Часть 3

      Еще одно раннее утро, по деревне стелется белый туман, бледные лучи солнца пробиваются сквозь серые облака. Воскресенская, сонно потирая глаза, спускается на первый этаж и ставит греться чайник. Она достает заварник и листовой чай, ставит на стол. Внезапно ее взгляд падает на икону, оставленную вчера вечером, и девушка замечает слезы на лике. Она подходит ближе, чтобы рассмотреть святой лик, касается его кончиками пальцев и тут же проваливается в видение.

***

      Перестройка в середине 20 века. Местная деревушка оказывается неугодна властям. Её приказывают затопить, перенаправить сюда русло реки, чтобы освободить рядом место для нового советского завода. — Мы никуда не уедем отсюда! — кричит пожилая женщина представителю партии. — Это наша родная земля, наш кров, наш дом. И мы будем стоять за него до последнего! Захлопывается тяжелая дубовая дверь дома, партийный представитель вздыхает и дает кому-то отмашку. Поджог, ночь, огонь быстро распространяется по деревянному домишке. Суета, из дома выбегает старушка, сжимая в руках икону. Она хочет ринуться обратно в дом, но пламя уже объяло дверь. — Марфуша! — кричит неистовым голосом женщина и опускается на колени, складывая руки в молитве. Проходит 15 минут, полчаса, час, женщина молится и умывается горячими слезами. Через несколько часов, когда дом догорает дотла, действо теряет смысл. Неистовый крик разносится по всей деревне, а по иконе скатывается первая кровавая слеза.

