Часть 1

***

Адар наблюдал за тем, кто стал ему теперь ближе всех в этом искалеченном мире. Саурон — ибо это имя он принял вместо нежного Майрона совсем недавно, когда гонцы принесли весть о том, что эльдар прозвали наместника Мелькора именно так — откровенно заигрывал, словно не чувствуя тяжести взгляда, прикованного к нему. Он улыбался той своей особенной улыбкой, которая могла бы заставить цвести пустыню, жеманничал с изяществом, недоступным ни одному смертному, и что-то увлекательно рассказывал о новых экспериментах с плотью и духом. Но Адар не слышал слов — настолько он был поглощён очарованием этого юнца, который старше его самого на эоны лет. Парадокс, который всегда вызывал у него горькую усмешку. — Ты мне обещал, — произнёс он наконец, прерывая очередное ребячество майа. Саурон обернулся, и в его янтарных глазах плеснул озорной огонёк. — Напомни, — игриво улыбнулся он, склонив голову набок. — Ты обещал, что новые урук-хай будут наконец иметь детей, — ответил Адар, принимая от наместника мельхиоровый кубок с дымящимся напитком, пахнущим горечью и забвением. — Настоящих детей, рождённых, а не искалеченных из пленников. Саурон прищурился, и игривость мгновенно испарилась из его облика, уступив место холодному расчёту. — Погоди… да, ты что-то такое просил, — он задумчиво провёл пальцем по краю своего кубка. — Но где я найду женщин, чтобы воплотить сию твою странную мечту, урук? Ты же знаешь, что эксперименты требуют… материала. — Есть пленные женщины в темницах, — Адар сделал глоток, горячая жидкость обожгла горло. — И есть среди моих урук несколько женщин, которых ты ошибочно изуродовал, не поняв, что они воительницы, а не мужчины. Они всё ещё могут рожать. — Я это сделал? — изумился Саурон, и в его удивлении не было ни капли притворства. — Именно ты, — ответил Адар, улыбнувшись наивности своего господина, которая всегда казалась ему одновременно трогательной и пугающей. Майа не всегда понимал разницу между смертными, между мужчиной и женщиной, между болью и необходимостью. Саурон замолчал, глядя куда-то сквозь стены крепости, туда, где разворачивалась его великая игра. Затем медленно кивнул. — Хорошо, — его голос стал мягче, почти нежным. — Я дам тебе новых детей-урук, ты уговорил меня на эксперимент. Но знай, Адар… это будет не просто соединение плоти. Мне придётся вплести в них новые нити бытия, переписать саму суть их существования. Это потребует времени и… жертв. — Какие жертвы? — напрягся Адар. — Не все женщины переживут процесс, — Саурон повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и беспощадное. — Я буду творить, а не просто позволю природе идти своим путём. Первые роды будут… мучительными. Но если это сработает, твои урук получат то, о чём ты мечтаешь — будущее. Род. Продолжение. Адар сжал кубок так сильно, что металл деформировался под его пальцами. — Я понимаю. Но они должны знать — те, кто согласится. Никакого принуждения. Саурон рассмеялся — звонко и странно красиво. — Принуждения? Дорогой мой Адар, ты всё ещё думаешь категориями своего эльфийского прошлого. Твои урук будут драться за право участвовать в этом. Они жаждут того, чтобы стать больше, чем просто орудиями войны. Ты же знаешь их лучше, чем я. И в этом была правда. Адар знал своих детей — искалеченных, изуродованных, лишённых надежды. Они цеплялись за любую возможность обрести смысл, продолжение, нечто большее, чем просто существование от битвы к битве. — Когда начнём? — спросил он. — Завтра, на закате, — Саурон допил своё вино и поставил кубок. — Приведи ко мне десять самых сильных женщин — и пленниц, и твоих воительниц. Я изучу их, пойму, как лучше действовать. А ты, мой верный урук… — он подошёл ближе, почти вплотную, и Адар ощутил жар, исходящий от майа, — …ты будешь рядом. Ты станешь отцом новой расы. Разве не этого ты хотел? Адар встретил его взгляд и медленно кивнул, чувствуя, как в груди разгорается что-то, похожее одновременно на надежду и на страх. — Этого я и хотел, мой господин. — Тогда считай, что твоя мечта начинает сбываться, — Саурон улыбнулся той самой улыбкой, от которой