Контраст миров.

Адреналин — это наркотик. Грязный, дешёвый, с тяжёлым металлическим привкусом на языке и похмельем, чреватой ломотой в каждой клетке наутро. Но на несколько коротких, огненных минут он позволял забыть всё. Абсолютно всё. Забыть горький, обжигающий привкус пережжённого кофе по утрам, который он пил не для бодрости, а по привычке — ритуал пробуждения в мире, где каждый день похож на предыдущий. Забыть холодный, отполированный тысячами прикосновений металл оружия в руке — тяжесть, которая когда-то означала долг. Забыть призрачное ощущение удостоверения в кармане грубой куртки, которого больше не существовало, но чей  вес всё ещё тянул вниз. Забыть пустые, остекленевшие глаза товарища, в которые он смотрел, понимая, что опоздал на секунду — всего на одну роковую секунду. Забыть ту самую пропасть, бездонную и молчаливую, что зияла между тем чистым, уверенным парнем, каким он был когда-то, и тем закалённым в боях, циничным осколком, в которого он превратился сейчас.  Адреналин стирал память, превращал его в чистое действие, в молниеносную реакцию, в животное, борющееся за жизнь. И в эти мгновения он был почти свободен. Лисицын стоял в самом центре ринга, слегка пружиня на носках, чувствуя под стопами липкую, пропитанную потом и чем-то ещё вязкую поверхность настила.  Весь мир сузился до квадрата, огороженного потёртыми, обмотанными изолентой канатами, которые отдавали  шероховатой прохладой при случайном касании. Не было ни вчера, ни завтра. Был только сейчас. Только этот освещённый прожекторами островок хаоса посреди всеобщего мрака. Воздух в подпольном клубе «Фантом» был спёртым, густым и вязким, как бульон.  Он пах потом — едким, мужским; кровью — медной и сладковатой; дешёвым антисептиком, которым пытались залить эту вонь, и затхлостью бетонных стен, впитавших годы отчаяния и азарта. Дышать здесь означало втягивать в себя самую суть этого места — грязную, животную, безысходную. Рёв толпы, жаждущей зрелища, сливался с оглушительным, примитивным рокотом из колонок в единый непрерывный животный гул.  Это был звук подпольного царства, звук голодной толпы, требующей денег и зрелищ. Его взгляд, обычно цепкий, аналитический, сканирующий пространство на предмет угроз и деталей, сейчас был арктически-холоден и пуст.  Зрачки, суженные от концентрации, даже не пытались вглядеться в искажённые гримасами лица у барьера. Он медленно поворачивал голову из стороны в сторону, шея напряжена, как трос, но это было не разглядывание, а сканирование слепой зоны.  Ничего не существовало, кроме квадрата канатов и того, кто стоял напротив, дыша тяжёло и хрипло. Это был его бой. Его личная война с самим собой, где противник был лишь олицетворением всех демонов, которых он пытался задавить в этом кровавом спорте. Противник рванул вперёд внезапным, неожиданно резким для его массы рывком. Секунда — и здоровенный детина с бычьей шеей, покрытой синеватыми татуировками, и мутным, не фокусирующимся взглядом, оказался рядом. Он был пьян — не от алкоголя, а от собственной агрессии, от ярости, что его, такого большого и страшного, заставили ждать. Его движение было грубым, мощным, лишённым изящества, но наполненным разрушительной силой. Кулак, сжатый в камень, понёсся по широкой дуге, нацеленный в висок. Мир словно замер в глазах Константина, это мгновение заледенело. В лице соперника, красном от напряжения и прилившей крови, смешалась гримаса, сотканная из множества негативных ощущений.  Гнев — напрвленный в сторону бесстрашного и хладнокровного соперника, совсем не превосходившего его в габаритах.  Страх поражения — позорного, быстрого, на глазах у всех. Физическая боль от предыдущих столкновений, уже накопившаяся в мышцах, заставляла левый глаз непроизвольно дергаться.  И адреналин — куда же без него, этот дешёвый допинг, затуманивающий разум и придающий ложное чувство всемогущества. Лисицын, глядя на это искажённое лицо, невольно вспомнил, что раньше мог видеть нечто подобное на работе.  Пальцы его правой руки непроизвольно сжались в кулак внутри перчатки.  Нет, не на этой работе.  Не в этом подпольном, вонючем, кровавом, но денежном болоте. Он видел это в том месте, где когда-то отдавал всего себя, где чувствовал странное, невозмутимое спокойствие, будучи по-настоящему собой. Там он знал, каким будет следующий день, и что он будет делать вечером. Там была определённость. И там же, в один миг, рухнуло всё, и он сломался, как перегруженная балка, с тихим, внутренним хрустом. Видение, как вспышка, промелькнуло и растворилось, смытое волной настоящего. Вернулся бой. Вернулась реальность — вонь, гул, липкий пот на спине. Время снова полетело. Противник был здесь, в двух шагах, занеся руку для удара.  С немым, сиплым криком, застрявшим за сжатыми, обнажёнными из-за съехавшей капы зубами, он поднял широкий кулак в перчатке, похожий на кувалду, метя аккурат между холодных глаз. В ту запретную зону, где правила этого грязного шоу уже не действовали, где били, чтобы продержаться на плаву еще неделю. Костя не стал уворачиваться. Не отпрыгнул с грацией матадора.  Резкий вдох через нос, гнилой воздух ворвался в грудную клетку. Он встретил удар, как древняя скала встречает штормовую волну — недвижно, уверенно, обречённо для нападающего.  Его стопа быстро сдвинулась на несколько сантиметров в сторону, приняв устойчивое, непоколебимое положение на скользком от пота паркете, вес тела мгновенно перераспределился.  Короткий, жёсткий, экономичный блок предплечьем — приём, отточенный не на ринге под взглядами тренеров, а в тёмных подворотнях и на пыльных пустырях, где дрались не ради денег или славы, а ради возможности увидеть завтрашний рассвет.  Предплечье встретило запястье противника с сухим, глухим стуком. А затем — молниеносное контрдействие. Не красивый, размашистый удар для публики, рассчитанный на одобрительный рёв.  А точный, безжалостный, почти механический апперкот, вложенный в него всем весом тела, всей сконцентрированной в одной точке яростью.  Константин на мгновение отстраняется назад, но его ноги остаются неподвижны. Корпус повернулся для сильного замаха. