Цветок, питающийся кровью [•] Beast

Счастливые детские воспоминания Ацуши можно было пересчитать по пальцам одной руки. Если ад и существовал, то он был там, в приюте, среди обветшалых стен, в больших детских глазах и окровавленных маленьких ладонях. В рядах ощетинившихся сверстников, которых объединяли угловатость и резкость черт и взглядов, крылись давно огрубевшие, запачканные в саже души. Длинная фигура с холодным взглядом, сцепившая по своему обыкновению руки за спиной, была самим дьяволом. Сидя в сырой, холодной комнате — клетке — Ацуши долго рассуждал о том, чем так согрешил в прошлой жизни, раз попал сюда. По ночам, когда он открывал жёлтые хищные глаза, появлялся настоящий дьявол, ещё страшнее и темнее, чем тот, которого именовали хозяином. Он не был способен на переговоры, не обладал человеческой речью, не знал ничего, кроме тёмной жажды насилия. Цветок, питающийся кровью, распускающий алые лепестки и уходящий корнями в открытые раны. После него не оставалось воспоминаний, только борозды в бетонных стенах, изогнутые прутья решеток и странный взгляд директора приюта. Ацуши и не подозревал, что расплачивается не за грехи прошлой жизни, а за настоящие, скрытые в темноте и жаре адского пламени. Иногда в его снах мелькали алые глаза, полные удивления и восхищения, белые волосы, разметавшиеся по полу, и лунный свет, падающий бледными линиями на скомканный рваный халат. Ребенку не хотелось заглядывать глубже в эти воспоминания — именно воспоминания, а не сны, как ему хотелось считать. Он знал, догадывался, что глубоко в его сознании есть кто-то ещё, не желающий, чтобы его вытаскивали на белый свет простых размышлений. Большой кошке нравилась темнота. Но все-таки в тех годах детства было что-то тёплое. Среди вечной мерзлоты оставалось место для небольших моментов, клочков, когда страх отступал, сменяясь неземным спокойствием. Вечно дрожащие струны детской души замирали, большой кот утробно мурлыкал в подсознании, глаза закрывались, дыхание становилось тихим-тихим. Ребенок приходил ночью к двери кабинета директора. Та была слегка приоткрыта, из щели лился мягкий свет. Ацуши ложился на полу рядом, глядя в эту маленькую щелочку, свернувшись комочком и притянув колени к груди. Взрослый мирно работал за столом — разбирал документы, что-то записывал в своём блокноте или листал книги. Он был так близко, и был таким непохожим на себя обычного — грубого и жестокого — что в груди Ацуши щемило, а в глазах щипало от желания сохранить этот момент на подольше. Весь его мир сужался до этой дверной щелочки, и никакого другого ему было не надо. Но такие ночи всегда проходили быстро, и после ребенок даже не был уверен, существовали ли они вовсе. Он всегда спал плохо, беспокойно, но там, под дверью кабинета, убаюканный дыханием директора и шелестом бумаги, ему никогда не снились кошмары. На утро Ацуши просыпался на своей койке. Он был маленьким ребенком и думал, что все это — оставленная маленькая щель, перемещение в постель и то, что директор не замечал его у своей двери — одна большая счастливая случайность. Даже повзрослев, он не мог представить себе, как грубые и жестокие руки поднимают его с пола, несут по тёмным коридорам, укладывают, укрывают одеялом и убирают пряди волос со лба. Ацуши никогда не смог бы это принять, как и раскрытое объятие, за которым не крылись ловушка и удар. Как тиканье не бомбы, а часов из маленькой деревянной коробки. Как слово "отец", а не "хозяин". Как слово "сын", а не "семьсот восемнадцать". Сейчас все, конечно, изменилось. Мори делал постепенный ремонт приюта, начиная с первого этажа. В комнатах сопели довольные спящие дети, уставшие после дневных игр. На стенах висели кривые рисунки с кошками из палочек и кружков-солнц. Запиралась только входная дверь, но не для того, чтобы закрыть кого-то внутри, а, напротив, ради защиты. На полу были брошены плюшевый щенок и игрушечная машинка — младшие воспитанники оставили их посреди коридора, когда их отправили спать. Несмотря на это, Ацуши все равно чувствовал себя неуютно в своей кровати. Мори выделил ему отдельную комнату, учитывая его прошлое, страх и недоверие к окружающим, но она неприятно напоминала