Когда цветет глициния

Два раза в неделю они встречались и выбирали себе гробы. Нет, никто из них не был стариком — самой старшей казалась женщина лет сорока. У нее было два ребенка: мальчик уже вырос и уехал в столичный институт, а девочка находилась в школе-интернате и иногда приезжала по выходным. А ещё у нее был гроб с алой обивкой. Ворс мягкий, приятный — на таком фоне любой казался бы величественным и преисполненным достоинством. Самым младшим был парень лет семнадцати-восемнадцати, который стал постоянным членом клуба совсем недавно. Лохматая голова, под глазами темные круги, из-под мятой рубашки выглядывают бинты. Изначально его никто не хотел принимать — слишком юн, слишком далек от смерти, чтобы хоть как-то с ней пересекаться. Но юноша настоял. Иногда в его движениях сквозило почти незаметное, мимолётное ощущение: он был к своей кончине куда ближе, чем кто-либо из присутствующих. Нет, никто из них не хотел умереть — более того, большинство панически смерти боялось. Это были люди рациональные и до крайней степени прагматичные. В день происходит множество несчастных случаев: аварии на дороге, случайные психопаты на улицах, неожиданный сердечный приступ или ненадежно закреплённый кусок строительного мусора. Выходя из дома, ты никогда не можешь быть полностью уверен, что вернёшься туда вечером. А что будет после? Тебя положат в какой-нибудь тесный деревянный гроб, что уже через пару недель падет под влажностью и насекомыми. Нет, никто из присутствующих такого допустить не мог. Следовало быть подготовленным, раз уж в любой момент можешь уйти в последний путь. Сакуноске недавно исполнилось двадцать четыре. По всем меркам он уже давно был взрослым; каждую неделю работал по графику пять на два, каждое утро брил щетину, каждый месяц платил налоги и каждые выходные пил стакан саке перед сном. С приходом совершеннолетия, с пересечением этой формальной зарубки в его жизни почти ничего не поменялось. По крайней мере, в таком ключе он размышлял, когда по утрам чистил зубы. Одни обязанности сменились другими, но Ода остался прежним — спокойным, собранным. Собой. Его не так уж и беспокоила возможность внезапной смерти, но он солгал бы, сказав, что никогда о таком не задумывался. Когда Ода в который раз поправлял прядь волос на лбу мертвеца или наносил ему легкие румяна на щеки, в голове невольно мелькали самые разные мысли. Конечно, среди них были и подобного происхождения. Сакуноске видел работы других мастеров и изнанку похоронного дела — его профессиональный взгляд быстро вычислял неаккуратность и халатность. Он видел, как его тонкую, изящную работу по нанесению макияжа, подбору прически и одежды кладут в какой-нибудь нелепый, купленный во время спешной суеты гроб — и его сердце каждый раз сжималось. Когда ткань пышного платья была варварски подоткнута под тело, когда неподходящий по размеру костюм пытались срочно подшить с помощью грубых стежков, когда на белой блузке были невыведенные желтые пятна... Ода твердо для себя решил, что не хотел бы закончить вот так. Поэтому он и вступил в клуб уже как два года назад. Может показаться, что нечего столько времени выбирать себе гроб — что там, доски, обивка, может, надпись... Но Сакуноске был с этим в корне не согласен. Сколько времени в день мы тратим, чтобы определиться с одеждой? А в месяц? Год? И если здесь, при жизни, наряд можно поменять в любой момент, то касательно смерти выбор уже окончательный. Нравилась Оде и общая обстановка. В клубе фотографий непременно найдется кто-то с камерой подороже, в клубе рисования — тот, у кого есть талант. Неизбежно возникнет конкуренция, неприятное неравенство, которое не может стать почвой для дружбы. При выборе гробов ничего подобного быть не могло. Эти встречи были такими же размеренными и спокойными, как и вся остальная жизнь Сакуноске — от чемоданчика с четко разложенными по местам разными косметическими средствами до всеми забытого пустого кафе, где он любил обедать. Поэтому появление в его мирной гавани лохматой катастрофы восторга не вызывало. Ода не хотел быть предвзятым, напротив: обычно он старался устроить новеньким в клубе теплый прием и следил за поддержанием