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение — ту самую точку, где сходятся нервные узлы и где рождается невыносимая, парализующая боль. Раздался глухой, тошнотворно-мягкий звук выходящего из лёгких воздуха. Не вскрик, а хриплый, влажный стон.  Детина захрипел, и его глаза, маленькие и мутные, буквально полезли на лоб от неожиданности и всепоглощающей агонии. Он не упал, он сложился пополам, как перочинный нож, руки инстинктивно обхватили живот, и он рухнул на мокрый от пота, воды и чего-то тёмного настил, издав при падении глухой, тяжёлый звук, будто мешок с песком. Лисицын быстро встряхнул руки, выпрямился и еще целое мгновение смотрел на соперника сверху вниз. Смотрел на его боль.  На собственную победу. Признаться, подобные момент ни разу не призвал в нем чувство радости. А в чём, собственно, радость, когда тебе приходится втаптывать в собственную кровь человека, который ничего тебе плохого не сделал? Подобные мероприятия в «Фантоме» далеко ушли от понятия «спорт.» Здесь получают деньги за грязь, за кровь, а не за навыки или восхищение зрителей. Секунда тишины. Две. В толпе вокруг ринга замерли, затаив дыхание, процессоры азарта, опьяненные дешевым пойлом, переваривали произошедшее. Большой, глубокий вдох наполнил лёгкие Кости протухшим воздухом «Фантома» до состояния лёгкой, щемящей под рёбрами боли.  Он расправил плечи, и будто кто-то вынул вату из ушей — окружающий мир ворвался обратно с оглушительной, давящей силой. Толпа взорвалась. Одни — в восторге, размахивая купюрами, которые они только что выиграли, толкая друг друга в экстазе. Другие — в ярости, швыряя на пол пластиковые стаканы с пивом, ведь их фаворит проиграл слишком быстро, слишком унизительно, не показав зрелища.  Звуки смешались в единую какофонию торжества, злобы и разочарования. Костя не слышал ни тех, ни других. Звук прошёл сквозь него, не задев, как сквозь призрак.  Он круто, почти резко развернулся на пятке и пошёл к своему углу широкими, чёткими шагами, срывая с рук окровавленные перчатки, развязывая шнуки зубами.  Его голубые глаза, холодные и пустые, как озёрный лёд в ноябре, скользнули по залу одним быстрым, оценивающим движением, не задерживаясь ни на одном лице, не ища одобрения или вызова. Работа сделана. Транзакция завершена. Он протянул тренеру-судье перчатки, и тот кивнул, как всегда сдержанно. ***** Раздевалка была больше похожа на подсобку в полуподвале. Здесь несло сыростью, ржавчиной и плесенью, смешанной с запахом старого табака.  Где-то с тихим, навязчивым постоянством кап-кап-кап отсчитывала секунды вода из протекающей трубы.  Её все никак не починят. А, если признаться, то у Лисицына часто возникало ощущение, что это место скоро просто развалится… Таковы люди из богатой тусовки. Гребут деньги лопатами, а позаботиться о собственном сидалище не могут. Костя, войдя в небольшое помещение, с силой клацнул по включателю, висящая у потолка — тусклая лампочка зажглась, отбрасывая яркие, дрожащие тени.  Он прошел к скамье, чувствуя, как тяжесть капель пота по всему телу с неприятным стуком сталкивается с линолеумом, покрытым слоем пыли.  Он стоял в центре этого убожества, полуголый, мускулы на спине и плечах играли под кожей, ощущая на ней холодный, липкий воздух. Хотелось бы ему поразмышлять на тему того, когда же здесь будет ремонт… Точнее — помечтать. Ведь ни одного окружающего человека вокруг не будет волновать последующая пневмония или подобные трудности у бойца. Только деньги. Слишком пафосно, но так правдиво для этого мира. Лисицын наклонился над раковиной — керамической, когда-то белой, но теперь покрытой сеткой желтых потёков и мелких трещин.  Его руки, костяшки которых всегда были сбиты и поцарапаны, нашли под раковиной небольшую пластиковую бутылку с тёплой, отстоявшейся водой.  Он даже не моргнул, прежде чем легко  открутить тугую крышку и, опрокинув голову, вылить всё ледяное (казавшееся таким после душного боя) содержимое себе на голову, на лицо, на шею. Вода, холодная как удар хлыста, обожгла разгорячённую кожу, смывая мелкие брызги чужой крови, прилипшие крупинки засокшего пота, всю эту осязаемую, мерзкую грязь боя.  Он резко зажмурился, на мгновение полностью замирая, затаив дыхание. В этом противном, гулком звуке льющейся в засорённый слив воды. В этом неприятном, пронизывающем до мурашек холоде, от которого вдоль всего позвоночника, от копчика до шеи, побежали мелкие, колкие мурашки. В этом странном, пустом чувстве опустошённости, которое накатывало всегда после, несмотря на победу.  Победа здесь не приносила радости. Она приносила лишь временное облегчение и тяжёлую, костную усталость, оседающую в суставах. Вдох - выдох, он хватал воздух ртом, остывая изнутри. Когда последние капли перестали стекать с тёмных волос на лицо, он медленно, будто с усилием, приоткрыл веки. Ресницы были тяжелыми от влаги. С них упало несколько крупных, прозрачных капель на скулы, словно слёзы, которых он никогда не позволил бы себе пролить. Глубокий выдох через нос, резкий, свистящий, как удар бича. Константин выпрямился, расправив плечи с ощутимым хрустом, чувствуя, как напряжённые, забитые мышцы спины и трапеции отзываются тупой, ноющей болью. Он долго смотрел на отражение в потрескавшемся, мутном, покрытом белёсыми разводами зеркале.  Лицо, знакомое до тошноты, до каждой черты. Прямой (но когда-то сломанный на службе) нос.  Хмурые, тёмные, почти сросшиеся на переносице брови, большую часть времени сведённые в привычную складку недоверия.  Короткая щетина, оттенявшая твёрдый, решительный, словно высеченный из гранита овал подбородка.  И шрамы. Едва заметные белые линии на смугловатой, загорелой коже — пунктирная история боев, падений и порезов, которую никто здесь не мог прочитать. И не стоило бы. Каждый шрам был памятником уцелевшей плоти. И надгробием для части души. Глубокий, шумный, с присвистом вздох наполнил маленькое, душное помещение, смешавшись с запахами сырости и его собственного пота. Иногда, в такие тихие, откровенные минуты после боя, ему казалось, что тот парень — оперативник с боевыми наградами в закрытой коробке и ясными, чёткими принципами в голове, — остался где-то там, в другом измерении, за толстым, непроницаемым стеклом, и лишь наблюдает за этим спектаклем.  