Часть 4

      Тишина, последовавшая за словами Шепса, была густой и звенящей, как воздух перед грозой. Ее нарушил тихий, но твердый голос Олега. — Значит, мы в ловушке. — Он подошел к окну и пристально вгляделся в туман. — Кольцо сомкнулось. Они не просто ходят. Они ждут. — Ждут чего? — сдавленно спросила Марьяна Романова, вжимаясь в спинку стула. — Пока страх не сделает нас уязвимыми, — ответил за Олега Левин. Его насмешливость испарилась без следа, сменившись холодной концентрацией. — Они питаются не вниманием, как сказал Саша, а отчаянием. Это классическая тюрьма для душ, и мы в нее сами вошли, как добровольцы. — И кого нам стоит поблагодарить за это? Воскресенскую? — с вызовом спросила Райдос, которая тоже не могла похвастаться спокойствием и смирением. — Нет, Вика, это моя вина, — вступился Шепс. Анастасия, наконец, оторвалась от косяка двери. Ее руки дрожали, но голос был ровным. Она бросила короткий благодарный взгляд на Сашу. Ясновидящая чувствовала, как всеобщая паника сгущается в удушливый ком, и понимала — если его не разрядить, «сторожа» станут сильнее. — Мы не будем отчаиваться, — сказала она, и все взгляды устремились на нее. — Мы не будем подпитывать их. У нас есть дом, есть печь, есть чай. И есть мы — десять сильнейших. Давайте действовать как команда, а не как стая напуганных воробьев.       Она прошла к столу, взяла заварочный чайник, который стоял с утра, и спокойно долила в него кипятка из стоявшего на печи большого чугунка. Ее движения были медленными, осознанными, почти ритуальными. Этот простой, бытовой жест подействовал на всех завораживающе. — Правильно, — поддержал ее Матвеев, первым подходя к столу. — Паника — наш главный враг сейчас. Саша, Настя, садитесь. Расскажите все по порядку. Какое «нечто большее»? Что за ритуальная могила?       Анастасия и Александр, все еще бледные, но пришедшие в себя, уселись в кресла около стола. Шепс начал рассказ, а Воскресенская, слушая, разливала чай по кружкам и расставляла их перед коллегами. Ее пальцы случайно коснулись руки Шепса, когда она подавала ему чашку. Он вздрогнул, но не отдернул руку, а на мгновение задержал ее взгляд, и в его глазах читалась не только благодарность за утреннее спасение, но и что-то еще, более глубокое, невысказанное.       Они вдвоем подробно изложили все, что увидели и почувствовали на пепелище: историю старушки и ее внучки, партийных исполнителей, превратившихся в безликих стражей, и самое главное — о том, что затопление было не прихотью властей, а отчаянной попыткой запечатать нечто древнее и зловещее, что дремало под землей. — Это объясняет аномалии, — задумчиво проговорил Юлий Котов, которого все утро мучила мигрень. — Я чувствовал не просто боль, а давление. Слои. Как будто здесь не одно место силы, а два, наложенных друг на друга. Одно — светлое, природное, таежное. Другое… древнее, холодное, голодное. — Затопление не сработало, — сделала вывод Райдос. — Решили строить завод, деревню снесли, но печать повредили. И это «нечто» начало просыпаться. Оно вытягивает жизнь из этого места, а мертвые… мертвые стали щитом между ним и живыми. Они не призраки в классическом понимании. Они — симптом болезни места. Идея витала в воздухе, и теперь, озвученная, она обрела жуткую логику. — То есть те видения, которые заставляли людей уезжать, — это не атака духов, а… крик о помощи? Или предупреждение? — предположила Ангелина Изосимова. — И то, и другое, — тихо сказала Анастасия. — Дух той девочки пыталась нас предупредить. Она сказала: «Вы разбудили не только меня». Мы своей активностью, своим вторжением всколыхнули и ту боль, что на поверхности, и то, что спит в глубине. План стал прорисовываться сам собой. Нужно было не изгонять призраков, а укреплять печать. Но как?       Обсуждение затянулось. Версии сыпались одна за другой, но все они разбивались о главный вопрос: что именно они пытаются запечатать и как это сделать, не обладая нужными знаниями. Напряжение снова начало нарастать.       