Все морально разложились, и это прекрасно

      Малфой-мэнор совершенно точно не являлся их поместьем. Гермиона скорее назвала бы его частной собственностью с общественным доступом.       Нотт и Паркинсон вваливались туда в любое время суток без предупреждения, приземлялись на любую мягкую поверхность (диван, кресло, иногда даже на ковёр в главной гостиной), приказывали эльфам подать чай и без лишних прелюдий переходили к разговору.       Как и сейчас. Дверь кабинета Малфоя распахивается без стука, прерывая их обсуждение Билла Уизли и вероятности того, что он отберёт кресло у Перси на первом же семейном голосовании. По расчётам Гермионы, это должно случиться довольно скоро — реакция Джинни на комендантский час оказалась слишком… красноречивой.       — Я пришла попросить политическое покровительство для будущего мужа. Ему грозит тюрьма из-за цветов. Он ищет ледяные лилии на чёрном рынке для свадебного зала, но они занесены в какой-то реестр исчезающих видов, вы знали? — возмущённо произносит Паркинсон, стягивая перчатки. — Было бы мило, если бы вы протащили какую-нибудь поправку к закону и устранили это недоразумение, Тео нельзя снова в Азкабан.       Она падает на диван и вытягивает ноги под их молчаливое взгляды.       — Чай, — бросает Паркинсон, даже не уточняя кому. Её тонкие пальцы разворачивают выпуск Новостей волшебного мира недельной давности. Тот самый, который Малфой по какой-то непонятной причине оставил в своём кабинете. Вероятно ему, как и Гермионе, понравилось, как уверенно, слаженно и… почти угрожающе они смотрятся на этой колдографии во время своей речи в атриуме Министерства: она, Малфой, Паркинсон и Нотт. — Грейнджер, — хмыкает Паркинсон, — теперь в моде квартеты. Ты видела эту статью? Трио больше… неактуально.       Гермиона закатывает глаза и бросает короткий взгляд на стол. Малфой выглядит совершенно непринуждённо — он макает перо в чернильницу и ставит подпись на очередном пергаменте.       — Вся Магическая Британия наконец приняла тот факт, что Поттер и Уизли не твои мужья, — говорит Паркинсон, переворачивая страницу.       Слева раздаётся хриплый, откровенно довольный смешок, а следом — снова скрежет пера по пергаменту.       — Мунго официально представили лекарство от ликан… о, — Паркинсон обрывается на полуслове и поднимает голову, — Билл Уизли ведь так и не получил экспериментальное зелье? И ты всё ещё хочешь его на место Перси? Оборотень в Совете?       — К счастью, заседания не проходят ночью, Пэнси, — комментирует Малфой.       Гермиона тихо выдыхает. Она не рассчитывала на сочувствие — ни от одного, ни от второй. Цинизм в этом доме уже становился привычным.       — У Билла больше всех поводов не испытывать ни к Министерству, ни к Баурсу тёплых чувств, — говорит Гермиона, пожимая плечами. Она замечает, как бровь Пэнси вопросительно выгибается. — Из-за болезни он попал под множество ограничений, — поясняет она. — А после отказа Мунго в лечении у него появилась ещё одна веская причина не питать к действующей системе ни доверия, ни благодарности.       Паркинсон, не моргая, опускает газету к себе на колени. Её губы растягиваются в одобряющей улыбке.       — Как же так получилось, что герою войны отказали в лечении?       Гермиона молчит, но, почувствовав на себе взгляд, поворачивает голову. Малфой смотрит на неё, опираясь подбородком на сцепленные пальцы. Перо отложено в сторону, пергамент перед ним пуст. Вопрос Пэнси не требует ответа. Все трое в этом кабинете прекрасно понимают, как так получилось.       — Тео сказал, что вы просто прекрасно мерзкие, — улыбается Паркинсон, поднимая чашку с подноса, поданного эльфом. — И, знаете… я с ним полностью согласна.       Спорить с этой характеристикой бессмысленно: это всего лишь подмена понятий. Дать Биллу шанс на лечение, даже в обход Мунго — не мерзко. Использовать это, чтобы подтолкнуть его к правильному решению — оправдано.       — Грейнджер, правильно ли я понимаю: ты хочешь, чтобы я дал взятку лекарством Биллу Уизли… для того, чтобы он забрал место у Перси?       — Не взятку. Это… стимул.       — Я говорил тебе, что мне нравятся твои определения?       Гермиона моргает, возвращаясь в реальность. Малфой всё ещё смотрит на неё. Она отводит взгляд первой и чуть разворачивается в кресле, позволяя разговору с Пэнси вернуться к более безопасной теме министерского бала.       За её спиной снова раздаётся тихий скрежет пера по пергаменту.