Остался только он — Лиса. Боец. Одиночка. Тень, которая умеет только драться, выживать и исчезать, не оставляя следов. Дверь со скрипом, похожим на стон, отворилась. Вошёл организатор — щеголеватый тип в костюме ярко-синего, почти электрического цвета, кричащем о дурном вкусе и болезненном желании выделиться. Его волосы были уложены гелем в беспорядочные, но явно продуманные пряди, от него пахло дорогим парфюмом с оттенком табака. — Молодец, кореш, — голос был сиплым, прожжённым сигаретами. Он, не глядя, сунул Константину в руку толстый, заклеенный скотчем конверт, похлопал его по голому, влажному плечу. — Быстро сработал. Народ в восторге, а букмекеры, я смотрю, сегодня в ярости! На следующей неделе будет жарче, обещают прислать какого-то типа из Турции. Говорят, монстр какой-то. Костя молча, не глядя на говорящего, отвернулся к единственной скамье, усеянной чужой одеждой. Он сел, положил конверт на колено и толстыми, ещё дрожащими от напряжения пальцами начал пересчитывать купюры, отгибая уголки, сверяя номиналы.  Деньги. Единственный понятный, честный язык этого места.  Слово «кореш», прозвучавшее от парниши так панибратски и так фамильярно, резануло слух, вызывая лёгкую, подкатывающую к горлу тошноту и спазм в скулах. Оно стирало границы, которых он так яростно, так отчаянно придерживался. Со всеми. — Не называй меня так, — произнёс Лисицын, не поднимая головы, тихо, почти без интонации, но так, что каждый звук в этой короткой фразе словно обрёл вес, плотность и острую, режущую кромку отточенного лезвия. В воздухе между ними, насыщенном запахом сырости, повисла секунда напряжённого, гнетущего молчания.  Улыбка на липком, потном лице организатора замерла, стала неестественной, застывшей маской.  Он попятился на шаг, споткнувшись о порог, пробормотал что-то невнятное, слюнявое вроде «ладно, как скажешь, не кипятись» и поспешно ретировался, захлопнув за собой дверь с таким видом, будто уходил от клетки с голодным хищником. Лисицын остался один. Звук капающей воды снова заполнил тишину, настойчивый и монотонный. Он закончил пересчёт, сунул деньги в конверт, затем резко, одним движением встал и начал одеваться. **** Через полчаса он уже мчался на своём «Харлее» по ночной, почти пустынной трассе, окаймляющей спящий город огненным ожерельем из фонарей. Это был совсем другой мир — мир скорости, свободы и чистого, неразбавленного ощущения жизни. Ветер, яростный и непрестанный, бил в лицо, забирался под незастёгнутый воротник кожаной куртки, трепал ткань на груди, выдувая из лёгких спёртый, отравленный воздух «Фантома», смывая с кожи невидимую, но ощутимую плёнку той грязи и унижения.  Скорость зашкаливала, стрелка тахометра неумолимо ползла в красную зону, вибрация через руль отдавалась в костяшках пальцев, сливаясь с ритмом сердца.  Рёв мотора, низкий, басистый, животный, заполнял всё существо, заглушая внутренние диалоги, навязчивые мысли, призраков прошлого, вытесняя всё, кроме момента «здесь и сейчас».  Он сбросил скорость на пустынной зоне, только ради того, чтобы поддать газу снова. Это был единственный звук, который имел значение. Единственная настоящая терапия, которую он признавал. Рычание железного коня под ним, чуткая дрожь руля в ладонях, полное, почти мистическое слияние с дорогой в одном безумном порыве — вот оно. Ощущение свободы, пусть и мимолётной, пусть и иллюзорной, но такой осязаемой, такой настоящей, что перехватывало дух.  Именно ради этих минут чистого, неконтролируемого движения, ради этого побега от самого себя он был готов спускаться в ту подпольную грязь, в тот ад ринга. Он не ехал — он пролетал, рассекая темноту узким лучом фары, и каждый поворот руля, каждое смещение центра тяжести в наклоне, каждый перенос ноги на подножку был частью бессловесного, идеального диалога между человеком и машиной, диалога, в котором не было места словам, только чистое, мгновенное чувство и реакция. Прямо за большим, поблёкшим от времени и непогоды синим указателем, он резко, но плавно перенёс вес тела, заставив мотоцикл послушно свернуть на ухабистую проселочную дорогу, ведущую вглубь неброского подмосковного леса.  Через несколько минут впереди, в просвете между деревьями, показалось невзрачное двухэтажное здание из жёлтого, выцветшего кирпича — детский дом «Надежда». Название на кривой вывеске, казалось горькой, но упрямой шуткой. Он плавно затормозил, заглушил двигатель. Внезапно наступившая тишина после рёва мотора и ветра была почти оглушительной, давила на уши.  Сняв шлем, он провёл крупной ладонью по волосам, взъерошивая их, чувствуя, как его обычно суровое, собранное, как пружина, лицо непроизвольно и почти против его воли смягчается, мышцы вокруг рта и глаз расслабляются, появляется какая-то усталая, невысказанная, глубоко запрятанная нежность. Здесь, на этом пятачке, он был другим. Здесь он позволял себе быть другим, ненадолго снимая маску «Лисы». Из-за металлической двери здания, со скрипом открывшейся, вышла, поправляя на ходу очки, пожилая женщина в белом, но грязноватого оттенка, халате.  Валентина Матвеевна.  Её лицо было изборожденно глубокими, как овраги, морщинами. — Костенька, — её голос был тёплым и хриплым, как потрескавшееся от времени, но ещё крепкое дерево. В нём звучала бесконечная усталость и такая же бесконечная, тихая доброта. — Я же просила, не нужно так часто. Себя не жалеешь. — Здравствуйте, — он кивнул коротко, избегая её прямого, всё понимающего взгляда, и протянул ей тот самый конверт, уже немного помятый в кармане. — Вот… На лекарства. Или на фрукты. Как Сашка? Её глаза, позади толстых стекол, на мгновение затуманились, стали влажными, но она тут же, резко моргнув, взяла себя в руки, с силой сжала губы. — Держится, родной. Держится из последних сил. Врачи говорят, шансы есть. Спасибо тебе, большое, огромное спасибо. Если бы не ты… — она потупила взгляд, быстро, почти по-воровски, оглянувшись, сунула конверт в глубокий карман халата, будто боялась, что эти деньги могут исчезнуть, рассыпаться, как мираж. — Пустяки, — отрезал он резко, почти грубо, обрывая начинающийся поток благодарностей, который всегда причинял ему почти физическую боль.  Он не выносил этого.  