дружелюбной атмосферы. В местам, подобных этому, надо прилагать усилия, чтобы не сгущать краски и не поддаваться мрачным мыслям. Но черный юмор, непрекращающийся поток едких комментариев и странные манеры Дазая — "Да-зай. Дадзай бы звучало слишком сложно, не думаешь? Тьфу, язык заплетается..." — терпеть удавалось с трудом. Сакуноске пытался свести их контакты к минимуму, но тот отчего-то проявлял к нему странный фаворитизм — сядет рядом, отпихнув с соседнего места милую женщину, приблизит свое лицо, самым наглым образом нарушая личное пространство, и начнет весело щебетать про свои приключения на первом курсе университета вперемешку с самыми мучительными способами смерти. Впрочем, это ещё не дошло до серьезной проблемы, требующей безотлагательного решения: Ода надеялся, что юноша вскоре наиграется с гробами и покинет их мирное сообщество. Или, возможно, при взгляде в эти взбудораженные почти до отчаяния карие глаза, в нем зарождалась нотка сочувствия. Нет, не жалости — жалость Сакуноске испытывал к бездомным котятам, сиротам и рыдающим вдовам. Сочувствие такого рода всегда было связано у него с мертвецами, с их пропавшей жизнью и скорбью по тому, кем они были раньше. Как бы Ода не старался, он не мог отогнать от себя навязчивую ассоциацию. Лицо Дазая было готово к похоронному гриму — не отличить от тела в морге. Взмахнуть кистью, раз, слегка подкрасить алым бледные щеки, два, уложить непослушную челку, три. Монотонные рабочие действия сами собой приходили на ум, и вот уже Сакуноске вовсю размышлял, какая косметика на лицо собеседника легла бы лучше. То утро могло ничем не отличаться от череды предыдущих — Ода бы предпочел, чтобы так оно и было. Он проснулся, умылся, неспешно позавтракал — строго последовал всей своей рутине, ожидая от вселенной в ответ предсказуемость предстоящего дня. Но с самого начала все пошло не так. В метро карточка Сакуноске никак не хотела сканироваться, так что на него сзади налетел слишком поторопившийся и не самый трезвый старик; он захотел по пути в клуб купить себе кофе, но его любимое место, как на зло, оказалось закрыто — хоть он сто раз заходил туда в это же самое время; в парке на него налетел сорвавшийся с поводка и недовольно хрипящий пёс, вцепился в штанину и не отпускал, пока не подбежала его едва ли не плачущая хозяйка... И все это ещё можно было бы списать на несчастную случайность, стерпеть, отмахнуться, если бы не сидящий с самым наглым видом на его месте лохматый подросток, приветливо махнувший рукой на звон дверного колокольчика. Ода мгновенно пожалел, что пришел и не уловил всех предшествующих знаков. Если бы он мог обернуть прошлое вспять и прислушаться к тому злобному той-терьеру... — Доброе утро! Я сегодня рано, а? Ты жаловался, что я опаздывал, а я не опоздал! Пришел раньше тебя, — самодовольно похвастался Дазай, словно ребенок, ожидающий похвалы, и похлопал по месту рядом с собой. Сакуноске глубоко вздохнул и присел, кинув взгляд на часы. Для него вошло в привычку приходить за полчаса до начала собраний — как один из самых старейших и доверенных членов клуба, он взял на себя ответственность заранее немного прибирать помещение, варить чай и проветривать. — Да, Дазай. Молодец. — А я ведь не просто так к тебе пришел! У меня к тебе дело. Очень серьезное. Ты же танатопрактик? У меня есть тело, и его нужно похоронить. Хорошо похоронить. А профессионала найти нелегко, сами знаете — мало осталось порядочных людей, достаточно компетентных в вопросах смерти, — голос Осаму не стал глуше или медленней — он говорил о предполагаемом трупе так же легко, как о своем незачете по физической культуре. — Наличие тела, — ответил Ода ровным, спокойным голосом, в котором не было ни удивления, ни особого интереса. — Предполагает и наличие смерти. Официально юридически задокументированной, стоит заметить. И той, о которой обычно сообщают родственники или уполномоченные лица. Кем вы приходитесь умершему? — Я был его хорошим другом! — Дазай довольно хмыкнул. — О формальных моментах тебе не стоит беспокоиться, я все оформлю. Сначала нужно знать, справишься ли ты с этим делом. Оно не очень похоже на твой обычный заказ, полагаю. У моего