Адар терял способность мыслить здраво. — Я создам для тебя чудо. Тёмное, кровавое, но чудо. И когда первый урук-ребёнок закричит в этом мире своим голосом, ты поймёшь, что всё было не зря. Он развернулся и направился к выходу из зала, оставляя Адара наедине с мыслями о будущем, которое теперь казалось таким близким и таким пугающе неизвестным. — Саурон, — окликнул его Адар. Майа остановился на пороге. — Почему ты согласился? Это же не принесёт тебе никакой выгоды в войне. Саурон обернулся, и в полумраке его лицо казалось почти эльфийским, почти прекрасным. — Ошибаешься, — тихо сказал он. — Армия, которая сражается не только за меня, но и за своих детей, за своё будущее… это самая страшная армия в мире. Ты подарил мне идею, Адар. Я просто воплощу её в жизнь. И он исчез в темноте коридора, оставив Адара размышлять о том, насколько глубока игра, в которую они оба играют, и кто из них в итоге окажется фигурой, а кто — игроком. Закат окрасил небо над Фородвайт в цвета запёкшейся крови, когда Адар привёл женщин в лабораторию Саурона — место, где каменные стены впитали в себя столько боли, что казались живыми, шепчущими эхом отголоски прошлых мук. Десять женщин. Пять пленниц — людские, со страхом в глазах и связанными руками. И пять урук-женщин, его собственных воительниц, чьи искалеченные тела несли на себе печать войны и неудачных превращений. Первой была Грога — некогда она могла быть названа красавицей среди урук, но левая сторона её лица представляла собой сплошной шрам, а рука была короче правой. Саурон изуродовал её три года назад, не распознав в пленной эльфийке женщину, приняв её за хрупкого юношу-воина. Вторая — Магрут, чья спина была изогнута неправильно после превращения, из-за чего она ходила, сгорбившись, словно вечно готовая к удару. Её грудь была вспорота старыми ранами, но она всё ещё дышала, всё ещё цеплялась за жизнь. Остальные три несли свои собственные увечья — результаты экспериментов, войны, жестокости мира, не знающего милосердия: одна с вырванным глазом и искалеченными ногами, вторая с ожогами, покрывающими половину тела, третья с внутренними ранами, которые заставляли её кашлять кровью при каждом шаге. Саурон ждал их в центре лаборатории, облачённый в простую чёрную тунику, с волосами, убранными назад. Он выглядел сосредоточенным, почти отрешённым — таким Адар видел его редко. Майа обернулся, услышав шаги, и его взгляд скользнул по выстроившимся женщинам с холодной оценкой мастера, изучающего сырой материал. — Ты привёл их всех, — констатировал Саурон, подходя ближе к Адару. Его голос был ровным, лишённым эмоций. — Десять тел. Пять урук, пять людских. Ты понимаешь, что не все выживут? Адар сглотнул, но кивнул: — Я понимаю. Но мы должны попытаться. Ради детей, что ты мне обещал. Саурон остановился в шаге от него, и в его глазах промелькнуло нечто неуловимое — любопытство, смешанное с холодным расчётом: — Твоё упорство достойно восхищения, Адар. Но скажи мне честно: ты готов в этом участвовать? Потому что их боль будет сверхмерна. Такова цена. Я буду переписывать их природу, ломать то, что Мелькор запечатал в их сущности. Адар встретил его взгляд, хотя внутри него всё сжалось: — Я готов. Если я прошу тебя обречь их на это, то обязан разделить их муки. Майа изучал его лицо несколько долгих мгновений, словно пытаясь прочесть скрытые мысли: — Благородно. Но глупо. Свидетельство чужой боли разрушает душу не меньше, чем сама боль. К концу ночи ты будешь проклинать меня. И себя. — Он повернулся к женщинам, его голос стал громче, обращённым ко всем: — Урук, слушайте. Вы станете первыми. Ваши тела знакомы мне — я создавал вашу расу, и теперь я буду её перерождать. Но ваша плоть сопротивляется изменениям сильнее, чем плоть людей. Вы — творения Тьмы, и Тьма не любит отдавать своё. Будет казаться, что вы умираете. Некоторые умрут. Но те, кто выживет, станут матерями нового поколения. Грога шагнула вперёд: — Лучше умереть в попытке дать жизнь. Саурон кивнул, и на его губах мелькнула холодная улыбка: — Смелые слова. Посмотрим, останутся ли они такими же позже. — Он повернулся