Не выносил этих взглядов, полных признательности и надежды, потому что они заставляли чувствовать себя уязвимым, обнажали ту самую мягкую, незащищённую часть души, которую он так тщательно прятал под броней цинизма и силы. — Передавайте всем привет. Он не заходил внутрь. Не мог. Вид этих детей — не избалованных, не капризных, а с не по-детски взрослыми, слишком понимающими, иногда пустыми, а иногда невероятно живыми глазами — разбивал что-то внутри него на мелкие, острые осколки, которые потом долго кололи изнутри. Он помогал деньгами. Анонимно, изредка, будто случайно. Потому что это была простая, понятная, чистая, безэмоциональная транзакция: его кровь и пот, его падения в грязь — за их маленькие, хрупкие надежды на выздоровление, на нормальную еду, на игрушку. Его собственное, тихое, никем не замеченное и не признанное искупление. ***** Обратная дорога в город пролетела в размытом потоке встречных огней фар и тяжёлых, обрывочных мыслей. Его квартира на окраине, в типовой панельной девятиэтажке, встречала его стерильной, почти болезненной чистотой и гробовой, давящей тишиной. Голые стены, выкрашенные в безликий бежевый цвет. Простой чёрный диван без подушек. Тренажёр в углу, рядом с ним — пара гантель, стоящая на полу ровно.  Полка с книгами — не художественными, а по тактике, истории войн, психологии выживания, устройству оружия. Ничего лишнего. Ни одной фотографии, безделушки, цветка, намёка на личную жизнь, на прошлое или привязанности. Ничего, что могло бы рассказать о хозяине что-либо, кроме того, что он — аскет, солдат-одиночка и призрак. Он стоял под почти кипятком в душе, закрыв глаза, запрокинув голову так, что вода била прямо в лицо, пытаясь смыть с себя не только физическую грязь и запах боя, но и ощущение той двойной, разорванной жизни, которой он жил.  Деньги за бой, пересчитанные, лежали ровной стопкой на кухонном столе. Часть — на отдельной карте для родителей, которые жили далеко в маленьком городке и думали, что их сын работает в солидной частной охране, «по контракту». Часть — в конверт для знакомого механика на запчасти для «Харлея», его единственной настоящей роскоши и слабости. Часть — уже мысленно была в следующем, чистом конверте для «Надежды». Всё просто. Всё чётко. Алгоритм. Как инструкция по разминированию — одно неверное движение, одна лишняя эмоция, и всё взорвётся. Он уже разогревал на сковороде остатки вчерашних макарон, механически помешивая их деревянной лопаткой, когда зазвонил телефон, лежавший на столе. Вибрация заставила прибор подпрыгнуть. На экране — «Шустов». Игорь. Единственный человек из его «прошлой», настоящей жизни, кто не отвернулся, не испугался, не начал читать морали. Тот, кто своими руками, не обращая внимания на сопротивление, вытащил его тогда из самой глубокой, тёмной ямы отчаяния, саморазрушения и водки, когда казалось, что выхода нет и не будет. Теперь Игорь «отсиживал» своё законное, заработанное место в серьёзной, уважаемой структуре, но тот мост, хрупкий и ржавый, между ними не рухнул. Он висел, и по нему иногда ходили. — Лис, — голос Игоря в трубке был деловым, привычно-сдержанным, но с неизменной лёгкой, почти неощутимой иронией где-то на заднем плане, в интонациях. — Не отвлекаю от высокого? — Как раз пасту «Карбонара» готовлю, — с сарказмом, которого он почти никому не позволял, кроме Игоря, ответил Костя, помешивая макароны, придерживая телефон между ухом и плечом. — Слушаю тебя внимательно. — Дело есть одно. Когда будешь свободен? Нужно встретиться. — Ты же знаешь, я не разбрасываюсь временем, — парировал Лисицын, снимая сковороду с огня и ставя её на соседнюю холодную конфорку. — Говори сейчас. Если будет интересно — продолжу разговор. — Ладно, не кипятись… Есть предложение по работе. Не совсем по твоему текущему… профилю, скажем так. Но деньги серьёзные и чистые… Охрана. «Охрана… Игорь, ты серьезно?» Костя фыркнул, отодвинувшись от плиты и прислоняясь спиной к холодной поверхности холодильника. Мужчина удобно перехватывает трубку, поднеся ее к уху. — Охрана? Банкиров? Олигархов? Депутатов? Спасибо, покорно отказываюсь. Неохота быть живой, говорящей мебелью в костюме. — Послушай сначала, не перебивай. Деньги чистые, контракт легальный, и никаких рисков… — в конце фразы, на слове «рисков», сквозило что-то неуловимое, тихое, заминка, маленькое «может быть», которое Лисицын уловил сразу, как охотничья собака — слабый запах. Он задумчиво огоянулся на кухне, накрыл сковороду крышкой, чтобы сохранить тепло, и отошёл к окну, чуть раздвинув тяжёлую, тёмную, не пропускающую свет штору пальцами.  Типичный двор-колодец, пустынный в этот поздний час, освещённый лишь одним уличным фонарём, вокруг которого кружились насекомые. — Объект? — спросил он коротко, всматриваясь в знакомую темноту, машинально проверяя, не стоит ли в тени чья-то чужая машина. — Актриса. Константин усмехнулся, коротко и беззвучно, лишь уголок рта дёрнулся вверх, и задвинул шторку обратно резким движением, будто отрезая себя от внешнего мира. — Ну уж нет. Спасибо. Ещё мне ноги мажорке целовать не хватало. Выслушивать капризы на каждом шагу по типу «Не хочу домой, хочу на вечеринку!», потерянную помаду оттенка «утренняя роса» и какие же все вокруг идиоты. Нет уж, Игорь. Это перебор даже для наших дружеских отношений. — По-моему ты драматизируешь, — парировал Игорь, и в его обычно ровном голосе послышалась лёгкая, но заметная защитная нотка, будто он заступался. Разговор на мгновение повис в воздухе, зайдя в тупик. Тишина в трубке была густой, неловкой. И Лисицын, дабы заполнить гулкую, давящую пустоту своего одиночества, решил продолжить эту малоинтересную, как ему казалось, тему. Из спортивного, аналитического любопытства. Не более. Чтобы понять, куда клонит друг. — Давай так. Чтоб время зря не терять. Я задам три вопроса. Чисто технических. И в зависимости от ответа решу. — Я весь во внимании. Костя вздохнул, прислонившись затылком к прохладной, древнсной поверхности шкафа около плиты. — Возраст объекта? — Двадцать пять. «Нет, — тут же, автоматически пронеслось в голове. — Господи, нет!».  Молодые, с деньгами, славой и, как правило, с непомерными амбициями — это ещё хуже возрастных циников. У них крышу сносит напрочь, они искренне считают себя пупом земли, центром вселенной, а окружающих — статистами. Но, тем не менее, Лисицын со вздохом продолжает. — Сильно медийная, популярная личность?  — Ты телевизор вообще когда-нибудь смотришь? Или только каналы для мужичков за пятьдеся?— в голосе Игоря послышалось лёгкое, сдержанное раздражение. И вместе с этой фразой Костя невольно обернулся назад, к дверному проёму, откуда действительно доносилось слабое, фоновое, нудное звучание какой-то ночной передачи. — Если бы ты почаще, хоть краем глаза, зависал на «Светской хронике» или в соцсетях, то её имя и лицо видел бы чаще, чем своё отражение в зеркале. Каждый второй заголовок, каждый третий рекламный ролик сейчас пестрит её улыбкой. Номинантка на «Нику», между прочим. Ещё и до жути популярная. Лисицын снова обратился к ужину, включая электрический чайник одним резким, привычным щелчком. Комната наполнилась нарастающим шипением. Но это не отвлекло его от вопроса популярности. Теперь представить себе эту работу в деталях оказалось в разы противнее, почти физически неприятно. С популярностью звезды, популярным, доступным для всех глаз и объективов становилось и её ближайшее окружение — стилисты, агенты, охрана.  А охрана — первая, самая заметная ступень от актрисы к зрителю, к папарацци, ко всем этим «жёлтым» страницам и блогам. А светить своим лицом, своей биографией (даже выдуманной) на всех площадках, быть на мушке у камер Константину не хотелось категорически. Он ценил свою анонимность, свою тень, как последний, неприкосновенный бастион, как воздух. — Ладно, последнее. Покушения были? Реальные угрозы, нападения? Или это просто паранойя богатенькой девочки на почве звёздной болезни? — По материалам, которые она предоставила, и по нашей предварительной проверке, единственной проблемой являются редкие, но регулярные анонимные письма с угрозами расправы. Без конкретики, шаблонные. Не более того. Никаких активных действий против неё не зафиксировано. Костя вскинул брови, открывая крышку сковороды. Пар от горячих макарон тут же клубами разнесся над плитой, затуманив воздух и запотевшее стекло окна. — И что, у неё, у этой звезды, не хватает связей, чтобы через своих «друзей» вычислить, кто это сидит и строчит? Или денег на толкового частного сыщика, который за неделю бы всё раскопал? — Костя, а ты как думаешь, зачем она пришла именно в ФЭС, а не в частное агентство? — голос Игоря стал вдруг серьёзным, плоским, без намёка на обычную иронию. — Ну, а в чём тогда моё дело, если это всего лишь письма? Предложите ей пару хороших агенств, или отдельных ребят, пусть наберет себе штаб. Лисицын с осторожностью накалывает макароны на вилку, и, быстро дунув на горячую еду, забрасывает ужин к себе в рот. — Были уже у неё свои ребята. Бывший начальник её охраны, мой, кстати, хороший знакомый, во время законного отпуска на горнолыжке в Альпах неудачно упал, сложный перелом голени. Надолго выбыл. В штате оставались два телохранителя и водитель. Одного телохранителя, нашли три дня назад в его же квартире — передознулся какой-то дрянью. Работа ему теперь не светит в принципе, если вообще выкарабкается. Второго громилу, бывшего спецназовца, крепкого как бык, обнаружили вчера вечером в канаве у старой дороги в Подмосковье без сознания, в состоянии комы. Его отпинали так, словно хотели не просто покалечить, а сделать фарш. Врачи говорят, что на поправку, если очнётся, уйдёт минимум месяца четыре. Подозрительным не находишь всю эту цепочку? Тишина в трубке стала густой, тяжёлой, значимой. Лисицын перестал жевать, замер с вилкой в воздухе. Он медленно положил столовый прибор на край тарелки, и звук фарфора о фарфор прозвенел слишком громко в тишине кухни. — Нахожу, — согласился он наконец, голос стал низким, собранным, профессиональным. — А водитель? Он в строю? — А что водитель? Его задача — молча отвезти её из точки А в точку Б по навигатору. Он даже в доме ни разу не был, сидит в машине, слушает радио. Проверили — чист. — Обыск был? У телохранителей, у водителя, на рабочем месте, дома? — А состав преступления? Его тоже нет, и постановления тоже соответственно. Все эти «случайности» можно назвать естественными. — Ладно с обыском. А знакомых актрисы тоже не опрашивали?  — Опросили, толку то что. Да и открытых недоброжелателей, по словам самой Соколовой и её окружения, вроде бы нет. Юля человек-то, в общем-то, хороший, не конфликтный, не заносчивая… — Игорь быстро запнулся и умолк. Рука Лисицына, потянувшаяся к чайнику, так вовремя щелкнувшему, замерла на полпути.  В голове, будто шестерёнки в сложном, точном механизме, зазвенели и завертелись мысли, анализируя, сопоставляя. Они с громким, почти осязаемым стуком ударялись о виски, и на секунду сложились в причудливый, тревожный, неполный пазл. – Слушай, Игорь. – Мм? — в трубке прозвучало настороженно. – Ты же ведь мне не просто так позвонил. Не в качестве «хорошего, денежного предложения». – С чего ты взял? — голос друга стал натянуто-безразличным. – Дай угадаю. Эта девчонка пришла не в твою контору «за помощью», а лично к тебе.  В трубке послышалось короткое, задумчивое, тяжёлое молчание, прерываемое лишь ровным гудением связи. — И как же ты догадался, Шерлок? — наконец произнёс Игорь, и в его голосе снова проскользнула знакомая, спасительная ирония, но на сей раз — вымученная, уставшая. — Элементарно. Ты не рекомендуешь меня людям, которым не доверяешь на сто процентов. А доверяешь ты, по моим многолетним наблюдениям, только мне, своим проверенным коллегам по прошлой работе и парочке старых, ещё институтских друзей, с которыми пил портвейн на лестнице. Стой, погоди… — мысль озарила его, как вспышка магния, чётко и ярко. — Она что, тоже с Юридического? Неплохо для актрисы конечно. Спустя секунду в трубке раздался обречённый, глубокий, шумный вздох, будто Игорь сдался. — Браво, товарищ временно безработный. Попал в десятку. Она была младше меня на три курса. — Уменя есть работа, — парировал Лисицын, доедая уже остывающий ужин прямо с посудины, стоя у плиты, плечом придерживая телефон. — Просто об этом никому, и уж тем более твоей мажорке, знать не стоит. — Она не мажорка, — быстро, почти горячо, с какой-то обидой возразил Игорь, и это было так не похоже на обычно невозмутимого Шустова. — Ого. Ты её так защищаешь. Интересно... А Ленка в курсе этой твоей… Помощи бывшей знакомой? — Костя позволил себе ехидную, почти злую