друга были весьма специфические распоряжения. Только вот после смерти — где вся его красота? Нужно будет убрать эти ужасные синие следы. Неэстетично. — "Неэстетично", — повторил Сакуноске, нахмурившись с явным неодобрением. — В смерти никогда не было ничего "эстетичного". Вы говорите о своем близком друге, и все, что вас заботит — это "эстетика"? — Уйти надо красиво, разве нет? Как не тебе знать ценность красоты. Похороны — главный праздник человека, они должны быть прекрасными, — Осаму пожал плечами, не теряя улыбки. — Но пока обойдёмся без деталей работы. Для начала я хочу обсудить с тобой как раз эстетические вопросы этого процесса. Какие цветы будет лучше подобрать этому человеку? Как лучше уложить его в гроб? Ты — знаток в области смерти со всех сторон. С тобой будет лучше всего проконсультироваться. Ода глянул на дверь, надеясь, что кто-то сегодня решит прийти пораньше и прервет этот неприятный разговор — но колокольчик остался спокойно неподвижно висеть. — Похороны — это не праздник. Это формальность, — Сакуноске четко выделял голосом каждое слово, как будто общался с маленьким ребенком. Учитывая, что Дазай рядом ерзал и смотрел на него щенячьими блестящими глазами, именно так это и ощущалось. — Цветы вянут. Их выбрасывают. Выбор диктуется традициями и бюджетом, а не "эстетикой". Поза в гробу определяется анатомией и жёсткостью тела после бальзамирования, а не художественным замыслом. Вы ищите не танатопрактика, а декоратора. — Потому что это была его последняя воля, — Осаму, не утруждаясь спрашивать разрешения, начал рыться в рюкзаке Оды, нашел там бутылку воды и сделал несколько больших глотков. — Похороны обязаны быть отражением его души. Я могу рассказать тебе об этом человеке все — от того, что он ел на завтрак, до его любимых стихов. Мне надо знать только одну вещь. Ты возьмёшься за это дело? Дазай посмотрел на своего собеседника сквозь бутылку с водой. Лицо его многократно преломлялось, искажалось, став похожим на что-то многогубое и многоглазое. Штрих-код. Объем: полтора литра. Каряя радужка. Ода несколько раз моргнул, пытаясь сбросить с себя наваждение, и ответил осторожно: — Я попробую. Это будет достаточно? Дазай засиял и показал большой палец. Вдруг телефон в кармане Сакуноске зазвонил, и тот спешно потянулся, чтобы принять вызов. Его коллега, с работы. Они застыли в вечном непонятном промежутке между знакомыми и друзьями — знали привычки друг друга почти наизусть, проводили рядом порой целые сутки, спали валетом на рабочем диване и иногда вместе выпивали. Но оба, будучи людьми закрытыми, не спешили делать решительные шаги к сближению. Никаких душевных разговоров, никаких бесед о прошлом, никаких звонков вне работы. Ода был готов доверить этому вечно скептически настроенному человеку в очках свою жизнь, но не был уверен, когда у него день рождения. Дазай резко переменился в настроении — вся его лёгкость и беззаботность ушли, он нахмурился и выхватил телефон из чужих рук. Сакуноске растерялся, не предпринимая никаких решительных действий — подросток склонился к нему слишком близко, оперся руками на его колени, нос к носу, почти впритык. В карих глазах сверкало что-то обиженное, почти истерическое, словно только что ему нанесли личное оскорбление. Нельзя было быть уверенным, как бы он отреагировал на любое необдуманное действие. — Это по работе, — спокойно пояснил Ода. Телефон затих на мгновение, но почти сразу же мелодия продолжилась — коллега явно не собирался сдаваться после первого игнорирования. — Это я теперь — твоя работа, — Дазай отстранился и неохотно, держа телефон за самый кончик, передал его владельцу. — Да, — подтвердил Сакуноске, отключая звук. Осаму довольно хихикнул. *** Оде, по долгу работы, не раз случалось находиться в неловких ситуациях. Когда каждый твой день связан с трупами и, что более важно, с их живыми родственниками, неловкости становятся частью жизни и перестают смущать. Безутешная вдова рыдает на плече? Ничего страшного, всего лишь надо будет сменить рубашку. Ребенок спрашивает, почему его мама лежит в гробу? Что же, придется взять на себя роль непутевых взрослых, которые не удосужились объяснить малышу принцип