***

      — Ох, Грегори… я даже ходил к прорицателю, — выдыхает Тео, падая на стул в кабинете Теневого Аврората.       Атмосфера вокруг совершенно не располагает к душевным откровениям. Пыльные артефакты на полках, пожелтевшие документы с давно просроченными грифами секретности и стойкий запах отвратительного… Тео на секунду задумывается, но так и не находит подходящего определения для того, что Грегори считает кофе. Это точно не напиток и, возможно, даже не вещество.       — А я, блять, ненавижу прорицателей, — добавляет он уже тише, зачёсывая пальцами волосы назад.       Пэнси не нравится, когда он выражается. Обычно он старается фильтровать лексику, но бывают моменты, когда эмоции не переводятся на человеческий язык — только на варварский.       — Ну что ты молчишь, Грегори? — хмыкает Тео и тут же ловит на себе тяжёлый взгляд из-под густых чёрных бровей. — А… ну да.       Нотт виновато улыбается. Иногда мозг отказывается учитывать очевидное, особенно когда утро и без того выдалось чрезмерно насыщенным. Он откидывается глубже в кресле, вытягивая ноги. Тео уверен, что наступит день, когда этот молчаливый колосс не выдержит и переломает его пополам, как сухую щепку. Но, видимо, не сегодня, ведь Гойл опускает взгляд обратно к пергаменту и продолжает заполнять отчёты.       — И знаешь, что самое раздражающее? — продолжает Тео, лениво покачивая ногой. — Мне это не даёт спать. Я ведь всегда хочу понять. Докопаться до сути. Разобраться в мотивации, — перечисляет он. — Зачем кому-то приказывать подливать зелье правды в бокал Леди Малфой? — Тео тяжело вздыхает, бросает ещё один взгляд на кофейник и, поморщившись, отворачивается. — А вот Снежинка… — он криво усмехается, — просто доволен, что официант исчез, — он переводит взгляд обратно на Гойла. Его собеседник ожидаемо молчит. — У него минус один человек, а у меня плюс десять вопросов. И ещё эти ледяные лилии, Грегори… Пэнси хочет их на свадьбу. Её желание, конечно, для меня закон, но… контрабандисты вызывают во мне болезненное чувство узнавания. Азкабан, все эти поставки…       Грегори, очевидно, не разделяет его переживаний. Он откладывает заполненный отчёт, достаёт чистый лист пергамента и с нажимом выводит на нём несколько слов. Потом молча выдвигает лист вперёд.       Тео опускает взгляд, вчитываясь.       — Ты уверен?       Гойл раздражённо кивает.       — Он не говорил, кому предложит место главы Аврората?       Гойл громко выдыхает, берёт перо и рисует на листе жирную, неровную молнию.       — Очаровательно, — тянет Тео. — Мальчик, который всё испортит.       Он поднимается с места и направляется к дверям, махнув Грегори рукой на прощание. Выдержать ещё хоть минуту в этом кабинете с гремучей смесью безысходности, канцелярской рутины и кофейного террора — выше его сил. Тео застёгивает мантию на ходу и поправляет манжеты пиджака, спрятанного под ней. Его мысли уже давно не в Министерстве, а в Харлоу. Ему нужно к Малфоям. И на перемещение к ним он тратит намного меньше времени, чем на визит к прорицателю.       — Ретч, моя прекрасная невеста всё ещё здесь? — спрашивает Тео, шагая по коридорам поместья, пока эльф ведёт его к кабинету Драко.       — Вы разминулись с мисс Паркинсон на пару минут, мистер Нотт.       — Досадно.       Двери кабинета распахиваются, и Малфои синхронно поворачивают головы в его сторону. И также синхронно выгибают брови.       Тео не может понять, его это пугает или, наоборот, слегка восхищает. Он проходит вперёд, пока Ретч оповещает о его появлении, и только когда останавливается у стола, то замечает, что, возможно, нарушил интимный момент. На столе лежит открытая бархатная коробочка. Внутри — тонкий изящный браслет, сверкающий гоблинским серебром, который Тео не успевает внимательно разглядеть. Драко, не сводя с него холодного взгляда, молча и демонстративно захлопывает крышку.       Тео улыбается, но не говорит ни слова. Рано или поздно Драко отвернётся, и он, конечно, посмотрит.       — У нас проблема.       — Я не хочу ничего знать, — выдыхает Гермиона, устало отодвигаясь на стуле.       — Как скажешь, Солнышко, — кивает Тео, замолкая.       Леди Малфой небрежно забирает коробочку со стола и поспешно покидает кабинет. Только после того, как дверь закрывается с тихим скрипом, Тео медленно опускается в её кресло.       — Я утром заходил к Грегори, — начинает Тео, пальцем выравнивая стопку бумаг. — Робардс подаёт в отставку. Угадай, кого он хочет порекомендовать на своё место? Уверен, ты будешь в восторге. Но сначала спрячь книги и зелья.

***

      Она слишком хорошо знает свою неприглядную сторону: взятки, проникновения в закрытые архивы, тихие договорённости в коридорах Министерства и, в конечном счёте, фиктивный брак. «Цель оправдывает средства» — формулировка, пережившая столетия именно потому, что всегда оказывается удобной. При желании она могла бы вспомнить ещё с десяток высказываний об аморальном ради благого и не испытать при этом ни малейшего противоречия. Но её пугает другое. Рядом с Малфоем этот потенциал словно раскрывается охотнее, будто получает одобрение самим фактом существования её супруга. И ей не хочется думать, куда именно в итоге приведут её собственные стремления.       Неприятное ощущение внутреннего скрежета обрывается резким копошением в коридоре. Гермиона замирает, наблюдая за происходящим и совершенно позабыв о том, куда именно шла.       — Хозяйка, — кивает один из эльфов, левитируя перед собой стопку книг.       Следом из-за угла выходит другой с коробкой, набитой склянками. Он сворачивает в сторону и почтительно кивает, заметив её. Тео появляется так же неожиданно.       — Мне тоже нужно сделать перестановку, — говорит он, не останавливаясь. Он взмахивает палочкой, из её кончика вырывается серебристый свет, мгновенно принимающий форму мангуста. — Любовь моя, — ласково произносит Тео, надиктовывая сообщение патронусу. — Артефакт, который я тебе подарил… его нужно убрать. Можешь положить в шкаф своей матери.       Гермиона выгибает бровь, провожая взглядом и Тео, и мангуста, а после выхватывает палочку из кармана и трансгрессирует в библиотеку.       Как она и думала, полки с запрещённой литературой оказываются пусты. Тёплые руки внезапно обхватывают её сзади, а её лопатки прижимаются к чужой груди. Это уже не первое проявление тактильности от Малфоя за эту неделю вне камер и посторонних наблюдателей. Кажется, инцидент на террасе, который они так и не обсудили, всё же немного сдвинул дистанцию между ними.       Гермиона рвано выдыхает, не отстраняясь. К её собственному раздражению, недоверие к нему не заглушает желания касаться. Они явно заигрались в супругов.       — Малфой.       — Грейнджер.       — Что происходит? — спрашивает она, не поворачивая головы. — Министерство возобновило рейды? Я думала, что Робардс тебя покрывает.       — Ты не хотела ничего знать.       Его пальцы легко пробегаются по её рёбрам, и это касание отзывается напряжением в позвоночнике.       — Теперь хочу.              — Я в восторге не только от гибкости твоей морали, — слышится у её уха. — Но и от твоего непостоянства. Это… захватывает.       — Малфой, мне следует спрятать антидоты от Веритасерума?       — Полагаю, что да… так и поступим.       Внизу живота закручивается знакомое ощущение. К её облегчению, не от близости Малфоя, а от трансгрессии. Потолок библиотеки смазывается и исчезает, а вместо него появляется лепнина её спальни. Запах пыли и старых книг сменяется лёгким шлейфом цитрусового мыла, доносящимся из ванной. Не обращая внимания на головокружение, Гермиона делает резкий шаг к комоду, но чужие руки тянут её в сторону кровати.       — Малфой, — предупреждающе произносит она.       Сзади раздаётся хриплый смешок. Он не выпускает её сразу, её затылок по-прежнему прижат к его плечу. Лишь спустя пару секунд его хватка ослабевает, позволяя ей отодвинуться.       — Аврорат придёт сегодня? — уточняет Гермиона, выдвигая один из шкафчиков. Тихо произнесённое заклинание снимает чары невидимости с небольшой сумки.       — Нет, просто меры предосторожности. Робардс собирается подать в отставку и объявить преемником Поттера, — его шаги отзываются скрипом половиц, а следом слышится шелест ткани. Малфой, не дождавшись приглашения, устраивается на её кровати.       — Гарри никогда не согласится, — фыркает она. — Он не хочет иметь ничего общего ни с Авроратом, ни с Министерством.       — Тогда он идиот, Грейнджер.       — Он не идиот, Малфой, — раздражённо шипит она, разворачиваясь. — Он просто не хочет рисковать. У него семья и…       — Глава Аврората ничем не рискует, — перебивает он, приподнимаясь на локте. — Робардс всю жизнь сидел в штабе и читал отчёты.       Она качает головой и молча застёгивает молнию, предварительно оставив на комоде два пузырька, а затем протягивает сумку вперёд.       Малфой призывает её Акцио и ловко перехватывает свободной рукой.       В повисшей между ними тишине Гермиона задумывается о том, что назначение Гарри не станет проблемой. Во всяком случае, не такой, какой её, вероятно, видит Малфой.       Сама идея о том, что Гарри снова может работать в Министерстве, на миг возвращает её в тот год, когда они втроём — с ним и Роном — пришли на стажировку. Обеды в столовой, смех у лифтов и… определённая взаимопомощь. Гарри пару раз «случайно» оставлял досье на её столе. Рон однажды «забыл» отправить отчёт. Она же в ответ отсрочила приказ о переаттестации авроров, к которой ни один, ни второй не были готовы. И это самые невинные случаи. На самом деле их трио никогда не было таким уж безупречным. И уж точно не таким, каким его любили представлять в статьях.       Всё это было так давно, что иногда ей кажется, будто и вовсе не было, ведь потом они ушли из Аврората, а она углубилась в карьеру. Встреч становилось всё меньше, как и общих тем для разговоров.       Но это не мешает ей скучать.       Гермиона возвращает взгляд к кровати. Малфой не сдвинулся с места, разве только для того, чтобы отправить пиджак на спинку стула.       Один из пузырьков с антидотом исчезает из её рук, стоит ей присесть на край матраса рядом с ним. Интересно, сколько ещё гостей прямо сейчас точно так же готовятся к балу?       Ожидаемо, его пальцы вновь оказываются на ней, в этот раз на колене. Он лениво вырисовывает круги на ткани её джинс. Можно ли считать, что он нарушает её границы? Она ведь сама пришла и села, зная, что он их нарушит.       — Мне всё же жаль, что я не освоил легилименцию, — лениво тянет Малфой. — В такие моменты это было бы особенно полезным.       — Если тебя интересует ответ на вопрос, касающийся… — она чуть наклоняет голову, жестом указывая вниз, — этого, то ты бы наткнулся на принципы.       — Никаких принципов у тебя не осталось, Грейнджер, — тихо произносит он с улыбкой, прикрывая глаза. Его пальцы сильнее сжимаются на её колене.

***

      Грейнджер переживала зря. Начать разговор с Биллом Уизли оказалось проще простого. Их объединял давний и абсолютно не редкий интерес — деньги. Идею подойти к Уизли на балу и между комплиментами и фальшивым смехом «случайно» заговорить о Перси они с Грейнджер отмели сразу. Во-первых, бал — это всегда слишком много глаз. Во-вторых, прямо перед тем, как Билла официально протащат на место в Совете, ни к чему, чтобы их видели вместе.       Драко выслушал свою жену, получил ответы на вопросы, потом надел пальто, поправил перстень, задержал взгляд на ней чуть дольше, чем нужно, и отправился в банк.       Билл, переведённый из парижского отделения в лондонское, встретил его пожатием руки и — без единого вопроса о войне, Азкабане и даже неожиданном браке — перешёл к разговору о вкладах и предложении стать особым клиентом. В банке принято обсуждать проценты. Это, как давно уже заметил Драко, снимает массу неловкости. Особенно между людьми, которые во многом не сходились в юности.       Но даже самые официальные разговоры всё равно рано или поздно касаются живого. И ещё одной общей темой оказалась Грейнджер. Тихое восхищение её речью в атриуме на прошлой неделе и произнесённая шепотом фраза «Мы с Флёр — за вас».       Драко улыбнулся, поблагодарил и пригласил их на ужин. К вечеру стало ясно, что он не ошибся.       Под вином супруги Уизли совершенно не выбирали выражений касаемо действующей власти. Ни Драко, ни Грейнджер не ожидали ничего другого от члена Ордена и француженки, у которой, как известно, протест в крови.       После, когда разговор за столом окончательно свернул в сторону баррикад, факелов и славной революции, а Грейнджер, к его удовлетворению, продолжала распалять дух супругов, Драко аккуратно пригласил Билла в свой кабинет.       Там он между прочим напомнил о том самом законе передачи наследственных кресел внутри семей и голосованиях внутри этих семей, на которых можно выбрать нового советника, если предыдущий по каким-то причинам не устраивает. Пока Билл думал, Драко достал из стола два маленьких пузырька и аккуратно положил их на стол, а затем отвернулся для того, чтобы поправить книгу на полке. Когда Драко снова повернулся и встретился с голубыми глазами, пузырьков на столе уже не было.       Он ничего не сказал. Билл тоже.       