к Адару, и в его тоне прозвучала нечто, похожее на предупреждение: — Адар, если ты попытаешься остановить меня до завершения процесса, я прекращу работу навсегда. Ты либо доверяешь мне полностью, либо не доверяешь вовсе. Середины нет. Адар сжал кулаки, его когти впились в ладони: — Я останусь. Саурон отвернулся, направляясь к каменному столу в центре лаборатории: — Я буду делать то, что необходимо и создам то, что ты просил. Но жизнь и смерть в этом процессе — лишь побочные эффекты трансформации. — Он бросил через плечо: — Не путай меня с целителем, Адар. Я — творец. А творение требует разрушения. Адар промолчал, но его сердце сжалось от холода этих слов. Он видел, как Саурон готовит инструменты — не физические, а магические, собирая вокруг себя нити тёмной силы, которые мерцали в воздухе, как ядовитые змеи. Майа был сосредоточен, его движения точны, словно он готовился к величайшему произведению искусства. — Первая, — сказал Саурон, не оборачиваясь. — Грога. Иди сюда. Урук-женщина шагнула вперёд без колебаний, хотя её руки слегка дрожали. Адар хотел остановить её, обнять, сказать, что всё будет хорошо, но слова застряли в горле. Грога легла на стол, и её глаза встретились с его — в них был страх, но и вера. Саурон встал у её изголовья, положив руки над её телом: — Адар, последний раз спрашиваю: ты уверен? После того, как я начну, пути назад не будет. Адар кивнул, хотя каждая клетка его существа кричала от предчувствия ужаса: — Начинай. — Как пожелаешь, — тихо ответил Саурон, и его руки погрузились в светящуюся тьму, окружающую Грогу. Когда сила Саурона вошла в тело Гроги, воздух в лаборатории, казалось, сгустился, стал вязким, наполненным электричеством и запахом серы. Адар увидел, как урук-женщина вздрогнула, её спина выгнулась дугой, и из её горла вырвался первый крик — не громкий, скорее удивлённый, словно она не ожидала, что боль придёт так быстро. Но это было только начало. Саурон стоял неподвижно, его глаза были закрыты, а руки парили над животом Гроги, пальцы двигались в воздухе, словно он перебирал невидимые струны. Тёмная сила текла из него волнами, проникая глубже, и Адар видел, как под серой кожей женщины начали перекатываться волны — что-то живое, чужеродное, переписывающее её изнутри. — Её матка закрыта, — пробормотал Саурон, не открывая глаз. — Мелькор запечатал эту часть при создании урук. Бесплодие как основа расы — чтобы они зависели от него. Я должен разорвать эту печать. Но она встроена в каждую клетку её тела. Это… как распутывать узел, который затягивается от каждого прикосновения. Грога закричала. Настоящий, раздирающий крик, который эхом отразился от каменных стен. Её тело начало корчиться, мышцы напряглись, вены на шее вздулись, как толстые синие верёвки. Адар инстинктивно шагнул вперёд, но Саурон резко открыл глаза: — Не смей! Если я потеряю концентрацию сейчас, она умрёт мгновенно. Её органы уже разорваны — я держу их вместе силой воли. Адар замер, но его взгляд был прикован к Гроге. Её кожа начала трескаться — тонкие линии, из которых сочилась не кровь, а что-то тёмное, вязкое, пахнущее гнилью и магией. Её живот вздулся, словно внутри неё надували невидимый пузырь, и она билась в судорогах, руки царапали каменный стол, ногти ломались, оставляя кровавые борозды. — Её тело сопротивляется, — сказал Саурон, и в его голосе впервые промелькнуло напряжение. — Печать Мелькора сильнее, чем я думал. Она вплетена в её позвоночник, в кости таза. Мне нужно… ломать. Он углубил воздействие, и Грога взвыла. Её спина изогнулась так сильно, что Адар услышал хруст — позвонки смещались, кости трескались. Из её носа хлынула кровь, потом из глаз — слёзы, смешанные с красными потёками, стекали по искажённому в агонии лицу. Её рот был открыт в беззвучном крике, потом она начала задыхаться, её грудь вздымалась рывками. — Её лёгкие заполняются жидкостью, — констатировал Саурон. Он провёл рукой в воздухе, и Грога судорожно вздохнула, выплюнув сгусток тёмной слизи. — Дыши, — приказал он, но его голос был уже менее уверенным. Процесс длился вечность. Адар не знал, сколько