ухмылку, которую друг не видел, но наверняка почувствовал по тону. — Ой, да пошёл ты, Лис, — буркнул Игорь, но в его голосе послышалась лёгкая, смущённая растерянность, и он явно покраснел на том конце провода. Константин усмехнулся, коротко и сухо, выпрямился во весь рост и потянулся, чувствуя, как с хрустом расходятся позвонки после долгого дня. Усталость склонила мужчину к короткому зевку. — Ладно, Игорёк, не дуйся, не обижайся. А своей подружке-звезде передай, что у Константина Лисицына уже есть постоянная, хорошооплачиваемая работа. И график, к сожалению, очень плотный. Не до звёзд. До связи. Он большим пальцем нажал на красную  кнопку, сбросив трубку, не дожидаясь возражений, уговоров или новых аргументов. Мужчина остался стоять на кухне, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов, погружённый в плотную, тяжёлую задумчивость о «высоком», как он это с сарказмом назвал. Он не смотрел сериалы, не читал светскую хронику, не интересовался миром богемы, премьер, красных дорожек и закулисных интриг. Его эизнь была далёка от этого напыщенного блеска, от глянца фотосессий и фальшивых, вымученных улыбок для камер. Этот мир был для него синонимом слабости, развращённости деньгами, славой и абсолютной, пустой суетой. Так и виделся сюрреалистичный, почти кошмарный момент: он, в неудобном, жёстком, как панцирь, чёрном смокинге, давящем на плечи и подмышки, стоит, уставившись в одну точку, с грудой её бесчисленных, шуршащих дорогих пакетов из модных бутиков, пока она томно, с видом знатока щупает очередное платье за пятьсот тысяч. По спине, несмотря на тепло на кухне от невыключенной плиты, пробежали холодные, противные мурашки.  Мысль о том, чтобы стать тенью, безликим слугой, живым щитом для какой-то избалованной столичной куклы, вызывала у него почти физическое отвращение, тошноту. И унижение. Однако он, против воли, мысленно попытался представить себе эту самую Юлию Соколову, основываясь на собственных стереотипах.  Наверняка худая, как щепка, с диетическим, измождённым лицом, нервная, вечно ноющая и капризная особа с силиконовой грудью, пустым, ничего не выражающим, кроме самовлюблённости, взглядом и вечной, болезненной озабоченностью своим маникюром, причёской и количеством лайков в инстаграме, а не реальными, человеческими проблемами. Нет уж, спасибо. У него и своих внутренних демонов, реальных проблем и теней прошлого хватает с избытком. С такими ядовитыми мыслями он отправился в зал и тяжёлым движением упал на диван, будто подкошенный.  Включил телевизор пультом, не глядя, и уставившлся в мелькающие, бессмысленные картинки. Снова погрузившись в состояние лёгкого транса, отрешённости, внутреннего вакуума. Может, это была накопившаяся усталость после боя, адреналиновый откат, а может, просто накопившееся за день напряжение, но прямо во время бессмысленного просмотра какой-то комедии он почувствовал, как мозг постепенно, мягко отключает все процессы. Мысли тают, погружая его в тёплый, тягучий сон. Из динамиков телевизора, сквозь нарастающую дремоту, прорвался последний обрывок фразы диктора перед рекламной паузой: «…После короткого перерыва: «Новая эра актёрского мастерства»! Эксклюзивный обзор всех номинантов на премию «Золотой орёл» и «Ника» этого года! И главная интрига — станет ли триумфатором молодая, но уже невероятно популярная…» Голос телеведущего заглушил оглушительный писк рекламы. Глаза слипались, веки стали свинцовыми. Последней обрывчатой мыслью, мелькнувшей в угасающем, спутанном сознании, было: «Чёртова «Светская хроника»… ***** Проснулся он в пять утра, как всегда, за минуту до того, как должен был прозвенеть противный, резкий будильник на старом, потрёпанном мобильнике.  Однако неудобная, скрюченная поза на диване забила мышцы шеи и спины одеревеневшей, тупой болью, поэтому подъём оказался тяжёлым, мучительным, с чувством глубокой разбитости, будто его всю ночь молотили.  Он с усилием оторвал голову от подлокотника, сел, проведя руками по лицу, растирая скулы, пытаясь прогнать остатки сна. Вдох — выдох, быстро ероша волосы, мужчина поднялся. Короткая, но резкая, почти болезненная разминка — наклоны, скручивания, махи руками, пока суставы не начали похрустывать.  Перерыв на утренний (ужасный) черный кофе. И сигарету — это уже стало входить в привычку, стоило бы снова бросить… Следом последовала интенсивная, почти изнурительная, на грани возможного, тренировка с гантелями до седьмого пота, пока мышцы не загорелись знакомым, очищающим огнём, а в ушах не застучала кровь густым, ровным пульсом. Стянув мокрую майку через голову, Константин уронил ее на пол в ванной, и та приземлилась на плитку с неприятным шлепком.  Присев на край холодной, белой стиральной машины, Лисицын глубоко, со стоном выдохнул, опустив голову, и резко дёрнул ручку, включая воду. Та побежала из душа быстрой, шумной, бурлящей струёй, медленно, но верно загоняя мужчину в тяжёлые, безрадостные раздумья своим гипнотизирующим звуком. Сегодняшнее интенсивное, почти жестокое к себе утро — с потягивающимися мышцами и одышкой — была лишь попыткой забыть загнать поглубже, в самый дальний, тёмный угол подсознания, раздражение и досаду от вчерашнего разговора с Игорем.  Раздражение от самой мысли о том гламурном, пустом, фальшивом мире, где люди, никогда не знавшие настоящей боли, потерь, крови и грязи, решали судьбы друг друга за бокалами дорогого шампанского в шикарных лофтах.  Их жизнь, был уверен Лисицын, строилась лишь на деньгах, связях, вечном соревновании — у кого яхта больше, у кого любовник моложе или известнее, у кого заголовок в таблоиде ярче и скандальнее… Мир шелухи. Мир блестящей, ядовитой мишуры. Мир, который он презирал каждой фиброй своей души. К семи утра, уже после холодного душа и второй за день чашки чёрного, крепкого как смола кофе, (уже немного лучше, но все еще вкус ужасен.) Константин натягивал свои «рабочие» одежды: простые серые хлопковые штаны, свободные, не сковывающие движений; темную, без единого опознавательного знака или логотипа ветровку с капюшоном; потрёпанные, но удобные, с хорошей амортизацией кроссовки… Помнится, они перепали ему от Игоря на прошлый день рождения. А в целом, одежда-невидимка, одежда-призрак. В ней можно раствориться в любой толпе, на любой улице, она не стесняет резких движений, не привлекает внимания ни цветом, ни покроем. Недорогая, практичная, без малейшего намёка на понты или индивидуальность. Его униформа выживальщика в городских джунглях. Он решил съездить в автосервис к знакомому механику, Алексею, посмотреть на обещанные, давно заказанные запчасти для «Харлея.» Мысли все еще плотно забились на подкорке сознания, и нужно было отвлечься. Заняться чем-то реальным, осязаемым, что можно пощупать руками, оценить взглядом, починить, улучшить. Конкретика, металл, масло — против эфемерного, воздушного мира звёзд, сплетен и съёмок. На календаре в телефоне сверкнуло —  14-ое марта.   