Драко ставит подпись и откладывает перо. Сегодня ещё одна небольшая партия экспериментального лекарства от ликантропии отправится прямо в руки Биллу.       Он хмыкает. Мысль о том, что он неожиданно стал лекарем сразу для двух семей кажется ему ироничной. Как минимум потому, что когда-то, ещё в Хогвартсе, он действительно задумывался о карьере колдомедика, даже несмотря на несогласие Люциуса. Тот предпочёл видеть на нём метку, а не лимонную мантию.       В этих размышлениях он проводит почти всё время сборов на бал. Они отпускают его только тогда, когда он спускается в главную гостиную и слышит шаги на лестнице. Драко поднимает взгляд.       Грейнджер подходит к нему. На ней чёрное платье. На нём чёрный смокинг. Очень символично. Он перехватывает её запястье вместе с протянутым браслетом и ловко щёлкает застёжкой.       — В браслете отслеживающие чары?       — Это просто браслет, Грейнджер.       И всё же идея кажется ему исключительно удачной. Это решило бы одну раздражающую проблему: напольные часы в её покоях исправно сообщают, где именно находится его жена, и поднимают защиту при угрозе, но только в пределах мэнора. А этого недостаточно.       Серьги из последней коллекции одного из ювелиров Нарциссы подошли бы идеально. И Грейнджер, и под незаметную связку отслеживающих чар.       Его большой палец медленно проходит по её костяшкам, а её собственный замирает на его перстне и лениво обводит букву М.       Грейнджер недоверчиво щурится и вырывает руку. Он не соврал, когда сказал, что непостоянство захватывает. Ему нравится всё. Как иногда она сама прижимается ближе, будто от скуки, и как через минуту сбрасывает его ладонь, если раздражена. И ему нравится её мышление. Грейнджер готова идти на сомнительное, если это приближает нужный результат.       Переместившись по каминной сети в атриум и дойдя до бального зала, Драко перестаёт чувствовать её тепло рядом, ведь стоит его жене заметить знакомые лица в дальнем углу зала, как она мягко выскальзывает из-под его руки и бросает тихое:       — Не скучай, дорогой.             Драко смотрит ей вслед и перехватывает бокал с подноса. Украшения на Грейнджер привлекают внимание гостей, но меньше, чем она сама. И он не может решить, раздражает это или льстит.       — Драко.       Он тихо выдыхает через нос. Недовольство накатывает ещё сильнее. Теперь не только из-за того, что мужская часть присутствующих с упоением оценивает линию плеч, вырез платья и походку его жены.       — Феликс.       — Не находил времени поинтересоваться, как проходят первые месяцы супружеской жизни?       — Бесподобно. Леди Малфой демонстрирует характер с первого дня. Весьма будоражащая черта.       — Это прекрасно, Драко. Почти так же прекрасно, как внезапная дружба Пэнси… с вдовой моего брата.       — Пэнси всегда отличалась социальностью, — кивает Драко и отпивает из бокала. — Это её дар. А у вдовы твоего брата есть имя. Её зовут Астория.       Феликс снисходительно улыбается и неспешно поправляет круглые очки.       — Конечно, — кивает он, чуть склонив голову, — и я, как глава семьи после смерти Валентина, взял её под свою протекцию. Она не нуждается в…       — Феликс, милый.       Драко поворачивает голову и на секунду ловит отблеск кинжала у подкладки пиджака Тео. Сам факт присутствия оружия его не удивляет. Его удивило бы, если бы тот пришёл без него.       — Обожаю разговоры о протекциях. Вся эта сила рода, семейные узы, — Тео закатывает глаза. — Скажи, Феликс, тот юный стажёр из Отдела магического транспорта тоже под твоей протекцией?       Уголки губ Драко едва заметно дёргаются вверх. Он с интересом подмечает, как у Феликса на миг застывают все мышцы на лице.       — Не подумай, мы с Драко не осуждаем, — ласково продолжает Нотт. — Любовь есть любовь. Просто ни мне, ни Драко, как людям глубоко уважающим и любящим своих женщин, не совсем понятна… — он делает паузу, цепляя взглядом Леди Розье, ведущую беседу с другими дамами, — …неверность.       Появившаяся тишина дарит приятное удовлетворение, как и то, что Розье стискивает пальцы на ножке бокала до побелевших костяшек.       — Неверность, — повторяет Феликс, — это нарушать вековые традиции. Влезать в чужие семьи, разрушая многолетние союзы. Пачкать… — он останавливается, резко выдыхает, а затем снова улыбается. — Иногда я думаю, что бы сказал Люциус?       — Мы никогда не узнаем, — ухмыляется Драко.       — Верно, — кивает Феликс. — И всё же… возвращаясь к вдове… Астории. Ей вполне хватает компании моей семьи и семьи Гринграсс. Пэнси не обязательно тратить на неё своё время, — добавляет он уже на ходу.       Драко следит за тем, как Розье пересекает зал, останавливается рядом с женой и целует ей руку. Комментарий о «времени Пэнси» не был про Пэнси. Он был про кресла в Совете.       — Я хотел, чтобы он закончил фразу про «пачкать», — усмехается Тео, поправляя бабочку. — Что бы ты сделал, Снежинка? Проклял бы его, как Флинта?       — Этого мы тоже не узнаем, Тео.       — Друзья!       Блейз Забини стоит прямо перед ним с замершей на губах улыбкой и, к глубокому непониманию Драко, в зелёном смокинге.       Драко выдыхает ещё громче и оглядывает зал в поисках Грейнджер. Обычно она надёжно отпугивает от него всех ненужных чистокровных то ли выражением лица, то ли репутацией. Ему это приятно, а ещё ему приятно чувствовать её рядом. И идея о том, чтобы просто подойти, прижать её к себе и переждать этот вечер, кажется идеальной.       — Какие друзья, Блейз? — устало произносит он. — Тут только я и Тео.       — Драко шутит, Блейз, — говорит Тео. — С ним иногда такое случается, — он плавно разворачивается, но его локоть подозрительно сильно поднимается вверх и, не сбавляя инерции, врезается Забини в нос. Следом раздаются глухой хруст, стон и короткое итальянское ругательство:       — Porca troia!       Блейз хватается за лицо, кровь тут же просачивается между его пальцев, капая на светлый мрамор.       — О, — Тео моргает. — Блейз, прости. Я просто повернулся на звук твоего голоса.       Драко даже не пытается сдержать смех и наконец находит Грейнджер. Она стоит рядом с Поттером, Лонгботтомом и одним из Уизли. Все трое смотрят на происходящее. Поттер напряжён, Уизли доволен, Лонгботтом явно до сих пор решает, было это нападение или слизеринский этикет. Грейнджер просто приподнимает бровь.       Драко отвечает лёгким наклоном головы и улыбкой. Она не улыбается, но и взгляд не отводит.       — Тео, ко мне, — щёлкает пальцами Пэнси, возникая перед ними ровно в тот момент, когда контакт с Грейнджер становится слишком приятным. — Блейз, убери руки.       Забини, как и Нотт, подчиняется моментально. Совсем как в школе.       — Эпискеи!