К вечеру туман за окном не рассеялся, а стал еще гуще. Тени за окном не приближались, но их присутствие ощущалось физически — давило на психику, вызывало тошноту и головокружение. Владислав Череватый и Максим Левин попытались провести небольшой обряд очищения у порога, но их энергия, словно ударившись о невидимую стену, рассеялась с болезненным для обоих откатом. — Не выходит, — сквозь зубы проговорил Левин, отходя от окна и потирая виски. — Они не пускают. Мы в аквариуме.       Ужин прошел в угнетенном молчании. Даже Шепс-старший не решался на язвительные комментарии. После еды экстрасенсы разбрелись по дому, пытаясь найти хоть какое-то уединение. Анастасия поднялась на второй этаж, в небольшую комнатку под самой крышей, где хранились старые вещи. Там было одно круглое слуховое окно, выходящее в сторону леса. Она села на сундук, обхватила колени руками и смотрела в молочно-белую тьму. Чувство безысходности, которое она так гнала от себя днем, начало подбираться к ней. Вдруг дверь скрипнула. На пороге стоял Александр Шепс. Он держал две кружки с дымящимся чаем. — Можно? — спросил он тихо. Она кивнула. Он вошел, прикрыл за собой дверь и протянул ей одну кружку. — С малиной. Греет и успокаивает. — Спасибо, — их пальцы снова соприкоснулись, и на этот раз ни он, ни она не отдернули руку. Он сел рядом на другой сундук. — Как ты? — спросил он после паузы. — Напугана, — честно призналась она, глядя на пар в кружке. — Я работаю с тонкими материями, с энергиями, но это… это что-то первобытное. Злое. Я не знаю, как с этим бороться. — Никто из нас не знает, — сказал Александр. Его надменность куда-то испарилась, осталась лишь усталая серьезность. — Но сегодня утром… ты была потрясающе сильной. Твоя молитва. Она действительно стала щитом. Я чувствовал. И твое видение я тоже почувствовал. Извини еще раз за мою резкость. Я хотел бы поработать с тобой.       Она посмотрела на него. При тусклом свете одинокой лампочки его лицо казалось моложе, без привычной маски самовлюбленности. — А ты сегодня был совсем не таким, каким всегда себя представляешь, — рискнула она. Он хмыкнул. — Когда на тебя смотрит безглазая тень из загробного мира, как-то быстро забываешь о своем величии. — Он помолчал. — И спасибо. Что не оставила меня там. И что заткнула меня тогда, в зале. — Я же говорила, обид не держу. — Я знаю. От этого становится еще стыднее. — Он отпил глоток чая. — Я всегда считал, что в нашем деле важна только сила. Кто мощнее, тот и прав. А ты… ты говоришь о команде. И сегодня я понял, что ты права. В одиночку мы здесь сгорим. В прямом и переносном смысле. Они сидели в тишине, слушая, как за стенами дома воет ветер — или что-то, похожее на ветер. Их плечи почти соприкасались. В этой тесной каморке, под давящим гнетом внешней угрозы, возникла странная, хрупкая близость. — Знаешь, — тихо начала Анастасия, — когда я касалась той иконы, я почувствовала не только боль. Я почувствовала любовь. Ту самую, из-за которой старушка не могла уйти. Ту, из-за которой ее внучка до сих пор здесь, пытаясь защитить то, что осталось. Может, в этом и есть ключ? Не сила, а именно это? Любовь к месту, к памяти, друг к другу? Александр внимательно смотрел на нее. В его глазах что-то менялось, таял лед недоверия и высокомерия. — Ты говоришь как настоящая хранительница, — сказал он наконец. Его голос был низким и теплым. — А я… я всегда был проводником. Тот, кто просто открывает дверь и смотрит, что за ней. Ничего не сохраняя. — Может, пора начать? — прошептала она.       Вдруг снаружи раздался оглушительный удар — не по дому, а по самому воздуху, словно лопнула огромная струна. Они вздрогнули и вскочили. Из окна было видно, как туман зашевелился, а тени замерли в нерешительности.       Снизу послышались крики и беготня, съемочная группа, которая была «слишком далеко» от понимания всего происходящего паниковала. Анастасия и Александр переглянулись. Что-то произошло. Что-то изменилось. — Пошли, — сказал он, он инстинктивно схватил ее за руку, и они вместе побежали вниз, навстречу неизвестному.