себе переодеться, Влад попросил её задержаться в гостиной. Она обернулась и увидела, что он держит в руках что-то, завёрнутое в бархатную ткань. — Что это? — спросила она с лёгким любопытством, обожая сюрпризы. Вместо ответа он развернул ткань и поставил на стол перед ней шкатулку. Ту самую. Мина замерла. Она узнала её мгновенно — по резным ветвям на крышке, по потемневшему от времени металлу, по этому невесомому, почти магическому ощущению, которое не спутаешь ни с чем. — Откуда? — выдохнула она, не веря своим глазам. — После того разговора я навёл справки, — ответил Влад. — Оказалось, Уильям продал её ещё до вашей помолвки. Карточные долги, знаешь ли. Я связался с венскими антикварами, порылся в старых каталогах… Нашёл не сразу, пришлось попотеть, но оно того стоило. Он чуть усмехнулся. — Прости, что не вернул раньше. Просто не знал, что она пропала. Мина всё ещё не могла вымолвить ни слова. Она протянула руку и осторожно, будто боясь спугнуть видение, коснулась крышки. — Открой, — сказал он тихо. Она подняла крышку. Изнутри донеслась та самая мелодия — нежная, знакомая до слёз. А на бархатной подушечке внутри лежало кольцо — изящное, с блестящим камнем, оправленным в золото. Мина подняла глаза на Влада. Он смотрел на неё с лёгкой, чуть виноватой улыбкой — будто извиняясь за то, что делает всё это так просто, без свидетелей, цветов и фейерверков. — Мы и так уже всё решили, — сказал он, и в его голосе звучала тёплая, спокойная уверенность. — Но я подумал, что официальное предложение должно быть. И чтобы всё было правильно. Ты была моей женой века назад. Ты оставалась ею в каждом мгновении, которые я прожил без тебя, и ты всегда будешь ей. Выйдешь ли ты за меня замуж вновь? Мина не могла говорить. Слёзы душили её. Она часто закивала, сжимая его пальцы в ответ и не сдерживая улыбки. — Да, — выдохнула она наконец. — Да, да, да! Он взял её руку и надел кольцо на палец. Оно село идеально, будто всегда там и было. Мина смотрела то на кольцо, то на него, то на шкатулку, которая продолжала играть свою старинную, чуть печальную песню. Даже не веря, что может стать ещё счастливее, чем она была до этого. — А знаешь, — сказала Мина, и в её голосе зазвучали лукавые, озорные нотки, — ты слышишь эту мелодию? Это значит, что я зову тебя, мой князь. Она сделала шаг к нему и, не дожидаясь ответа, потянулась к его губам, кусая нижнюю. Он понял всё без лишних слов — как понимал всегда, когда она открывала эту шкатулку в прошлой жизни. Только теперь ничто и никто не посмеет оторвать их друг от друга. Были только они, комнатный полумрак и тихая, зовущая музыка, которая давно уже стала их личным, никому не понятным языком.