Он выехал на загородное шоссе, наслаждаясь утренней прохладой, ещё не вытесненной обеденным теплом (зима в этом году выдалась аномальной), и тем полным, абсолютным, почти интимным чувством контроля и единения, которое давал ему мотоцикл.  Дорога была почти пустынна в это время, наверняка в выходные здесь было бы больше народу, лишь изредка мелькали одинокие фуры, да легковушки спешили в город.  И именно тогда, на одном из прямых, залитых уже ярким, почти палящим солнцем участков, он увидел её. На обочине, рядом с ярко-жёлтым, кричаще-невротичным кабриолетом — дорогим, бесполезным в наших реалиях, с низкой посадкой и явно привлекающим к себе всё внимание, как маяк, — стояла женщина.  Она отчаянно, с детской, бессильной яростью пинала спущенное переднее колесо своей машины, а потом, в приступе бессилия, вздохнула и присела на корточки, обхватив голову руками, спрятав лицо в коленях. Это был жест полной беспомощности и сдержанной, кипящей внутри ярости одновременно. Костя, издалека заметив это пятно, притормозил, остановившись метров за десять, заглушив двигатель. Но вдруг замер.  Сначала он подумал просто проехать мимо, ведь у него есть и свои дела, его рука уже даже потянулась к ручке газа.  Проблемы богатеньких кисочек на их игрушечных, непрактичных тачках его не волновали. Их жизнь, их жалкие слёзы, их поломки были ему глубоко безразличны, даже вызывали брезгливость. Он обхватил ладонью ключ в замке зажигания. Крепко сжал его, но не завел мотор. Но что-то в её позе, в этом отчаянном сжатии всего тела в комок, в этой маленькой, сгорбленной фигурке, заставило его замедлиться, а потом и вовсе, вынуть ключи, поставив мотоцикл на подножку.  Возможно, сработал старый, почти атрофировавшийся, но не до конца убитый рефлекс — помочь тому, кто слабее, кто в беде и явно не справляется.  Человеческий рефлекс, который он давно считал похороненным под многометровыми слоями цинизма, горечи и разочарования в людях.  Он снял шлем, повесил его на зеркало, провёл рукой по волосам и направился к ней, его тень, длинная, широкая и чёткая в утреннем солнце, упала на нагретый асфальт прямо перед её ногами. Девушка немного приподняла глаза, вздрагивая. Она резко, будто её ударили током, выпрямилась, отбросив со лба прядь выбившихся из-за ушей светлых, отливающим рыжеватым оттенком волос. И он её увидел вблизи. Молочная, почти фарфоровая, но живая.  кожа, усыпанная практически невидимой россыпью золотистых веснушек на переносице и скулах.  Глаза — огромные, широко распахнутые от испуга, досады и усталости, цвета молодой весенней листвы или морской волны где-то на мелководье.  Она была абсолютно без макияжа, в простых, поношенных в районе колен джинсах и широкой, мятой, слишком большой для неё футболке с каким-то полустёршимся принтом. И выглядела… обычной. Маленькой. Хрупкой.  Но тем не менее, красивой, как внутренне отметил сам Костя, хоть и не успел обдумать эту мысль до конца. Она была совершенно не похожей на какую-нибудь зазнавшуюся, напыщенную звезду, или представительницу светских львиц.  И от этого её ярость, её беспомощность казались не капризом избалованного ребёнка, а чем-то настоящим, человеческим, отчаянным. Костя пропустил мысль о том, что наверняка он ошибся. Ошибся насчет этой обычной девушки. — Всё нормально? — спросил он, остановившись в двух шагах, и его собственный голос прозвучал непривычно низко, немного хрипло от неиспользования по утрам и вчерашнего напряжения. Она выдохнула, и её плечи бессильно опустились, словно из них вынули стержень. — Да какое там нормально! — выпалила она, и в её звонком, чистом, но сейчас сорванном голосе звенели не истеричные, а искренние, жгучие, сдерживаемые нотки раздражения и паники. — У меня через полчаса важнейшая встреча, а машина взяла и… и сдохла посреди этой богом забытой трассы! А телефон механика, как назло, недоступен. Он окинул беглым, оценивающим, профессиональным взглядом машину — низкую, агрессивную, бесполезную с проколотым колесом, потом снова перевёл взгляд на неё, медленно, сверху вниз.  Жёлтая Lamborghini.  Ценник на такую игрушку зашкаливал даже на вторичке. Наверняка слишком дорого для обычной девушки… Первый червь сомнения зашевелился в душе. После его глаза, привыкшие замечать мельчайшие детали, скользнули по её одежде.  Маленький, но узнаваемый логотип «Prada» на футболке — возможно, подделка или подарок...На ногах — не каблуки, а потрёпанные, но качественные кроссовки «Nike Air». Дорого.  Стильно, но без вычурности, даже с некоторой небрежностью. Будто в шкафу такого добра полно… И только сейчас, медленно, как холодная вода растекается по спине, начало доходить. Дорогая, пафосная машина. Брендовая, хоть и casual, одежда, надета явно для себя, а не для показухи.  И… что-то неуловимо, назойливо знакомое в её лице, в разрезе этих огромных глаз. Где-то он её уже видел…  Не в жизни, конечно. На билборде, мельком, когда ехал по городу? В рекламе по ТВ, пока переключал каналы в поисках новостей?… Его мозг, отточенный годами аналитической работы, начал лихорадочно работать, сопоставлять детали: возраст, описание Игоря, медийность… — Проколотое колесо — это ещё не конец света, особенно на такой… машине, — произнёс он, всё ещё пытаясь поймать ускользающую мысль, голос был ровным, без эмоций. — Должна быть запаска. Инструменты? В багажнике посмотрели? — Если бы в этой машине была бы запаска, я бы уже давно все сделала! — она развела руками в широком, беспомощном жесте, и её тонкие, почти хрупкие запястья выглядели беззащитными. — А багажник у этой машины ничтожно мал для еще одного колеса на такой случай! И вообще… Не могли бы вы просто закончить допрос и помочь? Хотя бы посмотреть, можно ли что-то сделать? Я потом, конечно, заплачу… И вот тогда оно случилось. Щелчок. Всё встало на свои места с тихим, но отчётливым звуком в голове. Он вспомнил. Вспомнил имя, которое слышал вчера сквозь сон, в последние секунды перед отключением, в рекламной заставке. Юлия Соколова. Актриса. Номинантка. Та, о ком трубят все заголовки.  