подвальную клетку, в которой его запирали раньше. Ацуши несколько раз подходил к двери, открывал её и закрывал, пытаясь успокоить себя и уверить, что может уйти в любой момент. Но тревога все равно грызла его изнутри, тигр недовольно рычал и бесновался внутри черепной коробки, заставляя бесконечно ворочаться под одеялом. Бесшумно, с изящностью большой кошки, Ацуши вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Он и сам не мог понять цели, с которой это делал, но ноги сами направили его вперёд, руководимые привычкой, инстинктом, попыткой найти утешение и спокойствие известным способом. Окна в коридоре были прикрыты полупрозразными занавесками. Ночь была безоблачная, луна очерчивала тёмные линии. Все окружение было Ацуши знакомым до фантомной боли в сломанных рёбрах и голодной рези в животе, но теперь казалось чужим. Пространство вокруг ощущалось как-то странно, будто поверх мрачной и уродливой картины нанесли новые яркие мазки краски. Инородно. Лёгкий прохладный ветерок защекотал щиколотки и щеки — видимо, где-то была приоткрыта форточка для проветривания. Это не был сырой, затхлый приют из прошлого. Ацуши очнулся только у двери кабинета директора. Это было похоже на потерю воспоминаний и контроля над своими действиями во время превращения в тигра, но он оставался человеком — дрожащим, ищущим утешения. Тигр отчаянно жаждал тепла. Ацуши, поддавшись внезапному порыву, сполз по стене рядом с дверью и сел на пол, притянув колени к груди. Он не использовал тигриный слух, но был уверен, что за дверью кто-то дышал. Бумаги шелестели. Раздавалось тиканье часов. В коридоре было темно, но из-под закрытой двери проглядывала тонкая полоска света. Совсем как тогда, в детстве. Тигр Ацуши никогда не был котенком, но в такие моменты он сжимался до размеров мягкого пушистого комочка, тыкающегося носом в беспощадно холодную ладонь. Потребность в тепле, в утешении, в том, чтобы кто-то погладил по голове и прошептал слова похвалы была животной, почти неосознанной. Ацуши не знал, зачем пришёл сюда. Но он не мог не прийти. Внезапно дверь открылась, прямоугольник света заплясал на соседней стене. Ацуши не обернулся. Мори некоторое время стоял молча, разглядывая мальчика, а после сел рядом, позволив ему уткнуться в своё плечо. — В следующий раз, если будешь приходить ночью, лучше постучи. Тигр довольно замурлыкал внутри. *** Мори никогда не снились сны. Он побывал в аду и вернулся обратно, пережил столько, что любой нормальный человек на его месте давно сломался бы и мучился от кошмаров. Но его грёзы всегда оставались пустыми и холодными, как и его разум — если пустить туда страх или отчаяние, есть шанс погрязнуть в саможалости и душевных страданиях. Такой роскоши Мори позволить себе не мог — на него рассчитывали люди. Иногда они сидели в штабе мафии за большим овальным столом. Точнее, это Мори сидел за, а Осаму, следуя своим принципам, забирался на его поверхность и скрещивал ноги по-турецки. Иногда они были в его старом, ещё врачебном кабинете. Тогда мальчик устраивался уютно на операционном столе и играл со скальпелями, точно с детским набором доктора. Окружение никогда и не было важно. Мори не интересовало место, его внимание было приковано к хрупкой маленькой фигурке в чёрном плаще. Взрослые глаза Осаму всегда казались чужими на детском лице, взгляд был тяжёлым и понимающим то, что не понимал никто другой. Даже сам Огай. Ребенок всегда казался печальным, одиноким и обреченным с самого начала — наверное, с того момента, как он появился на свет. Эта меланхолия проглядывала во всех его движениях и словах, жестах и чертах. Крик о помощи, когда никто не может помочь. Сирена во всеми покинутом здании. — Тебе хоть хорошо там, на той стороне? Ты больше не мучаешься? — спрашивал Мори, на его лицо лезла кривая, грустная улыбка. — Вы всегда задаете глупые вопросы, Мори-сан. Совсем не изменились, — Дазай притворно обижался и по-детски надувал щеки, глядя на взрослого недовольно. — Я ведь умер в вашем пальто. Было тепло и можно было представить, что меня обнимают. Мори протягивал руки, чтобы обнять, но маленькая фигурка неизменно растворялась в темноте, и пальцы хватали лишь холодный ночной воздух.