***

             Рон усмехается, не сводя взгляда с компании у колонн.       — Уверен, Нотт сделал это не случайно.       Гермиона ничего не отвечает. Она наблюдает, как Паркинсон ловко вправляет Забини нос. Прежде чем отвернуться, она успевает ещё раз встретиться с серыми глазами чуть левее. Слишком пристальное внимание рождает неоднозначные чувства. Оно тешит самолюбие и опасно волнует, примерно также, как когда сознательно идёшь на риск только ради самого ощущения. Их союз изначально планировался, как политический, но из-за взаимного восхищения интеллектом, азартных споров, постоянного нахождения рядом он явно перерастает во что-то, как она уверена, не совсем здоровое.       — Забини свидетельствовал против него и Малфоя, ты знал? — спрашивает Гарри, отпивая из бокала.       — Серьёзно?       — Это многое объясняет, — пожимает плечами Невилл.       Они замолкают ещё на пару минут, до того момента, пока кровь не исчезает с мрамора, а Забини не приходит в себя окончательно. Инцидент явно исчерпан, если судить по улыбкам всех четверых и тому, как они синхронно переходят к разговору, словно ничего не произошло.       Невилл, тихо извинившись, уходит к Ханне, уже машущей ему. Они остаются втроём. Оркестр тем временем занимает места на пёстро украшенной сцене. Через несколько минут вечер официально откроется первым танцем.       — Пока Малфой не забрал тебя…       — Рон, он не…       — Гермиона, я должен извиниться. Все эти газеты, колдографии, ваша речь… Я думаю, что…       К счастью, Рон так и не успевает закончить мысль. Гермионе не нужны его извинения, потому что его поведение ей искренне понятно. Она оглушила его новостью о помолвке с Малфоем, ничего не объяснив заранее и даже не попытавшись подготовить. В любой другой ситуации она бы сочла это плохой стратегией коммуникации.       Но сейчас ей слишком хорошо рядом с ними, чтобы добровольно превращать вечер в выяснение отношений.       — Робардс предложил мне своё место, — мрачно выдыхает Гарри, окончательно отбивая у Рона всякое желание продолжать.       Гермиона старательно делает вид, что шокирована, но ей кажется, что никто в это не верит, в том числе и она сама.       — Прямо перед балом, — продолжает Гарри. — Остановил меня в коридоре и…       — Ты… согласился? — спрашивает Рон уже вполоборота, явно осматривая зал в поисках Габриэль. Заметив её у дальнего ряда кресел, он ловит её взгляд, кивает и жестом показывает: пять минут. Габриэль явно относится к этим пяти минутам скептически, фыркает и поворачивается обратно к сестре.       — Я хотел посоветоваться с вами и Джинни, но она начала кричать, а теперь не разговаривает со мной.       — Ну, я обычно не соглашаюсь с Джинни из принципа, так что… почему бы и нет, Гарри? Разве не этого ты когда-то хотел? Глава Аврората почти не участвует в выездных миссиях, — усмехается Рон и поворачивается к Гермионе. — Ты что скажешь? Это ведь отличная возможность.       — Да, — срывается у неё раньше, чем она успевает подумать. Игнорировать застывший на них издалека взгляд Джинни оказывается куда труднее, чем Гермиона рассчитывала.       Рон же удовлетворённо качает головой, получив поддержку. Гарри пристально смотрит на них обоих и делает ещё один глоток.       — Это… — снова начинает он и замолкает, подбирая слова. — У вас когда-нибудь было так, что ты хочешь чего-то по-идиотски сильно? Ты хотел этого ещё в двадцать. Или в пятнадцать. И, как выясняется, так и не перерос.       Он криво усмехается, не поднимая глаз.       — И вот теперь тебе это предлагают, а вместо радости ты думаешь, какой именно частью жизни за это придётся платить.       Простое узнавание отзывается где-то в груди, и Гермиона делает поспешный глоток шампанского. За свою мечту она готова заплатить многим.       — Да, — говорит она. — Так бывает.       Рон показательно закатывает глаза, и Гермиона невольно улыбается. Он всегда так делает, когда они с Гарри начинают обсуждать вещи, которые, по его мнению, прекрасно решаются без предварительного философского эссе.       — Да что тут вообще обсуждать? — фыркает Рон. — Ты хотел эту должность. Тебе её предлагают, — его внезапный смех выдёргивает из мыслей сразу и Гермиону, и Гарри. — Представил просто, как ты… — хрипло добавляет он, — будешь покрывать Гермиону и Малфоя. Ну, знаешь… по дружбе.       Шампанское встаёт где-то в горле. Гермиона резко откашливается, отворачиваясь в сторону, и Рон тут же, не переставая улыбаться, заботливо хлопает её по спине, явно не подозревая, сколько в его шутке, вероятно, может быть правды.       — Робардс ждёт ответа завтра, — тихо говорит Гарри, полностью проигнорировав реплику Рона. — Времени не так много, но я склоняюсь… — он обрывает себя на полуслове и почти одновременно с Роном меняется в лице.       Она уверена, что их синхронное напряжение является реакцией на Малфоя. Поэтому поднимает глаза уже с готовым раздражением и успевает услышать, как Рон бормочет что-то про комендантский час.       Не Малфой.       — Министр, — почти хором произносят они.       Вильям Баурс в идеально отглаженном смокинге, с волной седых, зачёсанных назад волос и вежливой улыбкой останавливается прямо перед ними.       — Мистер Поттер. Мистер Уизли. Леди Малфой… — мягко произносит Баурс, чуть склоняя голову. — Позвольте украсть ваш первый танец. Надеюсь, Лорд Малфой не будет против. Если судить по газетам, он не выпускает вас из рук, но я рассчитываю на исключение.       Музыка начинается как раз в тот момент, когда Гермиона вкладывает ладонь в его протянутую руку. Она оборачивается через плечо всего на секунду, пока министр уверенно ведёт её в центр зала. Гарри и Рон провожают её одинаково выразительными взглядами. Но есть ещё один человек, чьё недовольство читается слишком отчётливо. Малфой, до этого слушавший что-то, что говорила Паркинсон, мгновенно отвлекается.       — Я давно не танцевал, Леди Малфой. Прошу извинить меня, если вдруг собьюсь.       — Я тоже, министр, — отвечает она, укладывая ладонь на его плечо.       — Упущение со стороны Лорда Малфоя. Когда была жива Диана, я редко позволял себе пропустить танец с ней.       Он разворачивает их с очередным тактом музыки. Рядом кружатся пары, шелестят юбки, поблёскивают драгоценности, но Гермиона сосредоточена только на голубых глазах перед ней. Его лицо слишком спокойное для человека, говорящего о погибшей на войне супруге. Гермиона не знает обстоятельств и не решается о них спрашивать.       — Ваша речь на прошлой неделе… показалась мне безупречно выверенной, — произносит Баурс после короткой паузы.       — Надеюсь, это не упрёк, министр.       — Нет, это простое наблюдение, — он мягко ведёт её в поворот, не отводя взгляда. — Искренность в политике переоценивают, а вот точность формулировок — напротив.       Его пальцы на её ладони сжимаются сильнее.       — Очень хорошо были подобраны слова про «ошибки», «порядок» и «не повторять».       — В контексте истории… она нужна именно для этого, — спокойно отвечает она. Её пальцы неприятно холодеют.       — Безусловно, — одобрительно кивает Баурс. — Хотя, по моему опыту, большинство предпочитает использовать историю иначе. Одни — чтобы оправдаться, а другие — чтобы обвинить.       — К какой категории вы отнесли меня?       — Я не делаю поспешных выводов, Леди Малфой. Но, признаюсь, мне показалось любопытным, как именно вы произнесли последние слова, — он склоняется чуть ближе для того, чтобы прошептать почти у самого уха: — Мой партнёр. Мой союзник. Мой муж. Правильная последовательность.       Несмотря на внутреннее напряжение, внешняя сдержанность даётся ей с поразительной лёгкостью — привычка, выработанная годами.       — Мне приятно, что вы так внимательно отнеслись к моему комментарию для прессы.       — В моём положении невнимательность обходится слишком дорого.       Гермиона слышит, как музыка переходит к финальному отыгрышу, и едва заметно выдыхает с облегчением. Она не боится Вильяма Баурса, но холодное спокойствие, исходящее от него, оставляет странное и определённо неприятное ощущение.       — Позвольте дать вам один совет, Леди Малфой, — произносит он всё тем же ровным тоном. — В этом зале сегодня многие будут говорить с вами о верности. Дружеской, семейной, политической. Но в большинстве случаев это всего лишь торг в пользу собственного интереса, — его взгляд скользит по залу подозрительно прицельно мимо плеча Гермионы туда, где у колонн застыл Малфой с бокалом в руке и каменным лицом. Затем — к Биллу и Флёр, а после — к Гарри, занятому попытками заговорить с Джинни.       — Что скажете о тех, кто улыбается и говорит о безопасности и порядке? — спрашивает она и улавливает, как впервые за весь танец его улыбка становится по-настоящему тёплой. От этого делается только неуютнее.       — Именно поэтому я и хотел с вами потанцевать.       Музыка стихает вместе с его словами. Пары расходятся, а Малфой, вручив бокал кому-то из проходящих мимо гостей, уже шагает к ним.       — Будьте осторожны с теми, кто предлагает защиту, Леди Малфой. Иногда это всего лишь другое название контроля, — говорит Баурс, осторожно отстраняясь, и поворачивает голову, когда Малфой останавливается рядом. Его ладонь мгновенно ложится ей на талию.       — Министр, — произносит Малфой.       — Лорд Малфой, — кивает Баурс, — возвращаю вашу жену. Леди Малфой, благодарю за интересную беседу. И, пользуясь случаем, позволю себе напомнить: бал должен завершиться в десять. Комендантский час не стоит нарушать даже ради столь… невинных мероприятий.       Уголок губ Малфоя едва заметно дёргается.       — Какая предусмотрительность.       — Это моя работа, — мягко отзывается Баурс. Его взгляд на мгновение смещается к ладони Малфоя на её талии. — Приятного вечера.       Не сговариваясь, они одновременно разворачиваются друг к другу. С первым звуком скрипки пальцы Малфоя переплетаются с её, вторая ладонь уверенно ложится ей на спину чуть выше талии.       — Что он сказал, Грейнджер?       — Что ты хочешь меня контролировать, — спокойно отвечает она. — Что ему не понравилась моя речь. И, вероятно, не нравимся мы. Всё очень вежливо и очень завуалированно.       Малфой хмыкает, уводя её на шаг в сторону от другой пары.       — Я не хочу тебя контролировать. Я хочу совершенно другого.       Гермиона чуть склоняет голову, позволяя ему провернуть её под рукой.       — Ты услышал только это?       — Остальное я и так знал.       Его ладонь сдвигается ниже по её спине, уходя чуть вбок. Большой палец с перстнем начинает выводить невинные круги по ткани платья слишком близко к бедру. В ответ Гермиона сжимает руку на его плече чуть сильнее. Но не для того, чтобы остановить.       Самодовольная улыбка и внимание, обращённое не к ней, заставляют её закатить глаза. Проследив за его взглядом, она без труда находит причину. Рон, кружа Габриэль, не перестаёт наблюдать за тем, что, вероятно, многим со стороны покажется прелюдией.       — Почему ты такой мудак, Малфой?       Он усмехается и притягивает её ещё ближе.       — Меня не любил отец.       Гермиона сжимает губы, сдерживая улыбку. Но невозмутимость на его лице и неуместный весёлый блеск в серых глазах всё-таки добивают её, и смешок глохнет в ткани пиджака на его плече.       Разговор о министре-расисте на несколько секунд отходит в сторону. Как и то, что Рон по-прежнему не сводит с них глаз, пока Габриэль, судя по быстрой жестикуляции, безуспешно пытается вернуть его в танец.       Гермиона отвлекается на резкий, режущий слух срыв — фальшивая нота скрипача. Один из музыкантов, коротко кивнув дирижёру, поднимается вместе со скрипкой и отходит в сторону. Его свободная рука выхватывает палочку, а после фигура теряется в толпе. Что-то внутри на секунду придаёт этому значение, но мысль тут же теряется среди остальных.