прошло времени — минуты казались часами. Он стоял, вцепившись пальцами в край стола, и смотрел, как женщина, которую он считал своей дочерью, корчится под руками творца. Её тело билось в конвульсиях, кожа менялась в оттенках — от серой до багровой, потом почти чёрной, а затем обратно. Её живот пульсировал, словно там росла какая-то злая опухоль, и из трещин на коже сочилась жидкость, которая шипела, попадая на камень. — Держите её! — рявкнул Саурон, и несколько урук-стражей, стоявших у стен, бросились вперёд, схватив Грогу за руки и ноги. Но даже они, закалённые в боях, морщились от силы её конвульсий. Одна из стражей шепнула: «Адар, это… это неправильно. Она же умрёт…» Адар не ответил. Он не мог. Его горло сжалось так, что дышать было больно, а в глазах стояли слёзы, которые он не мог пролить. Наконец, после того, что казалось бесконечностью, Саурон отступил. Его руки дрожали — едва заметно, но Адар видел. Пот выступил на лбу майа, и он тяжело дышал, что было редкостью для существа его силы. — Готово, — сказал он хрипло. — Печать разорвана. Её матка… жива. Она сможет зачать. Грога лежала на столе, дышала тяжело и прерывисто. Её тело было покрыто испариной, кровью и липкой жидкостью. Трещины на коже медленно затягивались, но шрамы оставались — новые, добавленные к старым. Её глаза были открыты, но невидящие, потерянные где-то между болью и облегчением. Магрут подошла сама, без принуждения. Её горбатая спина тряслась, но она легла на стол, глядя в потолок невидящими глазами. С ней было ещё хуже — настоящее мучение, растянутое в бесконечность. Её искривлённый позвоночник сопротивлялся трансформации сильнее, и Саурон был вынужден ломать и перестраивать не только её утробу, но и всё тело. Магрут кричала так, что у Адара заложило уши, её вопли переходили в хрипы, когда горло разрывалось от напряжения. Её крики смешивались с хрустом костей, с влажными звуками перестраивающейся плоти, с треском рвущихся сухожилий. Кровь брызнула из её ран, старые шрамы раскрылись заново, обнажая мясо и кости. — Её тело слишком повреждено, — процедил Саурон сквозь зубы, и впервые Адар увидел на его лице напряжение. — Мне придётся… глубже. Разорвать и сшить заново. Он погрузил руки в её живот — не физически, но его сила проникла так глубоко, что Магрут выгнулась, и из её рта хлынула кровь. Тёмная, почти чёрная, смешанная с желчью. Она задыхалась, её тело тряслось в лихорадке, кожа покрывалась волдырями от жара, а из носа и ушей текла кровь. — Нет, нет, нет, — шептал Адар, шагнув вперёд, но Саурон остановил его взглядом. — Ещё один шаг, и я прекращаю работу. Со всеми. Сейчас. Адар замер, но его сердце разрывалось от вида: Магрут конвульсивно дёргалась, её руки царапали камень стола, ногти ломались и оставляли кровавые следы, пальцы гнулись в обратную сторону от боли. Её глаза закатились, показывая белки, и она билась в агонии, умоляя о конце, её тело извивалось, как в предсмертных судорогах. Но Саурон не отпускал. Его лицо стало маской концентрации, капли пота выступили на его лбу — редкость для майа. Он вливал свою силу в умирающее тело, заставляя его держаться, перерождаться, жить. Однако в какой-то момент крики сменились хрипом, а затем — тишиной. Магрут обмякла, её дыхание остановилось. — Мертва, — сказал Саурон, отступая. — Её тело не выдержало. Слишком много повреждений. Адар опустился на колени у стола, глядя на безжизненное тело. Первая смерть. Но не последняя. С остальными урук-женщинами было то же самое — каждая последующая трансформация превращалась в фестиваль страданий. Третья, с вырванным глазом, кричала, пока её оставшийся глаз не лопнул от давления, кровь хлестала из орбиты, а её ноги ломались под собственной тяжестью. Она умерла, когда Саурон пытался укрепить её кости, но тело просто разорвалось изнутри. Четвёртая, с ожогами, корчилась в пламени внутренней боли, её кожа шелушилась и отваливалась клочьями, пока сердце не сдалось. Пятая кашляла кровью с самого начала, и трансформация только усилила внутреннее кровотечение — она захлебнулась собственной кровью, её крики утонули в булькающих