Константин понял всё с кристальной, ледяной ясностью. Та самая, охранять которую ему вчера с таким жаром предлагал Игорь. Ну точно она! На вид — лет двадцать пять, как и говорил Шустов. Явно при деньгах, и, судя по всему, без своей свиты, телохранителей и водителя. Совершенно одна, растерянная и злая, на пустынной дороге. Ирония судьбы ударила его с такой нелепой, грубой силой, что на мгновение перехватило дыхание.  Она пощелкала пальцами в воздухе перед его лицом. — Так Вы сможете помочь? — интересуется она, и эти бездонные болотистые глаза принимают немного грустный оттенок. Его лицо, и без того суровое, не склонное к улыбкам, стало каменным, непроницаемым, маской из гранита. Всё недавнее раздражение, вся накопленная, выстраданная ненависть к этому миру мишуры, фальши и показухи вернулась, сконцентрировавшись в одну горячую, ядовитую точку — в эту девушку перед ним. Это была она. Та самая «шелуха». Живое, дышащее олицетворение всего, что он презирал и от чего бежал. Он усмехнулся. Ехидная, обидная, ледяная усмешка, которую он редко позволял себе, приподняла лишь один уголок его рта, но глаза остались мёртвыми. — Помочь? — переспросил он, и его голос стал низким, плоским, как лезвие тупого ножа, специально отточенного, чтобы резать больно, но неглубоко. — Помочь звезде, которая и шагу ступить не может без своей свиты личных ассистентов, визажистов и… охранников? Вызывайте эвакуатор. Или звоните следующему из вашего списка личных рабов, они наверняка ждут Ваших денег. Он видел, как её лицо изменилось.  Сначала — шок, будто её физически ударили по щеке. Щёки, и без того розовые от волнения и утреннего солнца, покрылись ярким, алым румянцем. Испуг и проблеск надежды, мелькнувший в её глазах при его подходе, сменились полным, абсолютным, оглушительным недоумением. А затем — чистой, неподдельной, благородной яростью.  Её глаза, эти изумруды, вспыхнули таким сухим, холодным огнём, что на секунду ему показалось, будто они буквально светятся изнутри, отражая солнце. — Знаете что? — её голос дрожал, но не от обидных слов в собственный адрес, а от сконцентрированного, холодного, острого как бритва, гнева.  Каждое слово било точно в цель, отчеканено и брошено ему в лицо.  — Идите вы к чёрту со своей «помощью». Я и сама прекрасно справлюсь! Он развернулся к ней спиной, сделав это одним резким, отрывистым движением, будто отряхиваясь от чего-то липкого. Грязного… Не сказав больше ни слова, и не оглянувшись, он вернулся к мотоциклу, натянул шлем и, резким, яростным движением дёрнул стартер, завёл мотоцикл и с первым же рыком рванул с места, оставив её одну на пустынной, прогретой солнцем дороге рядом с её бесполезным, ярким символом ненавистного ему мира. Он мчался против нарастающего ветра, с силой сжимая ручки газа и руля, пытаясь заглушить внутри себя странное, колющее, неприятное чувство, поднимающееся из глубины.  Он был прав! Она — испорченная, избалованная стерва, которая даже в безвыходной ситуации ведёт себя как королева, ожидающая, что все вокруг будут падать к ней под ноги.  Он поступил абсолютно правильно!.. Пусть варится в собственном соку, звонит своим менеджерам, платит бешеные деньги за эвакуатор. Его это не касается. Но почему же тогда образ её глаз — сначала испуганных и потерянных, как у загнанного зверька, а потом полных такого живого, настоящего, неигрового огня и достоинства — не выходил у него из головы, преследовал, как навязчивая мелодия, от которой нельзя избавиться?  Почему её фраза «Я и сама прекрасно справлюсь!», брошенная ему вслед, отдавалась внутри каким-то странным, щемящим, до боли знакомым эхом?  Она не дерзила. Не закатывала истерику. Не плакала, не умоляла… Она злилась. Была сильной. Гордой. Упрямой. Как… как он сам в её годы, до того как всё сломалось. До того, как сломался он сам. ***** Вечером, ложась спать в своей аскетичной, почти монашеской спальне, где единственным звуком было тиканье настенных часов, он ворочался, не находя покоя, сбрасывал одеяло, потом натягивал обратно. В голове, непрошено, назойливо, как заевшая пластинка, всплывало её лицо. Не лицо с глянцевого билборда, улыбающееся и безупречное, а настоящее, живое, человеческое — без грима, искажённое досадой, с веснушками на вздёрнутом носу и огнём в широко распахнутых глазах.  Он злился на себя за эту навязчивую мысль, за эту слабость, за то, что позволил этому образу зацепиться. «Забей, — сурово, почти вслух, приказал он себе в темноте, уставившись в потолок, где проплывали отсветы уличных фонарей. — Она просто хорошая актриса, раз уж так вжилась в роль обиженной невинности. Умеет играть любые эмоции, продавать их. Это её профессия».  Он перевернулся на другой бок, с силой закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти привычные, успокаивающие образы: пульсирующий квадрат ринга под лучами прожекторов, рёв мотора в ушах, вибрацию руля в ладонях, что угодно, лишь бы вытеснить это лицо.  Она — случайная, мимолётная проблема из чужой, параллельной, ненавистной вселенной. Его мир был здесь. В тишине его квартиры, в рёве «Харлея», в строгих, чётких, как чертёж, рамках его собственных, выстраданных правил. Всё остальное — шелуха. Фальшь. Декорации. Он заснул под утро с твёрдым, почти железным, решением начисто выбросить этот случай из головы, как выкидывают ненужный, испачканный мусор. Но глубоко внутри, в том самом потаённом, тёмном месте, которое он тщательно скрывал ото всех, даже от самого себя, шевельнулся крошечный, назойливый червь сомнения. Сомнения в том, что он всё правильно рассчитал, всё правильно понял. Может, там, за блеском фар, была не просто кукла. А что, если Игорь, его друг, не самый сентиментальный человек, был прав, защищая её? Этот червь был мал, но точил изнутри тихо и упорно.