***

      Его прекрасная невеста льнёт к нему всё ближе при каждом повороте, и Тео едва сдерживается от желания блаженно прикрыть глаза. В таком случае ему больше не пришлось бы лицезреть безвкусно украшенный зал: гирлянды, намотанные на колонны, как плющ, дешёвый бархат и гардины, выглядящие так, будто помнят ещё первого министра.       Но тогда он не смог бы наблюдать. А наблюдать Тео любил больше всего.       Пары кружатся по мрамору — калейдоскоп разноцветных платьев, смокингов и шляпок. В глазах рябит, однако это совершенно не мешает Тео выхватывать действительно важное.       Малфои не перестают заговорщически шептаться и при этом уже, кажется, вжались друг в друга настолько сильно, что отделить одного от другой можно только с применением заклинаний.       — Пэнси, я окончательно потерял нить, — бормочет он, не сводя взгляда с Малфоев. — Ты более проницательна, любовь моя. Что между ними происходит?       Пэнси отвечает лишь загадочной улыбкой, которая обычно означает, что она уже всё поняла, разобралась и решила оставить его в блаженном неведении.       Тео тихо фыркает.       — Потрясающе, — шепчет он. — Я делюсь экзистенциальным кризисом, а ты выбираешь таинственность, любимая.       Он отворачивает голову в сторону более понятной картины мира. Гойлы.       Грегори держит Миллисенту так бережно, что его огромные руки рядом с ней кажутся неуместно осторожными. Её здоровье обычно не позволяет появляться на светских раутах, но иногда всё же случаются исключения. Тео даже чувствует нечто, отдалённо напоминающее радость за неё. Незаконные зелья, поставляемые Драко, очевидно работают.       Но несмотря на это, Грегори по прежнему не питает к нему тёплых чувств. Тео уверен, умей Грегори говорить — Драко узнал бы о себе много нового. Гойлу никогда не нравилось оказывать услуги Малфою, но это будто было семейной традицией, передающейся по наследству. Тео помнит ещё с детства, как Люциус щёлкал пальцами, а Гойл-старший молча кивал, отправляясь выполнять любую работу, которую тот не желал делать сам. И Гойл-младший эту традицию продолжил. Сначала в Хогвартсе, когда таскал за Малфоем сундуки, кулаками решал его проблемы и караулил этаж у Выручай-комнаты. Теперь — в Министерстве, после очередного спокойного «Окажешь мне услугу, Грегори?». Разница, впрочем, есть. Гойл-старший делал это из страха и жажды наживы. Гойл-младший — ради Миллисенты.       Так было и во времена их службы в Теневом Аврорате. Тео вспоминает особенно яркий случай, когда на одной из миссий Драко, почти при смерти, сказал самые странные слова, которые они от него когда-либо слышали:       — Оставьте. Уходите. Я… больше ничего не хочу.       Его ребро прорвало кожу, аристократическая бледность стала почти мертвенной. Крови вытекло столько, что Малфой, кажется, даже не заметил, что уже выполнил задание. Тео хотел бы помочь, но лежал рядом, парализованный от яда в ноге, и в тот момент мог только философски наблюдать собственную кончину. Или предложить кому-нибудь у него отсосать. Яд, естественно — Тео всё ещё оставался джентльменом.       Грегори тогда просто вздохнул. Без лишних слов влил им в рот зелье от расщепления, следом — крововосполняющее. Драко попытался что-то сказать, но уже захлёбывался. Грегори вытер кровь с его лица подолом мантии, после чего без особых церемоний закинул их обоих на плечи — двух изящных представителей чистокровной аристократии, коснулся экстренного порт-ключа и перенёс их в Мунго. Затем бросил на одну кушетку и крикнул на весь приёмный зал:       — Принимайте лордов! Этот истекает кровью, этот ноет.       Это был последний раз, когда Тео слышал Грегори. На следующей миссии он потерял язык.       — Тео.       Голос Пэнси звучит настороженно. А ему не нравится, когда Пэнси насторожена. Тео невольно напрягается, его рука уже скользит к подкладке пиджака.       Пары вокруг постепенно останавливаются, музыка стихает, а по залу проносится холодное дуновение магии, и свечи под потолком гаснут разом, оставляя после себя тонкие струйки дыма. Следом приходит абсолютная тишина. Ни голосов, ни шагов, ни шелеста тканей.       И в этом абсолютном молчании и темноте из ниоткуда появляется синее свечение. Оно сгущается прямо в воздухе, стягивается в точку и, сверкая, формируется в идеально гладкую сферу над головами гостей. Тео уже держит палочку наготове и осторожно заводит Пэнси к себе за спину.       Атмосфера вокруг моментально перестаёт быть праздничной. Никто не двигается, только министр показывает какие-то жесты аврорам у стен.       После определённых жизненных обстоятельств Тео сложно напугать. Но сейчас за его спиной Пэнси. И он внезапно выясняет, что страх — это не когда боишься умереть, а когда прикидываешь, что именно нужно сделать, чтобы вывести отсюда одного конкретного человека.       Он едва заметно смещается, закрывая её собой ещё чуть сильнее. В зале он не один такой — несколько мужчин уже делают тот же полушаг вперёд. Но план «просто уйти» сразу отправляется в разряд теоретических. Антиаппарационные барьеры — неотъемлемая часть подобных мероприятий.       В это время свечение распускается. Сфера дрожит и расходится десятками тонких лучей, которые расползаются по пространству. Каждый луч, дойдя до своей точки, сгущается и принимает форму слишком знакомых Тео лиц. Магглорождённые, погибшие на войне.       — Р.О.М… — выдыхает Пэнси, подтверждая его догадку.       Он замечает, как её взгляд замирает на одной конкретной проекции. Колин Криви.       В нескольких шагах от них застывает Гермиона. Она смотрит туда же, не моргая. Рука Драко на её плече сжимается сильнее, во второй он уже держит палочку.       Если это попытка вызвать чувство вины, то аудиторию подобрали профессионально.       Вокруг начинают звучать голоса: требования, возмущения, чьи-то истеричные просьбы вызвать Аврорат, немедленно снять барьеры, позвать кого-нибудь более компетентного.       Волшебники стягиваются к дверям. Первый, дёрнувший ручку, ожидаемо натыкается на запертый замок. И это, разумеется, рождает панику. Совершенно необоснованную: проекции уже исчезли, рассыпавшись искрами, и никого не задели.       Тео закатывает глаза и притягивает Пэнси ещё ближе.       — Коллективный разум умирает первым, — бормочет он скорее себе.       Авроры, явно не получившие инструкций на подобные случаи, пытаются успокоить толпу и остановить образовавшуюся у выхода давку. Получается плохо. Особенно когда один совсем юный не выдерживает и запускает первое заклинание. Вспышка разрезает полумрак, и толпа вскрикивает.       