звуках. Из пяти урук-женщин выжила только одна — Грога. Остальные четверо погибли на столе, их тела были унесены стражами, оставляя лужи крови и куски плоти на камне. С людьми было действительно быстрее, но не менее мучительно. Их тела принимали изменения иначе — не сопротивлялись так отчаянно, как урук, но страдания были не меньше. Саурон расширял их утробы, укреплял кости, делал их плоть более плотной, способной выдержать растущего внутри урук-ребёнка. Каждая женщина кричала, молилась своим богам, а потом просто плакала беззвучно, когда голос иссяк, их тела тряслись в лихорадке, кожа трескалась, а изо рта текла пена. Одна из них потеряла сознание от боли, но Саурон продолжал, заставляя её тело корчиться даже в беспамятстве. Другая умоляла о смерти, её ногти ломались, царапая стол, пока Саурон не сломал и перестроил её таз, вызвав новый взрыв агонии. Адар стоял и смотрел. Смотрел, как реализуется его мечта через кровь и страдание. Смотрел, как Саурон, не дрогнув, ломает и перестраивает тела, словно это простая глина, а не живая плоть. Но с каждой смертью, с каждым криком, в нём росло сожаление. Он просил об этом — о детях для своего народа, о будущем. Но цена… цена была слишком высокой. Он видел лица своих воительниц, искажённые в муках, слышал их предсмертные стоны, и в его душе что-то сломалось. Зачем? Ради чего он обрёк их на это? К рассвету всё было закончено. Шесть женщин лежали в лаборатории — живые, изменённые, способные теперь зачать и выносить детей урук: одна урук и пять людских. Четыре тела были унесены. Саурон стоял у окна, глядя на восходящее солнце. Его руки дрожали — едва заметно, но Адар видел это. — Теперь им нужны мужчины, — сказал майа, не оборачиваясь. — Твои урук должны дать им семя. И через девять лун мы узнаем, сработало ли это. Адар подошёл к Гроге, которая лежала, уставившись в потолок. Он взял её руку — она была холодной и влажной. — Прости, — прошептал он, и в его голосе дрожала вина. — Я не должен был просить об этом. Это… это было ошибкой. — Не надо, отец, — хрипло ответила она, но её глаза были полны боли. — Если из этого выйдет ребёнок… моя боль будет того стоить. Но остальные… они погибли зря? Он посмотрел на Саурона, который всё ещё стоял у окна, освещённый первыми лучами утреннего солнца. Прекрасный. Безжалостный. Гениальный. — Ты получил то, что хотел, — тихо сказал майа. — Надеюсь, ты понимаешь, что это только начало. Если эксперимент удастся, тебе придётся делать это снова. И снова. Пока не родится целое поколение. Ты готов платить эту цену? Адар смотрел на женщин, на их изуродованные, страдающие тела, на их глаза, полные боли и надежды. Но в его сердце поселилось сомнение. Он жалел — глубоко, невыносимо. Жалел, что обратился к Саурону, что обрёк своих на эту бойню. Мечта о детях теперь казалась проклятием, пропитанным кровью сестёр. — Я… не знаю, — ответил он наконец, голос сломался. — Может, это было ошибкой. Может, наш народ должен был остаться таким, как есть. Без этой… бойни. Саурон улыбнулся — той самой улыбкой, от которой по спине Адара побежали мурашки. — Слишком поздно жалеть, мой верный урук. Мы уже начали. И мы создадим новый мир — кровавый, жестокий, но наш. С твоей помощью или без. И в этих словах была правда, которую Адар теперь ненавидел, но не мог отрицать. Его сожаление было семенем, которое могло вырасти в бунт — или сломать его окончательно. Прошли недели после той кровавой ночи в лаборатории, и Фородвайт, казалось, затаил дыхание в ожидании плодов эксперимента. Шесть выживших женщин — одна урук по имени Грога и пять людских пленниц — были размещены в укреплённых покоях под строгим надзором. Адар лично отобрал урук-мужчин, сильных и верных, чтобы они дали семя, как велел Саурон. Процесс был грубым, первобытным, лишенным всякой нежности — таков был мир урук. Но Адар, наблюдая за этим, чувствовал, как сожаление в его душе разрастается, словно раковая опухоль, пожирающая всё внутри. Сначала он пытался подавить его. «Это для будущего народа,» — твердил он себе, стоя у ложа Гроги, которая теперь носила в себе зародыш новой