жизни и смерти. Хотя, конечно, в таком возрасте лучше начинать с хомячков, а не с покойной женщины. Для Оды, честно говоря, основная разница состояла в размере гроба. Он не был человеком чёрствым — напротив, клиенты чувствовали себя в его присутствии увереннее и спокойнее — но все это так давно стало частью его быта, что перестало заботить. Но в такой ситуации он был первый раз. Дазай сидел напротив него в кафе и весело щебетал о смерти, поедая четыре мороженых шарика ("Нет-нет, ничего не склеится! А ещё, можешь, пожалуйста, оплатить счёт? Эй, я верну, не смотри на меня так!"). Ода пытался слушать, но нить чужого повествования путалась сама в себе, отходила от темы и возвращалась к самому началу. — Да, он тоже мороженое любил. Хотя, наверное, в рамках похорон значения не имеет. Слушай, а если на поминках? Но оно же растает, а он не любил подтаявшее, — Осаму умудрялся одновременно со своей веселой речью качаться на стуле. — А еще он любил стихи. И искусство. Ну, как любил — называл мазней, но часами любовался. Я-то знаю, что любил. Разумом пытался отрицать, но душа его всегда рвалась к эстетике... Ода важно кивал, делая вид, что все понимает. Много раз близкие покойного в его присутствии уходили в пространственные размышления об ушедшем, предаваясь ностальгии и тоске, но Дазай не был похож на скорбящего друга. Он говорил без умолку, без драматических пауз, дополняя образ погибшего все новыми и новыми деталями. Тот любил слушать белый шум ("Это помогало ему уснуть, представляешь? Наверное, мозги и мысли в страхе разбегались"), пробовал носить женское кимоно ("Шутки ради, но оценил его как довольно красивое"), не ел ничего без своей любимой пищевой добавки ("У нас в общежитии, в ящике, стояло их пачек пять! Куда теперь девать, непонятно. В последней воле он поленился указать"). Ода решительно не понимал, что от него требуется. Дазай не жаждал утешения и на все соболезнования с ухмылкой отмахивался, напоминая об истинной цели их сотрудничества; на все уточняющие вопросы о похоронах — недовольно шикал. Но слово за словом, предложение за предложением, Сакуноске перестал думать о технических формальностях. Неизвестный юноша из чужого рассказа представлялся ему человеком странным, необыкновенным. Что обычно пишут на могильной плите, говорят на похоронах? Был хорошим отцом, братом, другом или мужем. Что можно было сказать на похоронах этого человека? — Ой, да не был он хорошим, — Осаму пренебрежительно поморщился. — Скорее, подошло бы: "жил никем и умер никак". — Так нельзя, — Ода не отчаивался в своих попытках вернуть здравый смысл. — На похоронах, по традиции, о человеке говорят что-то хорошее. — Можно рассказать его любимый анекдот! — Дазай мгновенно приободрился и стал задорным тоном рассказывать какую-то глупую шутку. *** Когда Ода расплатился и сдержанно поблагодарил официанта, Дазай уже нетерпеливо дёргал его за рукав и бросал злобные взгляды на сотрудника, который посмел их задержать. Сакуноске решил не протестовать и послушно пойти за этим лохматым непоседливым котёнком, настрой которого по своей неизбежности напоминал природную катастрофу. Они зашли в парк — в воздухе стоял запах цветов, солнце играло на мазках зелени, отбрасывая на землю причудливые очертания. Волосы Дазая блестели в теплом свете, казалось, что он часть всего этого — ещё один распустившийся под лаской лучей бутон, тонкая шея в бинтах — ломкий стебель, а два хитрых глаза — скрытые за лепестками пушистых ресниц сердцевинки. Ода не мог отвести глаз — человек-цветок что-то щебечет, даже не ожидая ответа, ведёт его по, кажется, заранее запланированному пути, ботинки стучат по горячему асфальту, а чужая юная рука в его руке — такая странно холодная, как у надгробных статуй. Похоронное сравнение совсем не вписывалось в зелёный весенний день, но невольно приходило на ум. Дазай привел Сакуноске к пруду, сошел с тропинки и наконец отпустил его руку. Это не было облегчением — Ода почувствовал внезапный порыв эту руку поймать обратно, чтобы она не исчезла, не растворилась в фиолетовых волнах глицинии, нависших над самой водой. Но его беспокойство выдала лишь лёгкая дрожь в пальцах. Сакуноске находился