Следом за паникой приходит агрессия. Кто-то резко отталкивает соседа, тот отвечает, кого-то сбоку уже валят на пол. От цивилизованного общества остаётся только дорогая одежда и словарный запас.       Тео скользит взглядом по залу, не выпуская Пэнси. Пробегающий мимо человек задевает его плечом, протискиваясь вперёд, но он даже не реагирует, занятый поисками куда более важного.       Малфои.       Он надеется, что этим двоим хватило здравого смысла держаться в другой половине зала. Что ж, он их явно переоценил.       Толпа разрывает пространство, и в какой-то момент «главную пару Магической Британии» натурально разносит в разные стороны. Тео успевает выцепить взглядом светлую макушку. По пути, не меняя траектории и даже не ускоряясь, Драко лениво сносит заклинанием одного из особенно паникующих гостей. Тот оказался не в том месте, сделал шаг не в то время, закрыл обзор и поэтому перестал быть проблемой. Тео не удивлён.       Цель Драко — Гермиона в другом конце зала. Она пытается помочь Уизли с супругой выбраться из давки. И судя по тому, как у Снежинки дёргается челюсть — зрелище, которое Тео наблюдает крайне редко — Леди Малфой делает что-то глубоко неправильное.       К счастью, Драко успевает как раз в тот момент, когда обезумевший министерский старик направляет на Леди Малфой палочку, явно решив, что источник хаоса — она.       Драко резко притягивает её спиной к себе, и одновременно с выкриком аврора «Барьер снят!» Малфои растворяются в воздухе. Приоритет вполне ясен: жена, выживание, а всё остальное идёт нахуй. Тео даже не злится. А чего он, собственно, ожидал? Что Драко начнёт координировать эвакуацию? Поможет посторонним? Обеспокоится, не зацепило ли его любимого друга? В этом зале есть только один человек, которого Драко будет защищать.       И это не Тео.       Он провожает взглядом место, где секунду назад стояли Малфои, а затем сильнее сжимает руку Пэнси.       — Логично, — тихо говорит он. — Значит, и нам пора побыть логичными.       Его лучший друг забрал своё и исчез. Тео не видит причин вести себя благороднее. Он утаскивает Пэнси из этого хаоса следом.

***

      Малфой выдёргивает её из зала слишком резко. Белый мрамор исчезает из-под ног, и его место занимает знакомый паркет. Эхо голосов, вспышки и выкрики обрываются на полуслове, сменяясь тишиной главной гостиной.       Глубокий вдох даётся с большим трудом. Малфой сжимает её так, будто собирается сломать рёбра.       — Мне это крайне не понравилось, Грейнджер. Крайне.       Повернувшись в его руках, она не находит в его неподвижном лице и пустом взгляде совершенно ничего. Ни злости, ни страха, даже несмотря на то, как именно он прошипел эту фразу у её уха. Сердце бьётся слишком громко, и Гермиона не уверена — её это или его, но продолжает смотреть в попытке поймать хоть какую-то реакцию. Но её нет, и судя по стеклянному взгляду, это следствие окклюменции.       — Это было… он чуть…       Осознание обрушивается так внезапно, что не держи он её сейчас, она, вероятно, осела бы на пол. Но его руки только сильнее смыкаются вокруг неё.       — Да, — отвечает Малфой.       Близость и тепло, исходящие от человека, вызывающего в ней самый странный спектр реакций — от раздражения до того, чему она до сих пор не дала определения, — неожиданно успокаивают, но не длятся долго. Малфой медленно разжимает руки и отступает, направляясь к стеллажу.       Гермиона замечает, как подрагивают его пальцы и как через секунду он сжимает их в кулак. Малфой тянется к дверце, собираясь достать бутылку огневиски, но не успевает.       Звук у камина заставляет их одновременно вскинуть палочки и выкрикнуть:       — Депульсо!       Импульс выбрасывает из полутени незнакомого мужчину. Его тело с глухим ударом врезается в стену, сбивает одну из картин и сползает вниз, замирая на полу в неестественной позе. Гермиона застывает и на месте, и в самом моменте, хотя на всё произошедшее ушло не больше десяти секунд: рефлекс, заклинание, удар.       — Малфой… ты убил его? — она едва слышит собственный голос сквозь сбившееся дыхание и замечает неприятное чувство прилипшей к коже ткани платья.       — Моё заклинание было не единственным, Грейнджер.       — Может он… можешь… проверить?       Шумящий в ушах пульс заглушает его выдох и звук шагов по половицам. Малфой приседает рядом с телом, откидывает полы пиджака и прижимает два пальца к противоестественно повёрнутой шее неизвестного. Его кивок почти физически отдаётся в груди.       Только начавшее спадать напряжение возвращается резкой волной. Гермиона пытается разложить происходящее на понятные элементы, вытащить из хаотично сцепившихся мыслей хотя бы одну рациональную, но вместо этого обнаруживает лишь единственную предельно чёткую эмоцию.       Страх.       Она направляет палочку на собственного мужа быстрее, чем успевает это обдумать. К сожалению, Малфой делает то же самое, остановившись в метре от неё.       — Обливиэйт?       До этого у Малфоя не было ни одного настоящего рычага давления на неё. Взятки, проникновения, запрещённые антидоты — всё это давно стало обыденностью, мало кого интересующей. Но убийство — нет, и теперь любой из них может назвать виновным другого.       — Да. Подумала об этом, — на выдохе отвечает она, наблюдая, как дрожит её вытянутая рука.       Эмоции придут позже, сейчас остаётся только адреналин и необходимость обезопасить себя.       — И что потом? Оглушила бы меня и потащила его… — он коротко кивает в сторону тела у стены, не сводя с неё взгляда, — в наш сад? Одна?       — Я… я не знаю, — она поднимает кончик палочки ещё выше. Малфой не опускает свою.       Они так и стоят в собственной гостиной с направленными друг на друга палочками и обручальными кольцами, поблёскивающими на их левых руках. Мысль об иронии ситуации мелькает и тут же глохнет под накатывающими волнами старательно подавляемой паники.       — Это самозащита. Закон о частной собствен… — шепчет она. — Мы можем сообщить в…       — Нас отстранят от Совета на время судебных разбирательств. И это не вопрос месяца, Грейнджер.       За всё время их брака ей ещё ни разу не хотелось запустить в него заклинанием настолько сильно. Хотя бы затем, чтобы стереть это совершенно неуместное спокойное выражение с его лица и заставить замолчать. Потому что в его словах есть смысл. И этот смысл, вероятно, окончательно разрушит её понятие морали.       Их палочки опускаются одновременно.