***

      Воскресенская тонет в омуте скорби и боли, как вдруг кто-то касается ее плеча. Наваждение отступает, девушка оборачивается и видит Александра Шепса. — Прости, кажется, и прервал твое таинство, — медиум извиняется. — Я просто подумал, что что-то не так, была такая мощная волна скорби, что напугала меня. — Спасибо, Саша. Все в порядке, — небольшая ложь. Все совсем не в порядке. Анастасия была уверена, что ее сейчас разорвет от душевной боли, испытанной за прошедшее время. Она садится на один из стульев и дрожащими руками заваривает чай, тихо прочитывая небольшую молитву. — Что ты увидела? — интересуется Александр, садясь напротив. — Историю лика. И теперь я, кажется, знаю, откуда стоит начинать расследование. По крайней мере попытаться начать. — Могу я пойти с тобой сегодня? — осторожно спрашивает медиум, на что девушка только кивает.       Проходит еще несколько часов перед тем, как все сильнейшие оказываются готовы сделать еще один шаг в своем расследовании. У каждой пары есть свой план на сегодняшний день, и они расходятся по своим делам. Воскресенская шагает рядом с Шепсом, направляя их в нужную, как ей кажется сторону. Внезапно мужчина заводит разговор. — Анастасия, я хотел извиниться за все то, что мог обидного наговорить… Сегодня утром я стал свидетелем чего-то непонятного мне, мощного… Девушка улыбается и поднимает на него свой взгляд. — Бог простит, а я обид не держу. Возможно, стоило бы извиниться перед Юликом. — Нет, ну Юлий этого еще не заслужил, — медиум сразу берется за старое. Ясновидящая качает головой, но ничего не говорит. Вскоре они оказываются у сгоревшей постройки, которая раньше была домом. — Вот оно! — восторженная, Воскресенская забирается на пепелище, пачкая руки и брюки, трогает черные угольки. — Как же много боли тут… Настолько много, что навредила тем, кто сделал это. — Объяснишь? — скептически спрашивает Шепс. — В середине 20 века всю эту деревню хотели затопить, перенаправив сюда русло реки, что протекает рядом. Здесь жила старушка, у которой не было никого, кроме внучки. Она не хотела покидать свой родной дом, и партийцы решили заставить сделать ее это насильно. Они подожгли дом. Ночью. Практически не оставив жильцам шанса на спасение. И внучка… Она погибла в пожаре, здесь. Саша, ты можешь попробовать связаться с ней? Шепс поднимается к ясновидящей, набирает горстку пепла, закрывает глаза. А открывает их уже не Саша. — Зря вы сюда приехали. Тут скрывается нечто гораздо большее, чем боль одной пожилой женщины, когда-то потерявшей все. Воскресенская делает пару шагов от медиума, но спрашивает: — Те люди, которые сотворили это, были наказаны. Так ведь? — Практически сразу. — А деревня? — Жила дальше. — Ты не очень хочешь говорить с нами, не так ли? — Честно, мертвецы не очень любят, когда их беспокоят без дела. — Мы хотим помочь этому месту. — Это может быть слишком опасно. Не стоит ворошить прошлое. Лучше пустить все на самотек, пусть решится так, как предписано. — Пожалуйста, помоги, — молит ясновидящая. Дух девушки молчит, а Воскресенская чувствует легкое дуновение ветра рядом. Шепс, все еще остающийся под контролем покойницы оборачивается и говорит металлическим голосом: — Зря вы сюда пришли. Ты разбудила не только меня, но и их. Они уже здесь. Идут по старой тропе из леса. Воздух над пепелищем начинает вибрировать, и проступают полупрозрачные силуэты: не крестьян, а тех самых партийных исполнителей, но их образы искажены, будто вывернуты наизнанку собственной жестокостью. Они — не жертвы, а вечные стражи, прикованные к этому месту, чтобы скрывать правду. — Какое «нечто большее»? — настаивает Анастасия, но дух уже покидает тело Шепса. Медиум падает на колени, тяжело дыша. — Они… не люди, — выдыхает он. — То, что мы видели, это лишь оболочка. Настоящее зло — под нами. Под всей этой деревней. Затопление… это была не случайность. Это была попытка запечатать. Внезапно один из полупрозрачных силуэтов резко повернул голову в их сторону. Его лицо было без глаз, лишь гладкая маска, но они почувствовали на себе тяжесть его взгляда. Тень сделала шаг в их сторону, и Анастасия инстинктивно отступила, схватив Шепса за рукав. — Саша, нам нужно уходить. Сейчас же, — Воскресенская напугана до ужаса, мертвые никогда не были ее специализацией. Она начинает читать молитву-оберег.       Они убегают прочь, к своему «штабу», Анастасия не перестает молиться и крепче сжимает руку Александра.       Они бежали, не разбирая дороги, по колючим кустам и мокрой траве. За спиной нарастал гул — не звук, а самое ощущение древней ярости, тяжёлое и липкое, как смола. Молитва Анастасии, сначала тихая и прерывистая, крепла с каждым шагом, становясь щитом, о который разбивалось это давление. — Не оглядывайся! — крикнул Шепс, его рука в её руке была холодной, но твёрдой. — Они питаются вниманием! Не признавай их существование!       Они ворвались в дом, захлопнули дверь. Анастасия, не переводя дух, прислонилась к косяку и продолжила шептать слова молитвы, теперь уже проводя пальцами по дереву, очерчивая импровизированный оберег. Воздух в прихожей заколебался, стал гуще, будто уплотняясь под её словами.       Шепс же, тяжело дыша, откинул занавеску на окне. Снаружи, в метре от стекла, стояла стена тумана — непроглядная, молочно-белая пелена. И в ней медленно проплывали тени. Безликие, безглазые, они скользили по кругу, окружая дом кольцом, выжидая.       Напуганные, растрепанные, утомленные бегом, они не сразу заметили, как на них в недоумении пялятся восемь оставшихся экстрасенсов. Левин подходит к окну и смотрит вдаль. — Вы чего так бежали? От тумана? — спрашивает колдун с легкой усмешкой. — Присмотрись, Максим! Там не просто туман! — от нервного напряжения обычно бархатистый голос Шепса переходит на визг. Такое состояние медиума не на шутку пугает остальных. — Что случилось? — осторожно интересуется Матвеев. Шепс, всё ещё пытаясь отдышаться, лишь молча ткнул пальцем в окно. Его рука дрожала. Левин, нахмурившись, прильнул к стеклу, его снисходительная улыбка медленно сползала с лица. Он всматривался в молочно-белую пелену, и его глаза постепенно расширялись. — Там… движение, — прошептал он, отступая на шаг. — Тени. Безликие. Они ходят по кругу. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Анастасии и тяжёлым дыханием Шепса. Остальные подошли ближе, стараясь разглядеть силуэты за окном. Жутко и тревожно не на шутку стало всем. — Как вы умудрились попасть в такую передрягу? — голос Виктории Райдос прозвучал резко, но в нем слышались оттенки неподдельного страха. Она, как и все, не отрывала взгляда от окна, за которым в молочной пелене плавно раскачивались темные, безвольные фигуры. — Мы не попадали, Вика. Мы… наткнулись. На самое дно этого места, — её голос был тихим, но каждое слово падало в гробовой тишине комнаты с весом гири. — Мы думали, что ищем следы одной трагедии. А откопали… могилу всего этого места. Ритуальную могилу. Шепс, наконец выпрямившись, мрачно кивнул, его взгляд был обращен внутрь себя, в те самые видения, что их туда и завели. — Икона, — коротко бросил он, и все взгляды синхронно переместились на стол, где лежал плачущий лик. — Она не артефакт. Она — свидетель. И участник. Та боль, что её создала, стала последним гвоздем в крышку гроба. Того самого, что мы с Настей сегодня чуть не вскрыли. Он обвёл взглядом остальных, и в его глазах читалась неприкрытая тревога. — А эти... — он мотнул головой в сторону окна, — ...это не духи в привычном нам смысле. Это сторожа. Псы, прикованные к порогу. И они не позволят нам уйти, пока мы не станем такой же частью этой могилы, как и те, кто здесь остался.