от Дазая всего в паре шагов, но не мог рассмотреть его лица — лиловые цветы, собранные в нависшие кисти, закрывали шаловливую улыбку юноши. — Я бы хотел себе на похоронах вот такие цветы. — Глициния — специфический выбор, — Ода убрал рукой ветку, чтобы разглядеть собеседника — он и без того был слишком уж хитрым, сложным к прочтению. — Как по мне, тебе бы больше подошли гипсофилы. — Нет, ты не понял, — протянул Осаму задумчиво, покачиваясь с пятки на носок. — Я бы хотел именно эти цветы — вот эти, которые ты рукой трогаешь. Мне кажется, больше таких красивых никогда не будет. *** Расстались они поздно вечером. Дазай даже не предупредил, что встреча закончена — задорно улыбнулся и прыгнул в закрывающиеся двери автобуса, махнув на прощание рукой. Ода побрел к себе домой, не врезаясь в незнакомцев разве что из интуитивной осторожности. Когда за ним хлопнула дверь, оставив его наедине от шумного мира в его спокойной упорядоченной квартире, он ещё несколько минут стоял растерянно в полной тишине. Затем умылся холодной водой, стянул рубашку, надел вместо нее домашнюю футболку — вернулся в свой привычный ритм, хоть мысли его были где-то далеко-далеко, в таком месте, о существовании которого он и сам не подозревал. Сакуноске думал обо всем и ни о чем одновременно — он не мог сформировать ни одной ясной мысли, образы наскакивали один на другой, пытаясь занять главное место, вытеснить остальных, остаться перед внутренним взором дольше пары секунд. Все это переплетённое мельтешение женских кимоно, цветов, мороженого и взъерошенных волос двигалось, шуршало, копошилось, поэтому Ода, не успев даже лечь в постель, уже налил себе стакан саке и выпил залпом. От алкоголя его потянуло в сон, но это был не его обычный размеренный отдых, а что-то тревожное, липкое, крутящееся на кончике языка и неуловимое. Рябь на поверхности пруда от упавшего туда лилового лепестка. *** Ода проснулся по своему обычному будильнику. Он почистил зубы, сходил в душ, побрился, приготовил себе яичницу на завтрак, погладил одежду из стирки. Телефон за вчерашний день разрядился, так что он кинул в карман его и провод, намереваясь подключить в офисе. Проверил, что ничего не забыл, взял свой чемоданчик, вышел из квартиры, закрыл замок на три оборота. Щелк-щелк-щелк. Сакуноске замер у двери на несколько секунд, не вынимая ключ, и запоздало вспомнил, что не ответил вчера на звонок коллеги. Оставалось надеяться, что тот справился сам и не станет проклинать его за игнорирование. Путь до работы был самым обычным — никаких закрытых кафе и агрессивных собак. В метро Сакуноске сидел на жёстком сидении и наблюдал за размытыми бликами огоньков туннеля в грязных стеклах. Собственное отражение казалось ему пустым, чужим — какой-то уставший мужчина в офисной одежде, смотрящий на него со стекла. Вопреки опасениям Оды, коллега не стал его бранить, лишь язвительно заметил, что тот мог бы хоть иногда переводить телефон из беззвучного режима. — У нас новое тело. Принял бы звонок вчера, узнал бы раньше, — раздавалось рядом беззлобное ворчание, пока Сакуноске надевал перчатки. — Уже два дня лежит, давно пора взяться за дело. К счастью, в сроках нас не ограничивают, но будь добр, в следующий раз... Ода осторожно поднял ткань со скрытой головы покойника. Юноша-цветок лежал и улыбался: каштановые кудри рассыпаны, карие глаза устремлены не в пустоту, а во что-то невидимое простому глазу. Он ничем не отличался от себя живого — как раньше казалось, что он готов лечь в гроб, так и сейчас — что он вот-вот сядет и рассмеется. — Сколько, ты говоришь, прошло со дня смерти? — уточнил Сакуноске, невесомым движением прикрыв неподвижные веки. — Два дня, я же тебе говорю. Благо, дело лёгкое, ты справишься быстро, — коллега суетился с какими-то бумагами и, хмурясь, добавил. — У этого парнишки ещё была странная последняя воля. Чем бы дитя не тешилось, конечно... Он хотел, чтобы на его плите было... Эм... — раздался шорох страниц. — "Помер, леди, помер он, Помер, только слег. В головах зеленый дрок, Камушек у ног." Ода убрал с бледного лица взъерошенную прядь волос. На его пальцах остался маленький лиловый цветок, который хитро ему ухмылялся.