жизни. Её тело, всё ещё покрытое шрамами от трансформации, начало меняться: живот слегка округлился, но с этим пришли новые муки — тошнота, боли в костях, ночные кошмары, где она заново переживала агонию на столе Саурона. Адар сидел с ней часами, держа её руку, шепча слова утешения, но каждый её стон эхом отзывался в его совести. «Я сделал это с тобой», — думал он. «Я обрёк тебя на это, и четверых сестёр — на смерть. Ради чего? Ради мечты, которая теперь кажется кошмаром?» Сожаление не утихало; оно накапливалось, как яд в жилах. Адар стал избегать лаборатории, где Саурон продолжал свои работы, погружаясь в алхимию и магию, готовясь к следующим этапам. Раньше Адар был его тенью — верным лейтенантом, разделяющим видение тёмного будущего. Теперь же, когда Саурон звал его на советы, Адар приходил с опозданием, его глаза были потухшими, а ответы — краткими и уклончивыми. Он начал больше времени проводить с урук, слушая их жалобы, организуя патрули и тренировки, словно пытаясь искупить вину через заботу о выживших. Однажды вечером, когда луна над Фородвайт светила тускло, как угасающий уголь, Саурон вызвал Адара в свою башню. Майа стоял у огромного окна, глядя на вулканические пейзажи, его силуэт был чётким и властным. Адар вошёл молча, но напряжение в воздухе было ощутимым, как перед бурей. — Ты избегаешь меня, Адар, — сказал Саурон, не оборачиваясь. Голос его был ровным, но в нём сквозила нотка раздражения, редкая для существа, привыкшего к абсолютному контролю. — С тех пор, как мы завершили эксперимент, ты стал… далёким. Твоё сожаление — оно отравляет тебя. Я вижу это в твоих глазах. Адар замер, его кулаки сжались. Он хотел солгать, сказать, что всё в порядке, но слова вырвались сами, пропитанные горечью: — Как я могу не сожалеть? Ты видел их лица, Саурон. Четыре моих воительниц погибли в муках, их крики до сих пор эхом отдаются в моей голове. Грога выжила, но цена… Она страдает каждую ночь, её тело ломается заново под тяжестью ребёнка. А людские женщины? Они не наши, но их боль на моих руках. Я просил тебя о детях, о будущем для урук, но это… это бойня, а не рождение. Саурон повернулся медленно, его глаза — два бездонных колодца тьмы — впились в Адара. — Ты знал цену, — ответил он холодно. — Ты стоял там и смотрел. Если бы ты не выдержал, мог бы уйти. Но ты остался, потому что верил в это. Теперь же твоё слабое сердце мешает нам. Мы на пороге величия — первое поколение урук, рождённых, а не выкованных в ямах Мелькора. А ты позволяешь сожалению разъедать нашу связь. Адар не отступил, хотя внутри него бушевала буря. — Может, это не слабость, а мудрость, — парировал он, повышая голос. — Ты — майа, ты не чувствуешь боли, как мы. Для тебя это эксперимент. Для меня — это мои дети, мои сёстры. Я думал, что смогу справиться, но… но каждую ночь я вижу их мёртвые глаза, слышу их предсмертные стоны. Это меняет меня, Саурон. И да, это влияет на нас. Я больше не могу слепо следовать за тобой, не задаваясь вопросами. Напряжение достигло пика. Саурон шагнул ближе, его присутствие давило, как невидимая сила. — Тогда ты становишься помехой, — произнёс он тихо, но с угрозой. — Я дал тебе власть, Адар. Я дал тебе народ. Если твоё сожаление ослепляет тебя, то, возможно, пора найти другого, кто будет более… преданным. Уходи, подумай. Но помни: рядом со мной нет места для сомнений. Адар ушёл, но слова Саурона жгли его, как клеймо. Сожаление Адара переросло в гнев, а гнев в отчуждение. Когда родился первый ребёнок, здоровый урук-младенец из чрева Гроги, Адар держал его на руках со слезами в глазах. Саурон торжествующе улыбнулся. — Стоило того, А? Отец. Поздравляю, — похлопав слугу по плечу, произнёс он. — Однако, остальные не выносили… Адар оцепенел. Передал малыша матери и вопросительно уставился на господина. — Ещё вчера всё было хорошо с ними. Почему? Саурон пожал плечами. — Люди не могут родить здорового урука. Ни одна не разродилась. — Этого не может быть! Ты лжёшь! — воскликнул Адар, хватаясь за меч. Саурон метнул в него предостерегающий взгляд. — Осторожно, Адар, не забывай своё место подле меня.