Глава 6

Миранда сидела на берегу пруда, поджав босые ноги под подол льняного платья, и собирала мелкие цветочки. Они росли здесь, у самой воды, — крошечные, бледно-голубые, с тонкими, как паутина, лепестками. Пальцы девочки, чумазые, с обкусанными ногтями, осторожно отщипывали стебельки, складывали в пучок, перевязывали травинкой. Получался маленький букетик — недолговечный, жалкий, но свой. Лепестки уже через час облетят, но сейчас, в это мгновение, они радовали глаз и пахли — сладко, приторно, как мёд с горчинкой. Солнце светило вовсю. Не то чтобы жарко — скорее ласково, по-летнему, когда тепло ещё не обжигает, но уже чувствуется сквозь одежду, проникает под кожу, заставляет жмуриться и улыбаться без причины. Птицы — мелкие, серые, с рыжими грудками — заливались на ветках старых ив, чьи длинные ветви свисали до самой воды, касаясь её кончиками, как пальцы утопленниц. Белки — рыжие, пушистые, с кисточками на ушах — носились по стволам, перепрыгивали с ветки на ветку, ссорились из-за прошлогодних шишек, стрекотали. Кролики с зайцами — Миранда так и не научилась их различать с первого взгляда — скакали по поляне, то замирая столбиками, прислушиваясь, то срываясь с места и исчезая в высокой траве. Все жили своим ритмом. Не спрашивали разрешения. Не оглядывались на других. Просто — жили. Миранда оторвала ещё один цветок, поднесла к носу, вдохнула. Сладко. И чуть-чуть горько. Как всё в этом мире, который она начинала понемногу узнавать. Вода в пруду была тёмной, почти чёрной — не от грязи, от глубины. Кувшинки плавали на поверхности, раскрыв широкие, восковые лепестки, и стрекозы, синие, с прозрачными крыльями, садились на них, как на посадочные площадки, отдыхали, снова взлетали, кружили. Пруд молчал. Дышал. Ждал. А потом вода пошла кругами. Сначала мелкими, едва заметными — как будто кто-то под водой шевельнул пальцем. Потом — крупнее, шире, они расходились от центра к берегам, заставляя кувшинки качаться, а стрекоз — срываться с мест и улетать прочь. Из воды показались кончики рогов. Чёрных, блестящих, с едва заметными поперечными бороздками — как у старого, битого жизнью барана, только больше, массивнее, страшнее. Рога поднимались медленно, торжественно, как будто сам пруд рождал нечто древнее и могучее. За рогами показалась морда. Чёрная, гладкая, с крупной, чуть приплюснутой чешуёй, которая переливалась в солнечных лучах, как полированный обсидиан. Глаза — золотые, вертикальные, с узкими, как щёлочки, зрачками — открылись не сразу: сначала моргнули плёнкой, потом веками, потом снова плёнкой, привыкая к свету. Ноздри раздувались, втягивая воздух, и Миранда услышала, как он пахнет — мокрой землёй, тиной и чем-то древним, подземным, чем пахнут пещеры, куда никогда не заглядывает солнце. Вода капала с морды — крупными, тяжёлыми каплями, — растекалась по чешуе, собиралась в бороздках, срывалась, падала обратно в пруд, поднимая крошечные фонтанчики брызг. Несколько капель попало в глаза дракону — он зажмурился, помотал головой из стороны в сторону, и брызги разлетелись во все стороны, окропив лицо Миранды холодной, чуть солоноватой водой.       — Ха-ха-ха! — рассмеялась девочка, отряхиваясь, как промокший воробей. — Игдраил, вода же холодная! В голосе её не было страха. Было удивление, радость, та особая, детская лёгкость, когда любая неожиданность — повод для смеха.       — Для людей она может быть и холодная, — ответил дракон, и голос его — низкий, вибрирующий, с лёгким шипением на согласных — прозвучал из воды, как из глубокого колодца. — Но для меня — никакая. Миранда перестала смеяться, склонила голову набок, разглядывая дракона. Тот выбрался из воды ещё на пару дюймов — показалась шея, мощная, покрытая более мелкой чешуёй, с тёмными, почти чёрными прожилками, похожими на трещины в старой керамике.       — Как это? — спросила она, начиная копошиться в мешке — холщовом, заношенном, перевязанном грубой верёвкой.       — У многих драконов по природе нет чувств к жару и холоду, — объяснил Игдраил. — Ну, или к чему-то одному. Есть драконы, которые живут в лаве и не чувствуют жара, а замёрзнут насмерть при сильном снегопаде. Есть те, кто обитает в ледяных пещерах и не знает, что такое холод, но от одной такой погоде, как сейчас могут слабеть.       — И ты один из таких? — спросила Миранда, доставая из мешка кусок мяса — тёмный, жилистый, завёрнутый в промасленную тряпицу.       — Не совсем, — ответил дракон, следя за её руками жёлтыми, вертикальными глазами. — Холод и жару я могу чувствовать, но в зависимости от того, насколько это опасно для меня. Вот вода в пруду для меня нормальна. А если бы это была кипящая смола — я бы уже рассыпался в прах.       — Вот как, — протянула Миранда и протянула мясо дракону. Игдраил приблизился — бесшумно, как тень, разрезая воду грудью, — и аккуратно, почти нежно, взял мясо с её ладони. Губы его — тёмные, с мелкими, частыми зубками, которые не помещались во рту, — сомкнулись на куске, и Миранда успела заметить, как блеснул язык, как дёрнулись ноздри, втягивая запах, как чешуя на морде чуть заметно пошла рябью — от удовольствия или от голода.       — А плавать или копать землю ты хорошо можешь? — спросила она, вытирая мокрые пальцы о подол.       — Ничего из этого, — ответил Игдраил, проглатывая мясо — одним движением, без жевания, как удав. — Я не отношусь ни к водным видам, ни к земным. Я больше дракон для полётов. Мой вид отличается от тех, кто может против ветра ставить.       — Это значит — ты никакой не дракон? — вырвалось у Миранды прежде, чем она успела подумать. Игдраил замер. Его глаза — золотые, вертикальные — сузились, зрачки стали тоньше, острее. Чешуя на морде вздыбилась — не сильно, но заметно, как шерсть у разозлённой собаки. Из ноздрей вырвались две тонкие струйки дыма — синего, едкого, пахнущего озоном.       — За языком следи, — сказал он, и голос его, обычно низкий и спокойный, стал жёстким, как сталь, — с явной обидой, которая не пряталась, не маскировалась, била прямо в лицо. Миранда прикусила губу, опустила глаза.       — Такого вида, как мой, мало оставалось в Бездне, — продолжил дракон, вылезая из пруда. Вода стекала с его тела водопадом — с шеи, с груди, с брюха, с лап, которые упирались в берег, оставляя глубокие, когтистые следы на мокрой глине. — А сейчас и подавно. Он встряхнулся — как собака после купания, только масштаб был иным. Тысячи брызг взлетели в воздух, сверкнули на солнце, упали на траву, на цветы, на саму Миранду, которая успела прикрыться мешком.       — Я не хотела сказать что-то дурное в твой адрес, — тихо сказала она, вытирая лицо рукавом.       — Ты — ребёнок, — ответил Игдраил, и в голосе его уже не было злости — только глухая, тягучая усталость. — И мало что понимаешь.       — Эй! — Миранда вскинула голову, скрестила руки на груди, надула губы. — Я не ребёнок! Игдраил посмотрел на неё — сверху вниз, с высоты своего роста, с высоты своего возраста, с высоты всего, что он видел и пережил. И рассмеялся. Низко, раскатисто, с присвистом, отчего где-то в лесу вспорхнули птицы, а белки, забыв про шишки, умчались на верхние ветки.       — Ха-ха-ха! — прогрохотал он. — А дуешься как ребёнок! Миранда хотела возразить — но не нашла слов. Надулась ещё больше, отвернулась, принялась собирать рассыпавшиеся цветы, которые, казалось, завяли от одного только драконьего смеха.       — А если честно, — сказала она, не глядя на него, — какой ты вид? Игдраил перестал смеяться. Помолчал. Посмотрел на небо — чистое, голубое, бесконечное. Потом перевёл взгляд на девочку — маленькую, чумазую, упрямую.       — Громовой дракон, — сказал он наконец. — Я могу сливаться с тёмными тучами. Моё пламя — синего цвета. Само по себе оно не столь горячее на первый взгляд, но опасно для всех живых существ. Я могу впитать в себя удар молнии и извергнуть обратно. Для меня самого молнии не опасны, а вот синее пламя — смертельно. Для любого.       — То есть ты — дракон-ладор, — произнесла Миранда, смакуя слово. Игдраил склонил голову.       — Чего-чего?       — В древних рунах «лад» означает «гроза», — пояснила девочка, поднимаясь на ноги и отряхивая платье. — А «ор» — окончание. Получается — дракон грозы.       — Ох, не ломай ты язык, — поморщился Игдраил. — И говори нормально.       — В смысле — не ломай? — возмутилась Миранда. — Игдраил — это «знания». А знания — сила!       — Что-то ваши знания силу не дают, — проворчал дракон, поворачиваясь к лесу. — Только усугубляют. Бери мешок и пошли. Провожу тебя до ближайшей дороги. Миранда подхватила мешок — тот самый, холщовый, с завязками, — вскочила на ноги и побежала за драконом, который уже шагал к деревьям, раздвигая кусты могучим телом, как ледокол — льды.       — Почему сразу усугубляют? — не унималась она, догоняя его. Пришлось бежать почти вприпрыжку — шаг у дракона был длинным, широким, несоразмерным её коротким ногам. — Они, наоборот, помогают! Если бы не знания, люди до сих пор в пещерах жили и животных палками били.       — Скажи это жителям, что остались в Бездне, — ответил Игдраил, не оборачиваясь. — Столько знаний в каждом Доме — свитки, книги, артефакты, — а толко от них нет. Всё забывается. Или искажается. Или обрастает новым, ненужным, опасным. Миранда замолчала. Она не была в Бездне — никогда. Слышала о ней только в рассказах, да и те были обрывочными, путанными. Но в голосе дракона было столько горечи, что спорить не хотелось.       — Тогда почему ты сам не берёшься за спасение потомства? — спросила она. Игдраил замер. Так резко, что Миранда налетела на его заднюю лапу, уткнулась носом в холодную, чешуйчатую поверхность, отскочила, потирая ушибленный нос. Дракон медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на неё. Глаза его — золотые, вертикальные — расширились, зрачки стали круглыми, почти человеческими.       — Что? — спросил она.       — Ты хотя бы представляешь, откуда берутся яйца?       — Знаю, — отрезала девочка — Но я не про это. Я про тех, что с тобой в пещере лежат.       — А про них ты откуда знаешь? — голос Игдраила дрогнул.       — Пока тебя не было, — сказала она, собравшись с духом, — я посмотрела твоё пристанище. И нашла. Она замолчала, ожидая реакции. Игдраил молчал. Только дым из ноздрей пошёл гуще — синий, едкий, с запахом озона и горящей серы.       — Так почему ты не… — начала было Миранда.       — Не смей, — прервал её дракон. Голос его сорвался на рык — низкий, горловой, от которого задрожала земля под ногами, а где-то в лесу испуганно залаяла лиса. — Не смей больше поднимать эту тему. И говорить про них. Никогда. Он развернулся и пошёл вперёд — быстрее, чем раньше, почти бегом, ломая кусты, срывая ветки, оставляя за собой глубокие, широкие следы. Миранда осталась стоять на месте, прижимая мешок к груди, и смотрела ему вслед. В глазах её защипало. От дыма. Или от чего-то ещё. Она не знала, что сказала не так. Не знала, почему он так разозлился. Не знала, что такое — терять тех, кто лежит в пещере, и знать, что ты не можешь их спасти. Но она знала одно: она спросит снова. Когда-нибудь. Когда он будет готов. Или когда она сама будет готова услышать ответ. А пока — она подхватила мешок, отряхнула колени и побежала догонять дракона, кото рый уже скрылся в лесу, и только треск веток указывал, куда идти. Просыпаться на кровати. На настоящей, наконец, кровати — с матрасом, набитым не прошлогодней соломой, а упругим конским волосом, с подушкой, пахнущей лавандой, и тяжёлым шерстяным одеялом, которое не сбивается в комок после первого же поворота. Неслышны звуки толпы, проходящие сквозь тонкую ткань палатки. Вместо них — камень. Глухой, прохладный, накапливающий в себе многовековую тяжесть Акварии. Каменные стены приглушают крики, съедают топот, пережёвывают звон металла, который доносится откуда-то с улиц. Но вот лучи солнца никто не отменял. Хоть шторы, хоть палатка — всё равно в глаза попадают. Золотистые, настырные, они пробиваются сквозь неплотно задёрнутый полог на окне, падают на пол широкой дорожкой, забираются на кровать, на подушку, прямо на лицо. Владымир повернулся в другую сторону, подальше от солнца, уткнулся носом в прохладную ткань… но сон уже отступил. Где-то на грани сознания зашумели звуки — неясные, далёкие, но живые. Кто-то кричал. Кто-то бежал. Где-то звякнул металл. Он открыл глаза. Комната была незнакомой — просторная, с высоким потолком, на котором кто-то когда-то вывел фреску с морскими чудовищами и кораблями. Мебель — тяжёлая, тёмная, с резными ножками, — стояла вдоль стен, как притихшие звери. В углу тускло поблёскивал медный умывальник. А на той стороне кровати, где не было света, сидела Мориэнта и молча одевалась. Рубаха — тонкая, серая, из дорогого полотна — уже покрыла плечи. Её волосы, собранную прическу из многочисленных кос вчера, теперь были стянуты в тугой узел на затылке. Ни одного лишнего движения. Только пальцы, ловко застёгивающие пуговицы, — один щелчок, второй, третий. Владымир наблюдал за ними заворожённо: они двигались с той же точной, экономной грацией, с какой она вчера натягивала тетиву.       — Это ничего не меняет, — сказала Мориэнта, не оборачиваясь. Но Владымир заметил, как дёрнулся кончик её уха — длинного, чуть заострённого. Уши кхазадки не врали: она знала, что он проснулся. Знала с той самой секунды, как его дыхание сбилось. Сначала он не осознал. Потом воспоминания нахлынули — рваные, сбивчивые, скомканные, как простыни после долгой ночи. Владымир поднял брови и издал задумчивое:       — Хм. И не собирался, — ответил он, поворачиваясь к стене. Он убрал одеяло — тяжелое, тёплое, пахнущее деревом и чем-то сладковатым, — сел, оглядел пол. Штаны валялись у ножки кровати, перекрученные, будто их снимали в спешке. Он дотянулся, натянул — грубая ткань приятно царапнула кожу, возвращая в реальность.       — Для мужчины стесняшка… неплох, — подбирала слово Мориэнта, вставая с кровати. Она была уже полностью одета: рубаха, жилет из мягкой кожи, штаны, заправленные в сапоги (один из которых она уже надела; второй ждал у её ноги). Только босые ступни оставались непокрытыми — бледные, с длинными пальцами, они выглядели почти неуместно на фоне её суровой, военной сборки.       — Или ты неплохо притворяешься, — добавила она, вдевая ногу во второй сапог. Владымир нашёл свою рубаху — мятую, с засохшим пятном крови на рукаве — накинул, не застёгивая. Мечи стояли у изголовья, прислонённые к стене. Владымир взял их, проверяя привычным движением — ножны не скрипнули, оружие не заело.       — Если тебя это порадует или опечалит, — сказал он, затягивая пояс, — ты — первая, кто был у меня… кроме человеческих женщин. Мориэнта замолчала. Тишина затянулась на несколько ударов сердца. Владымир натягивал сапоги — кожа ещё хранила тепло вчерашнего дня, хотя снаружи, должно быть, уже рассвело. Шнуровка не поддавалась с первого раза; пальцы слушались плохо. Мориэнта нашла второй сапог, надела без единой проблемы, застегнула жилет — кожа щёлкнула, сев по фигуре.       — Тогда это многое объясняет, — сказала она наконец. Её голос был ровным, спокойным, почти безразличным — но в этом безразличии чувствовалось напряжение, как в тетиве перед выстрелом.       — Но, как я сказала… то, что было ночью, ничего не меняет.       — А я и не настаиваю, — отчеканил Владымир. Он встал, одетый и собранный. Мориэнта была готова уже давно — стояла у двери, положив ладонь на медную ручку, и могла уйти в любую секунду. В любую другую комнату. В любую другую жизнь. Он понятия не имел, где они находятся.       — Комната для гостей, — ответила Мориэнта, догадавшись по тому, как он осматривал покои. Старые фрески на потолке, тяжёлая мебель, высокие окна с толстыми стёклами — да, это был не жилой дом. Что-то вроде гостевого крыла при ратуше. Или при дворце.       — А ты не… Снаружи — за дверью, где-то внизу, — раздался шум. Крики. Топот. И — отчётливо — звон металла о металл.       — …похоже, жители Акварии решились на тёмные поступки, — с весёлой, почти злой усмешкой закончил Владымир. В его голосе проснулось что-то хищное. — Что ж, начинаем учить их, как себя вести с новыми хозяевами. Мориэнта только улыбнулась. Коротко. Одними губами. И открыла дверь. Шум ударил в лицо — плотный, горячий, пропитанный криками, матом, звоном оружия. В коридоре, на лестнице, внизу — везде — мелькали тени. Кто-то бежал. Кто-то падал. Кто-то кричал:       — За Акварию! Бей предателей! Владымир вышел в коридор первым — без щита, с одним мечом, даже не вынутым из ножен. Мориэнта — за ним, но чуть сзади, и он краем глаза заметил, как её рука легла на лук, висевший за спиной.       — Какое гостеприимство, — бросил Владымир, глядя на троих мужчин с ножами и обломками досок, выскочивших из-за угла.       — Не жалуйся, — ответила Мориэнта, и её стрела уже легла на тетиву. — Мы сами напросились. Уши Олюквы дёргались от слышных просьб. Мухи. Три жирные, зелёные мухи кружили под потолком — нет, не кружили, они говорили. Их тонкие, надоедливые голоса врезались в сон, как буравчики:       — Просыпайся! Просыпайся! Нападают! От последнего слова Олюква распахнула глаза. Резко, рывком — так, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Кто нападает? Что происходит? Где её оружие? Она попыталась вскочить — и не смогла. Железная хватка. Правильнее — мужская рука, тяжёлая, тёплая, лежала поперёк её талии, прижимая к чужому телу. Олюква опустила взгляд: широкая ладонь, сильные пальцы, чуть заметная синеватая вена на запястье. Каэл'тур. Только сейчас она заметила, что по другую сторону его груди лежит Юмара. Морская дева спала на боку, прижавшись щекой к его плечу, и её дыхание было спокойным, ровным. Волосы разметались по подушке — чёрные, длинные, влажные, будто их только что мыли. И — Олюква сглотнула — на Юмаре не было ночнушки. Ничего вообще. И на себе Олюква тоже… ничего не чувствовала. Только прохладную, чуть влажную простыню, тепло мужского тела с одной стороны и пустоту с другой.       — Мама… — прошептала она с таким неверием и отчаянием, что голос дрогнул. Осознание пришло не сразу — медленно, как вода, просачивающаяся в трюм. Вчера. Пир. Алкоголь — тот самый, крепкий, сладковатый, от которого кружится голова и исчезает страх. И его слова: «Вы станете моими женщинами». Она вспомнила слова одной боргунши — старой, морщинистой, с руками в шрамах — сказанные между первой и второй кружкой пива:       — Алкоголь пьянит. Да так, что желания просыпаются. Ох, знала бы ты, девочка… Но это было не так. Не только алкоголь. Олюква чувствовала внутри себя что-то чужое — не боль, не тяжесть, а странную, тягучую пульсацию, словно в её крови поселилось второе сердце, которое билось в чужом ритме.       — Олюква… Голос Каэл'тура — низкий, чуть хриплый со сна — прозвучал у самого уха. Хватка ослабла, и Олюква привстала на локтях, опираясь о его грудь. Её волосы упали вперёд, закрывая лицо, но она не поправляла — не было сил. Она посмотрела туда, куда был устремлён его взгляд. На простыню. На её собственную грудь. На… Олюква быстро вернулась в лежачее положение, натянув одеяло до подбородка. Юмара проснулась от шороха — от того, как Олюква дёрнулась, как скрипнули пружины матраса. Её глаза — синие, глубокие, как море на рассвете — распахнулись, сфокусировались на лице Олюквы, потом на лице Каэл'тура, потом опустились вниз, туда, где одеяло сбилось, открывая их обнажённые тела. Она медленно приподняла край одеяла. Заглянула внутрь — раз, второй. И резко опустила.       — Смотри не продуй, — сказал Каэл'тур с той самой лучезарной улыбкой, которая могла означать всё что угодно — от нежности до насмешки. — А то замерзнет — и как мне вас радовать? Юмара села так же резко, как и Олюква. Ладонь прижала ко рту, глаза — огромные, полные непонимания, удивления, неверия.       — Юмара?.. — Олюква инстинктивно переместилась через тело Каэл'тура к морской деве, забыв, что они обе голые. Матрас прогнулся под её весом. Простыни сбились. Она оказалась рядом с Юмарой, и в тот же миг ощутила, как её собственная ладонь легла на живот — ниже пупка — там, где пульсировала та самая чужая, тягучая сила. Юмара схватилась за живот. Скривилась. Из её груди вырвался сдавленный, болезненный стон.       — Мда… — Каэл'тур приподнялся, опираясь на локти, и его глаза — сейчас они были не золотыми, а спокойными, карими, почти человеческими — скользнули по девушкам, по их ладоням на животах, по побелевшим лицам. — Разница видов всегда будет оставлять отпечатки. Но не бойтесь, дамы мои. Он сел, откинув одеяло в сторону, и обнял их — обеих сразу, широко, по-хозяйски, прижимая к себе. Тепло его тела разлилось по плечам, по спине, по бокам. Олюква почувствовала, как перестала дрожать. Юмара выдохнула — с облегчением, с болью, с чем-то ещё.       — Вы точно не беременны, — сказал Каэл'тур, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который объясняет прописные истины. — Но вот теперь точно узаконили себя перед природой. Вы теперь — дамы абиссара.       — А это… — Юмара запнулась, перевела дыхание. — Аргх… Всегда так больно?       — Это скорее не боль, а плетение, — ответил Каэл'тур и поцеловал её в макушку. Губы задержались на волосах на мгновение — простое, почти невесомое движение, от которого Юмара зажмурилась. — И оно сейчас пройдёт. Он повернулся, поцеловал Олюкву — в висок, в край уха, от которого дёрнулась каждая жилка.       — Просто ваш организм меняется. На всякий случай. Если мы вдруг захотим ребёнка.       — А дети абиссаров, — он помедлил, подбирая слово, — очень не… контролируемы. Он встал с кровати — голый, спокойный, уверенный — и подошёл к окну, отодвинул штору. Свет, серый, утренний, холодный, залил комнату, высветил его широкие плечи, шрамы на спине (старые, белые, одни поверх других), сильную шею, ровную линию позвоночника.       — Хотя нет, — поправил он себя, оборачиваясь. — Не так. Он задумался — нахмурился, скрестил руки на груди. Девушки наблюдали за ним, забыв прикрыться. Боль действительно уходила — не сразу, но с каждым вдохом слабее, отступая, как морской прилив.       — У детей абиссаров есть… особенность, — наконец сказал он. — Чтобы женщина вынесла дитя, нужно не только за собой и ребенком ухаживать, но и подготовить тело к магии отца. Иначе ребёнок убьёт мать изнутри. И чтобы этого не произошло, мы с вами провели ночь… и пообнимались. Моя магия спелась с вашей. И сейчас это сплетение готовит вас к тому, чтобы потом не было осложнений. Можно сказать, подготовка.       — То есть когда мы будем беременны… — начала Олюква, всё ещё прижимая ладонь к животу. Дыхание восстанавливалось, но на лбу выступила испарина, прилипла к вискам. — То, через что мы сейчас прошли, — это… малая подготовка?       — А сколько всего подготовок? — спросила Юмара, садясь ровнее и кутаясь в одеяло.       — Ну, у каждого по-разному, — ответил Каэл'тур. Он отошёл от окна, подхватил с пола штаны (брошенные вчера, кажется, в спешке), натянул — кожаная ткань легла на ноги бесшумно, идеально. Ни одного лишнего движения.       — Но вы меня удивили, — добавил он, проводя ладонью по груди (и на груди, там, где секунду назад была голая кожа, проступила рубаха — чёрная, плотная, с высоким воротом). — У каждой из вас сильная аура силы. А это многое значит. Значит, где-то ещё шесть… или восемь раз — и вас больше это не будет беспокоить.       — Восемь?!       — Шесть?!       — Раз?!       — Примерно, — спокойно ответил Каэл'тур. Штаны уже были застёгнуты, рубаха затянута, и он потянулся за жилетом — таким же чёрным, с серебряными заклёпками на плечах. — Может, меньше. Точно не могу сказать. Но точно знаю: после такой подготовки всё будет хорошо.       — А у тебя есть дети, Каэл'тур? — спросила Юмара.       — Нет. — Он замер на мгновение, держа жилет в руках. — Не успел как-то. Да и желания не было их заводить. Он надел жилет. Пальцы пробежали по застёжкам — короткие, точные щелчки.       — Но от вас… буду не против. Девушки покраснели. Олюква — вся, до корней волос, до кончиков пальцев. Юмара — только щеками и шеей, но на её бледной коже румянец был заметен, как огонь на снегу.       — Ну чего вы, — Каэл'тур подошёл к кровати, сел на край, обнял их — снова обеих, — и голос его стал мягче, теплее. — Или вы не хотите? Нет, сейчас я на них не настаиваю. Но потом… можем.       — Нет, хочу, — тихо сказала Олюква.       — И я, — подтвердила Юмара.       — Ну и славно. Он поцеловал каждую в лоб — легко, почти по-отечески. От него пахло дымом, морем и ещё чем-то неуловимым — древним, глубоким, как подземные источники.       — А сейчас будьте здесь. А я пока с бунтовщиками разберусь.       — С кем?! — не поняла Юмара незнакомое слово. Но её удивило другое: щелчок пальцев — и одежда на Каэл'туре переменилась. Там, где секунду назад была простая рубаха и жилет, теперь появился тёмный, почти чёрный плащ, застёгнутый на серебряную цепь, и кожаные перчатки, вшитые в рукава. Всё — бесшумно, без вспышек, без дыма — просто так, как будто одежда всегда была на нём.       — Бунт подняли, — пояснил Каэл'тур, поправляя воротник. — Но этого можно было ожидать от жителей Акварии. Он указал пальцем на ширму в углу комнаты. Та задвигалась сама — створки разъехались в стороны, открывая взгляду большую, почти купель, бочку из тёмного дерева, окованную медью. Пар поднимался над водой. В воздухе запахло травами — мятой, ромашкой, чем-то горьковатым.       — Можете не торопиться сильно, — продолжил Каэл'тур. — Там надолго… Ну, или быстро. Потом меня ждут дела с теми, кого вчера первая жертва не разобралась. Юмара схватила его за рукав — пальцы вцепились в ткань, побелели на сгибах.       — Подожди, — сказала она. — Я бы хотела участвовать в этом. Каэл'тур замер. Олюква замерла рядом.       — Юмара… там будет…       — Я знаю, что там будет, — перебила морская дева. Её голос — обычно тихий, певучий — стал твёрдым, как сталь. Она отпустила рукав, села прямо, не прячась больше под одеялом. Грудь её вздымалась — не от страха, от решимости.       — Я могла стать их жертвой, — сказала она, глядя Каэл'туру в глаза. Синие глаза встретились с карими. — Но ты спас меня. И я хочу… увидеть, как они умрут. Олюква смотрела на Юмару, не в силах вымолвить ни слова. Сколько решительности было в её голосе. Сколько огня в глазах. Как она держала голову — прямо, гордо, как королева, которой предъявили корону. И это при том, что она оставалась голой — беззащитной, хрупкой, но несгибаемой, как скала. Каэл'тур изучал её долго. Молча. Потом улыбнулся. Не так, как раньше — не насмешливо, не лучезарно. А удовлетворённо. Как человек, который только что получил именно то, чего хотел.       — Не могу отказать тебе, — сказал он, и прозвучало это так, словно он исполнял желание. Он взял ладонь Юмары, поднёс к губам. Поцеловал — медленно, не отрывая глаз от её лица. И в тот же миг его глаза, ещё секунду назад карие, спокойные, стали янтарно-жёлтыми. Золотыми. Хищными. В них зажглись огни — не свечей, не факелов, а глубинного, древнего пламени, которое не греет — оно жжёт.       — Как начну — сразу сообщу, — сказал он, выпуская её руку. — А пока отдохните. Он поцеловал Олюкву — тоже в ладонь, тоже медленно, тоже не отрывая взгляда. И встал. Подошёл к двери. Открыл. Из коридора хлынул шум — ревущий, плотный, живой. Крики, звон металла, топот десятков ног. Кто-то орал матерно. Что-то тяжёлое упало, разбилось. Запахло гарью и кровью.       — Что вы там расшумелись с утра пораньше?! — крикнул Каэл'тур с азартом, почти с радостью. И вышел. Дверь закрылась. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой — такой, какая бывает после грозы, когда гром уже отгремел, а дождь ещё не начался. Девушки смотрели друг на друга. Молча. Потом — на дверь. Потом — на ширму, на пар над водой, на мятые простыни, на подушки, хранящие тепло трёх тел.       — Давай купаться? — тихо спросила Олюква.       — Давай, — так же тихо ответила Юмара. Они встали с кровати — голые, бледные, с красными полосами на бёдрах от сбитых простыней. Олюква, проходя мимо, заметила на белой ткани тёмное пятно — засохшее, бурое, на самом краю, там, где она лежала. Она улыбнулась. Остановилась на мгновение, прижала ладонь к груди — туда, где билось сердце — и пошла к воде, чувствуя, как с каждым шагом уходит последняя боль, как тепло разливается по животу, как внутри прорастает что-то новое, тёплое, живое. Они стали его женщинами. Не фигурально. Не по приказу. По праву. Шум боя доносился и сюда — в погреб с запасами бочек пива и эля. Тяжёлый, густой, он пробивался сквозь каменные стены приглушённым эхом, заставляя плясать пылинки в тусклом свете масляной лампы. Боргуны с краггами заснули тут же — прямо на бочках, на полу, прислонившись к стенам. Кто-то лежал, раскинув руки, кто-то свернулся калачиком, поджав колени к груди, кто-то — как тот здоровенный крагг, что занял собой целый угол — спал с открытым ртом, и храп его напоминал работу старой кузнечной мехи. Вместе с ними в погребе копошились сквернуны — мелкие твари, помесь крысы и ящерицы, с голыми хвостами и мутными, горящими зелёным глазами. Они выбирались из щелей, хватали объедки, разбросанные после вчерашнего пира, и тут же исчезали обратно, оставляя после себя запах сырости и разложения. Многие из ребят не то что встать — им и веки было тяжело открыть.       — Кто-нибудь… заройтесь… — пропыхтел боргун, лежащий на большой бочке на спине. — А то вам… Он выпустил из рук пустую кружку. Та, описав неловкую дугу, полетела прямо в лицо Владлине. В последний момент из-за угла бочки метнулся тонкий хвост — голый, мускулистый, с костяным наростом на конце. Он ударил кружку в полёте, меняя траекторию. Кружка дёрнулась, закувыркалась и с глухим стуком приложилась прямо в лоб краггу, дремавшему у стены.       — Ах ты ж… — выругался тот, хватаясь за ушибленное место. Но капли, оставшиеся в кружке, всё-таки долетели до Владлины — тёплые, с кислым запахом перебродившего сусла, они брызнули на её щёки, на губы, на подбородок. Она поморщилась. Отвратительное ощущение — липкое, чужое. Открыла глаза. Перед глазами — туман. Не тот, что бывает на рассвете над морем, а мутный, пульсирующий, с плавающими точками, которые не исчезали, сколько ни моргай. Голова раскалывалась — ровно посередине, как будто кто-то вбивал туда гвоздь. Живот мутило — не резко, а тягуче, тошнотворно. Всё тело ныло — от шеи до пяток, каждой мышцей, каждой косточкой.       — Чтоб вас, краггов… — прошептала она, приподнимаясь на локте. — Сколько я вчера… Рот наполнился слюной — густой, обильной. Владлина прижала ладонь ко рту, сдерживая позыв. Её тело не спрашивало разрешения — оно требовало опустошения. Ближайшее ведро — ржавое, с обломанным краем — стояло в углу, у стены. Владлина успела вовремя. Громорук просыпался медленно. Сначала — слух: шум сверху, крики, чьи-то шаги. Потом — обоняние: кислый запах пива, перегар, и где-то на фоне — резкий, сладковатый аромат вчерашней жареной рыбы. Потом — зрение: расплывчатые силуэты, масляная лампа в углу, и рядом — знакомая фигура в тёмном, которая изгибалась дугой над ведром, издавая звуки, от которых у самого Громорука засосало под ложечкой.       — Неужто и у полудраконов бывает похмелье? — спросил он, хрипло, с присвистом. Владлина, остановившись на мгновение, метнула в него взгляд — полный ненависти, боли и обещания страшной мести. Но новый позыв скрутил её, и она снова согнулась над ведром.       — Эх, хорошо… — Громорук потянулся, хрустнув шеей. — Не буду… Он замер. Над Владлиной, прямо на обруче той самой бочки, на которой спал боргун, сидела сквернуна. Крупная, размером с кошку, с редкой чёрной шерстью, свалявшейся колтунами. Её глаза — два маслянистых, зелёных огонька — смотрели на Громорука без страха, с каким-то тупым, звериным любопытством. Из пасти вываливался длинный раздвоенный язык, и слюна капала на дерево, оставляя тёмные, шипящие пятна. Громорук приподнял руку, чтобы смахнуть тварь — и в тот же миг сквернуна зашипела, оскалив два ряда мелких, острых зубов, и метнулась в щель между бочками, исчезнув в темноте.       — Что там? — пробормотала Владлина, вытирая губы тыльной стороной ладони. Она услышала шипение, но не увидела — только мелькнувшую тень на границе света.       — Ничего, — проворчал Громорук. — Северн.       — Сквернуна? — она поморщилась, попыталась встать — и села обратно. Ноги не слушались.       — Она самая. Наверху — за толщей камня, за деревянными перекрытиями, за слоем земли — снова раздался грохот. Много голосов. Женский крик. Звон металла.       — Что там происходит? — Владлина сглотнула, перебарывая новый приступ тошноты. — Буэ…       — Сиди здесь, — Громорук поднялся, пошатнулся, схватился за стену. — Я… Он замер, прислушиваясь к себе. Голова кружилась, но не так, как у Владлины. Просто — тяжесть. И странная, непривычная вялость в мышцах.       — Ха! — он усмехнулся, потряс головой, разгоняя туман. — А людишки молодцы. Подсыпали нам что-то в алкоголь. Только не рассчитали гранулы. Владлина подняла голову. Её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с мокрыми от слёз и слюны щеками — было страшным. И прекрасным одновременно.       — Так вот что это за… — она снова согнулась над ведром, выплюнула остатки желчи. — О, Бездна. Голова трещит.       — Похоже, это эффект подсыпки, — Громорук сделал несколько осторожных шагов, проверяя равновесие. Ноги слушались. Руки — легче обычного, но не дрожали. — А сквернуны появились из-за отравы в воде.       — Так они же сами яд… разве нет? — Владлина потёрла лицо — кожу саднило, будто её наждаком прошлись.       — А чтобы травить — им что нужно? — Громорук усмехнулся, подхватывая с пола свою секиру (он не помнил, когда её уронил, но лезвие, слава камням, было чистым). — Источник яда. Им нужен источник.       — Ты прав, — сказала Владлина, с трудом поднимаясь. Она прислонилась к стене, перевела дух. Голова всё ещё трещала, но тошнота отступила — временно, но достаточно, чтобы можно было двигаться. Она провела рукой по волосам — спутанные, сальные, с запахом дыма и пива. Потом — по поясу. Кинжалы на месте.       — Там, наверху, — сказала она, кивнув в сторону потолка, откуда всё ещё доносились крики, — наши?       — Или не наши, — ответил Громорук, перехватывая секиру поудобнее. — Узнаем. Они переглянулись.       — Бежим? — спросила Владлина.       — Шагаем, — поправил крагг. — Быстро. По-военному. Громорук шагал по коридору быстро, насколько позволяли ещё не до конца отпустившие его слабость и тяжесть в ногах. Звуки боя становились чётче — с каждым поворотом, с каждой пройденной аркой. Где-то впереди, этажом выше или ниже (каменные стены Акварии врали, бросали эхо, путали след), лязгало оружие, кричали люди, и раз за разом — короткий, резкий свист стрелы, выпущенной в упор. Коридоры гостевого крыла были узкими, с низкими сводами, выложенными тёмным, почти чёрным камнем, в котором масляные лампы отражались мутными, дрожащими бликами. Громорук шёл, пригибаясь — его макушка то и дело царапала потолок, осыпая на плечи мелкую каменную крошку. По пути он вспоминал вчерашний вечер. Кто-то пил. Кто-то — нет. Каэл'тур поднимал кубок за кубком, но Громорук теперь был почти уверен — абиссар лишь притворялся. Его глаза оставались ясными до самого конца. Мориэнта пила мало — кружку, вторую, и всё. Владымир — умеренно, но хмель его взял своё, потому что он, Громорук, своими глазами видел, как тот ушёл из зала под руку с эльдаркой. А те, кто сегодня утром поднял бунт — те, видимо, вчера не пили вовсе. Или пили, но не то, что все остальные. Или подсыпали отраву не в общие бочки, а в те кубки, что стояли перед конкретными людьми.       — Ай, чёрт… — раздалось сзади. Болезненно, с присвистом, с таким надрывом, что Громорук обернулся, не успев даже подумать. Владлина стояла, прижавшись плечом к стене. Её лицо, ещё минуту назад бледное, теперь было серым — не от усталости, а от того особенного, нездорового оттенка, который бывает у людей перед обмороком. Ладонь, которой она опиралась о каменную кладку, покрывалась инеем — белые, колючие кристаллы расползались по пальцам, забирались под ногти, трескали кожу. А вторая её рука… Громорук прищурился, не веря своим глазам. Кожа на предплечье Владлины менялась. Там, где ещё вчера была гладкая, бледная, почти прозрачная кожа полудракона, теперь проступала чешуя. Мелкая, черная, с перламутровым отливом — как у рыбы, как у морских дев, как у тех тварей, что живут в глубине, куда не проникает солнечный свет. Она росла прямо на глазах — от запястья к локтю, от локтя к плечу, покрывая руку плотным, холодным панцирем.       — Эй, ты чего? — Громорук сделал шаг назад, не к ней — к оружию. Рефлекс старого воина: опасность рядом — проверь клинок.       — Магия… — Владлина дышала тяжело, с хрипом, с присвистом, будто каждое слово давили из неё камнедробилкой. — С ней… что-то не так… Она медленно сползла по стене, приседая на корточки, а потом и на пол — прямо на холодный камень, не чувствуя ни сырости, ни грязи. Глаза её закатились, но она усилием воли вернула их на место, заставила сфокусироваться на Громоруке. В этих глазах — обычно холодных, спокойных, с прищуром хищницы — сейчас плескалась боль. Настоящая, живая, звериная боль, которая не умещается в груди и выплёскивается через край.       — Мне могли… что-то подсыпать… — прошипела она. — Или… Она не договорила. Скрючилась — вся, от макушки до пяток, — и из её горла вырвался звук, похожий на тот, что издают раненые волки: низкий, протяжный, полный ярости и бессилия одновременно.       — Иди… — выдохнула она. — Я буду… обузой. Иди! Громорук колебался недолго. Секунду. Другую. Смотрел на её руку, покрытую чешуёй, на иней на камнях, который расползался всё дальше, на её лицо — искажённое болью, но не сломленное.       — Не умирай здесь, — сказал он. Коротко. Без сантиментов. Подхватил секиру, поправил ремень на плече — и пошёл. Его сапоги гулко застучали по камню, удаляясь, затихая, и Владлина осталась одна. Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовала, как мир внутри неё ломается. Не фигурально. Буквально. Там, в груди, там, где обычно пульсировала её магия — холодная, послушная, как хорошо выдрессированный зверь, — сейчас билось что-то чужое. Дикое. Неуправляемое. Оно рвалось наружу, царапало рёбра изнутри, сворачивало кишки узлами, поднималось к горлу ледяной волной, которая не хотела выходить через ладони — как всегда, — а искала другие пути. Чешуя на руке стала плотнее. Темнее, с металлическим блеском, она покрыла уже всё предплечье и подбиралась к локтю. Владлина смотрела на неё и не узнавала свою руку Это была не её кожа. Не её тело.       — Так… — прошептала она, закрывая глаза. — Владли… Соберись… Голос дрожал. Но она заставила себя дышать ровнее. Вдох — через нос, медленный, глубокий, такой глубокий, что лёгкие заныли от непривычного напряжения. Выдох — через рот, с шумом, с паром, который в холодном каменном коридоре казался клубом дыма. Ещё вдох — и на губах выступил иней, такой тонкий, что его можно было заметить, только коснувшись языком. Она стала концентрироваться на потоках. Этому её учили. В детстве, когда магия просыпалась впервые и ледяные шипы вылетали из пальцев, не спрашивая разрешения. Когда она училась контролировать холод, замораживая кружки с водой часами, до изнеможения, до крови на губах оттого, что прикусывала язык, сдерживая крик. В юности, когда наставница сказала: «Если ты не научишься управлять своей силой — она убьёт тебя. Не враги. Не случай. Твоя собственная кровь превратится в лёд изнутри». «Магия — это река», — говорила ей тогда наставница, старая женщина с серебряными волосами, покрытыми шрамами от ожогов и обморожений. «Она течёт всегда. Твоя задача — не перекрывать её, а направлять. Чувствуй русло. Чувствуй берега. Если река выходит из берегов — она топит всё вокруг. В том числе — тебя». Владлина закрыла глаза и нырнула внутрь. Сначала — темнота. Густая, вязкая, пахнущая железом и холодом. Не та темнота, что бывает в погребах или в безлунную ночь. Другая. Внутренняя. Она обволакивала сознание, как тяжёлое одеяло, прижимала к земле, не давала подняться. Потом — вспышки. Ледяные, синие, они возникали где-то глубоко, в самом низу сознания, и поднимались вверх, как пузыри в кипящей воде. Каждая вспышка приносила с собой волну холода — такого сильного, что Владлина чувствовала, как стынет кровь в жилах. Не образно. Настоящее, физическое чувство: вены превращаются в ледяные трубы, сердце бьётся о рёбра, как замёрзшая птица о прутья клетки. Она не пыталась их гасить. Она пыталась их увидеть. Первый поток — привычный, родной. Её ледяная магия. Владлина узнала бы его среди тысячи — холодный, чистый, с оттенком горного ветра и северного сияния. Он тёк ровно, мощно, но — странно — не туда, куда нужно. Вместо того чтобы собираться в руках, в пальцах, на кончиках ногтей, он уходил куда-то вглубь, в живот, в грудь, в основание черепа. Он разбегался, как вода, пролитая на камень, — растекался лужами, не слушаясь приказов. Владлина попыталась собрать его, сжать в кулак — и почувствовала, как что-то острое кольнуло под ложечкой. Второй поток — слишком мелкий, слишком быстрый — вибрировал где-то на границе сознания, ускользал, как только она пыталась к нему приблизиться. Словно мелкая рыбёшка в мутной воде: видишь движение, слышишь плеск, но поймать не можешь. Владлина потянулась к нему — и получила удар такой силы, что перед глазами вспыхнули белые круги, словно от удара молнии. Третий поток — она не могла его разобрать. Владлина его не узнавала. Он был горячим — не холодным, а каким-то гнилостным, болотным, с запахом тухлой воды и старой крови. Он пульсировал в такт её сердцу — но с опозданием, будто это не её сердце задавало ритм, а он подчинял его себе. Этот поток не слушался, не поддавался, не реагировал на попытки контроля. Он просто был. И делал что хотел.       — Отравление, — прошептала она, не открывая глаз. Губы онемели, язык едва ворочался. — Точно… отравление. Кто-то подсыпал в алкоголь не просто дрянь, вызывающую похмелье. Кто-то подлил искажающий магию яд. Такой, который заставлял магию биться не туда, разрывать носителя изнутри. Но откуда у жителей Акварии такое? Владлина стиснула зубы. Так сильно, что челюсти заныли, а где-то в глубине рта хрустнуло. Пытаясь собрать потоки в кулак, как учила наставница. Сжать их. Заставить течь в одном русле. Подчинить. Она почувствовала, как чешуя на руке замерла — перестала расти. Только на секунду. Одну короткую, выдохнутую секунду. Но этого хватило, чтобы вдохнуть полной грудью, чтобы на миг забыть о боли, о холоде, о том, что внутри неё дерутся три потока, разрывая плоть изнутри.       — Хорошо… — выдохнула она. — Ещё… ещё немного… Владлина погрузилась вновь, пытаясь разыскать яд и выжечь. Она не заметила, как кто-то подошёл. Бесшумно. Беззвучно. Как тень, скользящая по стене в полдень, когда солнце стоит в зените и кажется, что даже воздух замер. Сначала был звук. Не шаги. Не дыхание. Хруст. Мокрый, чавкающий, с противным треском ломаемой кости. Такой звук бывает, когда наступаешь на спелый фрукт, — но только вместо сладкой мякоти под подошвой хрустит чья-то шея. Владлина дёрнулась. Вскинула голову. Глаза распахнулись — мутные, слезящиеся, но всё ещё способные видеть. Перед ней стоял Морок. Укутанный, как всегда, в чёрную одежду, скрывающую каждую частицу тела. Маска — гладкая, без единой щели для глаз, без отверстия для рта — смотрела на неё своим пустым, непроницаемым лицом. От него пахло старой кровью и ещё чем-то — тем, что не поддавалось описанию, тем, что заставляло волоски на затылке вставать дыбом. А перед ним, у его ног, лежал труп. Паренёк. Лет шестнадцати — семнадцати. В грязной рубахе, перепачканной чем-то тёмным, что могло быть вином, а могло быть и кровью. Его глаза были открыты — мёртвые, остекленевшие, смотрящие на Владлину, — а голова повёрнута под неестественным, невозможным для живого человека углом. В руках Морока был нож. Короткий, кривой, с лезвием, покрытым чёрными разводами. И этот нож был в крови — свежей, ещё не успевшей засохнуть, блестящей в тусклом свете коридора. Владлина представила, что этот парень делал. Подкрадывался. Убивал спящих — тех, кто не мог защититься, кто даже не проснулся от предсмертной агонии. Тех, кто вчера пил за новую Акварию, кто смеялся, кто верил, что всё наладится. Злость поднялась в ней горячей, обжигающей волной. И магия вновь вышла из-под контроля. Чешуя, только что замершая, поползла дальше — по локтю, к плечу, к шее. Холод ударил изнутри с такой силой, что Владлина закричала — нет, не закричала, захрипела, потому что горло схватило ледяными тисками, и звук, вырвавшийся наружу, был похож на треск ломающегося льда.       — Чтоб тебя… — прохрипела она, поворачивая голову обратно. Всё тело скрутило от боли — острой, всепоглощающей, — так что мир за её пределами перестал существовать. Владлина согнулась пополам, прижимая руки к животу, и из глаз потекли слёзы. Не от страха. Не от слабости. От бессилия. Оттого, что она не могла контролировать то, что должно было слушаться её с рождения. Слёзы капали на каменный пол, на её собственные колени, на чешую, покрывавшую руки. Тёплые — такие тёплые, что Владлина почти удивилась: внутри неё ещё оставалось что-то, не превратившееся в лёд. Морок бросил нож. Лезвие звякнуло о камень, отскочило в сторону и замерло в луче света, падающего из узкого окна под потолком. Кровь на ноже казалась чёрной. Он сел перед ней. Бесшумно, плавно, как опускается туман. Его колени коснулись пола, чёрные одежды распластались вокруг тёмным пятном, и в этом пятне труп паренька выглядел почти нелепо — случайная деталь, не имеющая значения. Маска смотрела на Владлину. Непроницаемая. Пустая. Без единой эмоции. Владлина не могла видеть его глаз — там, за гладкой поверхностью, скрывалось что-то, чего она не умела читать. Ни намёка на сочувствие. Ни тени насмешки. Ни капли жалости. Просто — пустота.       — Хоть твоей… — Владлина запнулась, перевела дыхание. Говорить было тяжело. Каждое слово давалось как удар — по горлу, по груди, по рёбрам, которые, казалось, трескались от холода. — Ай! Твоей птицы нет… Она хотела сказать что-то ещё — колкое, злое, чтобы отогнать его, чтобы остаться одной, чтобы никто не видел её такой: слабой, сломленной, плачущей. Но слова застряли в горле, превратились в лёд, и Владлина только хрипло выдохнула, закрывая глаза Она почувствовала, как Морок прижал её к себе. Не грубо. Не нежно. Просто — прижал. Как прижимают замёрзшего путника, чтобы согреть своим телом. Как прижимают ребёнка, который упал и разбил коленку, — без слов, без объяснений, просто чтобы не было так страшно. Владлина взбесилась.       — Отпусти! — прохрипела она, дёрнувшись. Но сил не было. Боль оказалась сильнее. Сильнее её негодования, сильнее гордости, сильнее всего, чему её учили. Она осталась в его руках — расслабленная, беспомощная, ненавидящая себя за это каждой клеткой своего ледяного существа. Ощутила что-то холодное на левой руке. Там, где чешуя стала особенно плотной, почти чёрной. Металлический холод. Острый. Морок резал её. Владлина зашипела — от неожиданности, от боли, от дикого, первобытного ужаса, который не имел ничего общего со страхом смерти. Это был страх перед тем, что она теряет контроль. Окончательно. Бесповоротно. Глаза покрылись тьмой. Она попыталась открыть их — и увидела только мутные, расплывчатые пятна. Коридор превратился в акварельный рисунок, размытый дождём. Стены, пол, потолок — всё смешалось, потеряло границы. Только фигура Морока оставалась чёткой — чёрная, неподвижная, единственная точка опоры в этом рушащемся мире. Но она чувствовала. Чувствовала, как через порез, через тонкую, кровоточащую линию на запястье, что-то вытекает. Не кровь — нет, кровь была тёплой и жидкой. Это было что-то другое. Холодное. Густое. Светящееся бледно-голубым в темноте её закрытых век. И чувствовала, как язык — маленький, шершавый, быстрый — слизывает эту субстанцию. Нежно. Почти ласково. Как животное, которое вылизывает рану своему детёнышу. Болезнь вымотала её. Владлина чувствовала, как силы уходят — не резко, не обвалом, а медленно, по капле, вместе с этим холодным светом. Веки стали тяжёлыми, как каменные плиты. Дыхание — поверхностным, рваным, каждые несколько вдохов прерывалось сухим, болезненным кашлем. Она ещё попыталась бороться — сжала пальцы свободной руки, вцепилась в воротник Морока, хотела оттолкнуть, отползти, вырваться, — но тело не слушалось. Руки дрожали. Пальцы разжимались сами собой. Последнее, что она почувствовала, — как её голова падает на плечо Морока. Чёрная ткань оказалась мягче, чем казалась. И тёплой. И пахла странно — не кровью, а чем-то сухим, древесным, как кора старого дуба после дождя. И ещё чем-то… чего Владлина не могла назвать. Она потеряла сознание. Тьма, наконец, сомкнулась над ней — не пугающая, не враждебная, а спасительная. В ней не было боли. Не было холода. Не было борьбы. Было только тепло его плеча и тишина. Морок сидел неподвижно. Владлина висела на нём мёртвым грузом — бледная, с чёрными венами, проступившими на шее, с чешуёй, которая уже покрыла половину лица, подбираясь к глазам. Её дыхание было слабым, почти неслышным — но было. Ворон, сидевший до этого на балке под потолком, бесшумно спланировал вниз и сел на колено Морока. Голова птицы склонилась набок, чёрный глаз блеснул в полумраке. Она посмотрела на Владлину, потом на Морока — и тихо каркнула. Один раз. Вопросительно. Морок не ответил. Он смотрел на стену напротив — пустую, серую, с пятнами сырости и трещинами, похожими на морщины старого лица. Его пальцы в чёрной перчатке сжимали запястье Владлины там, где был порез. Кровь остановилась. Субстанция, светившаяся бледно-голубым, больше не вытекала — то ли закончилась, то ли Морок успел собрать достаточно. Чешуя на руке Владлины побледнела, стала тоньше, и там, где она касалась запястья, можно было разглядеть живую, розовую кожу. Ворон снова каркнул — настойчивее. Морок медленно поднял голову. Гладкая маска повернулась к птице, и та, будто получив ответ, взмахнула крыльями и взлетела обратно на балку. Остались только двое. Безмолвный и умирающая полудраконица. Никто не пришёл бы им на помощь. Никто не знал, где они. Никто не услышал бы, если бы Морок закричал — но Морок не кричал. Он просто сидел. И ждал. Она проснулась оттого, что кто-то гладил её по голове. Нежно. Медленно. Как мать — когда-то давно, в другой жизни, которой уже не вернуть. Владлина не открывала глаза. Боялась, что, если откроет, всё исчезнет — и тепло, и тишина, и это странное, незнакомое чувство защищённости, которого она не помнила с детства.       — Не сплю, — прошептала она, даже не поняв, сказала ли это вслух или только подумала. Рука замерла. Потом продолжила. И Владлина позволила себе — впервые за много лет — просто быть слабой. Она не знала, сколько прошло времени. Она лежала на каменном полу, и её голова — тяжёлая, налитая свинцом — покоилась на чём-то тёплом, мягком, живом. На плече Морока. Чёрная ткань впитала слёзы, и пот, и ту ледяную субстанцию, что вытекала из её вены, оставляя на запястье тонкую, ноющую линию боли. Она не помнила, как оказалась в таком положении — сидящей, привалившейся к нему, как тряпичная кукла. Но Морок сидел неподвижно, и его рука, тяжёлая и спокойная, продолжала гладить её по голове. Чешуя отступила. Владлина заметила это, когда смогла сфокусировать взгляд на собственной руке — той, что лежала у неё на коленях, безвольно, как подбитая птица. Кожа была бледной, с синеватыми прожилками вен, но гладкой. Человеческой. Только на запястье, вокруг тонкой красной полоски пореза, осталось несколько крошечных чешуек — тёмных, почти чёрных, похожих на мелкие блёстки, впаянные в кожу. Они больше не росли. Не пульсировали. Не холодили изнутри.       — Ты… — голос Владлины сорвался на хрип, она откашлялась, прочищая горло. Оно саднило, будто внутрь насыпали мелкого битого стекла. — Ты выкачал яд. Это не был вопрос. Она посмотрела на своё запястье — туда, где рука Морока, затянутая в чёрную перчатку, всё ещё сжимала её руку. Не сильно, не больно — просто держал, как держат что-то… ценное. Порез был аккуратным — не глубже, чем нужно, чтобы пустить кровь.       — Как ты понял? — спросила она, поднимая голову. Глаза её, всё ещё мутные, воспалённые, нашли гладкую маску. Морок не ответил. Конечно, не ответил. Он не говорил — во всяком случае, при ней. Но его рука на мгновение сжалась чуть сильнее, потом ослабла. Владлина истолковала это как «догадался».       — Ты видел, что со мной происходит, — продолжила она, не отводя взгляда. Ей было всё равно, видит ли он её сквозь эту жуткую, пустую маску. — Чешуя. Магия не слушалась. Ты понял, что это не просто отравление — это искажение потоков. Морок медленно кивнул. Один раз. Так, что Владлина едва заметила движение.       — Ты знал, что яд надо выкачивать не только из крови, но и из… — она запнулась, пытаясь подобрать слово. — Из сути. Из самой магии. Он поднёс её руку ближе к своей груди — туда, где под чёрной тканью, должно быть, билось сердце. Владлина не почувствовала тепла. Вообще ничего. Только странную, глухую пустоту, похожую на бездну. И в этот момент раздался шорох. Тихий, шуршащий, с характерным цоканьем когтей по камню. Владлина напряглась — её рука дёрнулась, ища кинжал, которого не было на поясе (должно быть, свалился, пока она билась в конвульсиях). Но Морок не двинулся. Только повернул голову чуть в сторону, и его маска уставилась в темноту коридора. Из щели между камнями — там, где старая кладка отошла от фундамента, оставив узкую, тёмную полосу, — высунулась морда. Маленькая. Остренькая. С чёрными блестящими глазами и длинными, дрожащими усами. Сквернуна. Та самая, что сидела на бочке в погребе. Владлина узнала её по редкой, свалявшейся чёрной шерсти и по тому, как тварь двигалась — бесшумно, скользяще, словно была не живым существом, а частью самой тьмы.       — Не смей… — прошептала Владлина, пытаясь отодвинуться, но Морок удержал её. Сквернуна вылезла из щели целиком. Она была крупной — размером с небольшую кошку, — но в ней не было той отвратительной, тошнотворной мерзости, которую Владлина привыкла ассоциировать с этими тварями. Шерсть её, хоть и свалявшаяся, блестела в тусклом свете масляной лампы, как старая чёрная кольчуга. Глаза — те самые маслянистые, зелёные огоньки — смотрели не тупо и агрессивно, а… внимательно. Словно оценивали. Хвост — голый, мускулистый, с костяным наростом на конце — мягко вилял из стороны в сторону, как у собаки, которая не знает, погладят её или прогонят. Сквернуна подошла к Владлине. Медленно, осторожно, делая паузу после каждого шага. Её нос — мокрый, чёрный, дрожащий — тянул воздух, и тонкие ноздри раздувались, втягивая запахи. Запах крови. Запах магии. Запах того холодного света, который Морок выкачал из вены Владлины и который теперь тонкой, блестящей нитью стекал по её запястью, застывая на коже серебристой коркой.       — Что она… — начала Владлина, но сквернуна уже обнюхивала её руку. Долго. Внимательно. Кончик носа прошёлся по тыльной стороне ладони, по пальцам, по краю пореза. Там, где касание было особенно холодным, тварь вздрагивала, но не отступала. Потом — Владлина не поверила своим глазам — сквернуна осторожно, почти невесомо, провела языком по её запястью. Язык оказался неожиданно мягким. Тёплым. Шершавым, как у кошки, но без той противной липкости, которую Владлина ожидала. Он скользнул по ране — раз, второй, третий, — и Владлина почувствовала, как боль, которая до этого тупо пульсировала в порезе, начала утихать.       — Ты… ты что, лечишь меня? — выдохнула она. Сквернуна подняла голову. Посмотрела ей в глаза. И — Владлина готова была поклясться — моргнула. Медленно. Почти осмысленно. А потом тварь опустила морду и принялась вылизывать её руку основательнее. Язык ходил взад-вперёд, собирая остатки той светящейся субстанции. Владлина чувствовала, как с каждым движением холод внутри неё слабеет, как потоки магии, которые ещё минуту назад бились в агонии, начинают успокаиваться, укладываться в привычное русло. Чешуя на запястье — там, где остались те крошечные блёстки, — потемнела, сморщилась и отпала. Как старая, омертвевшая кожа. Сквернуна проглотила то, что собрала, и довольно заурчала. Да, именно заурчала. Низко, вибрирующе, как огромный, хорошо откормленный кот, которому только что насыпали полную миску сметаны. Усы её топорщились, глаза прикрылись, и она потёрлась мордой о колено Владлины, оставляя на чёрной ткани светлые, почти незаметные волоски. Владлина смотрела на это существо и не могла поверить. Сквернуны всегда были мерзостью. Падальщиками. Тварями, которые питались отбросами, разлагающейся плотью и магическими отходами. Их боялись. Их убивали при встрече. Их считали предвестниками чумы и разложения. А эта… эта была миленькой. Слово всплыло в голове Владлины само собой, и она мысленно обругала себя за него. Миленькой? Сквернуна? Та, от которой разит тухлым мясом и серой? Та, у которой зубы в три ряда? Но тварь продолжала тереться о её ногу, урчание становилось всё громче, и Владлина вдруг поняла, что в этом звуке нет ничего угрожающего. Это было… успокаивающее. Сквернуна подняла голову, ещё раз облизала запястье (раны почти не было — только тонкий розовый шрам, как от старого, давно зажившего пореза), отступила на шаг, села на задние лапы, сложила передние на груди — точь-в-точь как белка, выпрашивающая орешек, — и уставилась на Владлину своими жёлтыми глазами. Морок резко схватил сквернуну за шкирку — так, что самой Владлине стало больно смотреть. Переместил тварь к себе, ближе к лицу, туда, где маска смотрела на неё пустыми провалами. И вдруг из тела Морока стал исходить зелёный туман.       — Эй, стой! — Владлина выхватила сквернуну из его рук, прижала к груди. Тварь и не думала вырываться — напротив, словно только и ждала, когда её возьмут в ладони. — Ты… ты чё делаешь?! Это сквернуна, а не враг. Тупой безмолвец. При последнем слове Морок резко повернул голову к Владлине. Дёрнулись не только она — сквернуна тоже пискнула и забилась, пытаясь зарыться мордой в её ладонь. Морок сжал шкирку сильнее, тварь заверещала.       — Стой! Ему же больно! — Владлина ударила кулаком по бедру Морока. Не сильно — сил у неё сейчас почти не было, — но с той злой, отчаянной точностью, которой научилась на тренировках с братом. Морок дёрнулся, выпустил сквернуну, и та мгновенно оказалась на ладони у Владлины, пробежала по руке, вскарабкалась на плечо и замерла там, дрожа всем телом. Морок схватился за ударенное место — не то чтобы ему было больно, но жест выходил странно-обиженным. Владлина, пошатываясь, встала. Голова закружилась, перед глазами снова поплыла пелена, но она устояла, выпрямилась и ткнула пальцем в сторону молчаливой фигуры:       — Не смей его обижать. — Сквернуна на плече пискнула в подтверждение. — Он живое существо. Да, из Бездны, но всё равно существо. Морок тоже поднялся. Нога, по которой пришёлся удар, заметно не мешала ему — но он продолжал машинально потирать бедро, и это противоречило его обычной бесстрастности. Владлина с трудом сдержала усмешку.       — Надо было меж ног бить, — сказала она вслух — и тут же замерла, поняв, что сказала вслух. С плеча послышалось нечто, подозрительно похожее на смешок. Сквернуна — или ей просто показалось? Но зелёный туман вокруг Морока сгустился, и Владлина поняла, что сейчас ей точно конец.       — Что вы там расшумелись с утра пораньше?! Голос Каэл'тура раздался откуда-то из другого конца коридора. Такой громкий, словно абиссар не звал, а объявлял о своём появлении — «идёт злобный абиссар». Хотя какой он там злой.       — Погодите… а не мог ли этот абис… — не договорив, Владлина обернулась туда, где только что стоял Морок. Пусто. Исчез. Испарился. И свет погас. Лёд вновь заструился по её ладони — от злости, от бессилия, от желания приложить кого-нибудь тяжёлым и холодным. Она потрясла кулаком в пустом коридоре.       — Да я его когда-нибудь прибью! На щеке — холодное, мокрое касание. Владлина опустила взгляд: сквернуна, свесившись с плеча, лизнула её прямо в скулу. И смотрела теперь снизу вверх всеми своими жёлтыми глазами с таким неприкрытым обожанием, что Владлина невольно рассмеялась.       — Ты странный какой-то, сквернун, — протянула она, подставляя ладонь. Тварь тут же перебралась на руку, свернулась калачиком, положила острую морду на ладонь. Владлина другой рукой осторожно развернула тельце, приподняла хвост — сквернуна пискнула, но не вырывалась.       — Так ты мальчик… Хотя нет — самец, — поправила она себя. Сквернуна дёрнула хвостом, высвобождаясь, и обиженно фыркнул. Из соседнего коридора донёсся сильный грохот — что-то тяжёлое рухнуло, посыпались камни, раздались крики. Владлина вздохнула, поправила сквернуна на плече и побрела на шум.       — Похоже, весёлый день мне сегодня не достанется. Владымир с Мориэнтой вошли в зал, где вчера праздновали победу. Теперь здесь была бойня. Впрочем, бойня на кулаках и подручных предметах: в ход шли обломки стульев, расколотые кружки, один особо изобретательный аквариец орудовал ножкой от стола, с которой ещё капало пиво. Крови было немного — в основном разбитые носы да рассечённые брови, — но грязи, пота и ярости хватало с избытком. Мориэнта хмыкнула, окинув зал равнодушным взглядом. Её уши чуть заметно шевельнулись, ловя звуки сверху. Владымир изучал обстановку спокойно, по-хозяйски. Запоминал, кто с кем дерётся, кто уже выдохся, а кто только ищет противника. За спиной у него, у пояса, мирно поблёскивал новый меч — но Владымир даже не думал его вынимать.       — Что-то акварийцы не особо потрудились, — сделал он вывод, кивнув на пару мужиков, которые с воплями налетели на эльдарку, а та, даже не вынимая оружия, разбросала их тремя ленивыми ударами.       — Или мы что-то не замечаем, — подметила Мориэнта. Она уже собралась пойти к группе людей, которые наседали на троих эльдарцев, но вдруг замерла — её уши дёрнулись. Скрип. Сверху. Сначала тихий, потом нарастающий. Мориэнта схватила Владымира за локоть и дёрнула назад. С потолка второго этажа сначала рухнул один человек, пролетел мимо них и с глухим мокрым звуком приложился спиной о скамью. Второй — следом, кубарем, врезался в стену и затих. Третий попытался уцепиться за край балкона, не удержался и грохнулся прямо на стол, разнеся его в щепки.       — Ха-ха-ха! Давайте, жалкие твари! По одному! Владымир узнал этот рокочущий бас. Громорук. Сделав пару шагов вперёд, он задрал голову. На втором этаже, у самых перил, стоял крагг. Одна его рука держалась за деревянную балясину, второй он наотмашь бил очередного акварийца — прямо в челюсть. Тот отлетел, опрокинул соседа, и оба рухнули на пол. Громорук довольно хохотнул и перевёл взгляд на следующего. Владымир не видел, сколько их там уже лежит, но пол на втором этаже был усеян телами.       — Умеет же наш воевода веселиться, — заметил Владымир, не сводя глаз с происходящего. Что-то кольнуло в затылке — старое, натренированное чутьё, которое не раз спасало жизнь в бою и в драках. Владымир не стал думать. Он просто наклонился — резко, с хрустом в пояснице. Свист. Воздух разрезал край столешницы, которой замахнувшийся сзади аквариец целил ему в голову. Промахнувшись из-за неожиданного наклона, мужик потерял равновесие, дёрнулся вперёд, раскрылся. Владымир выпрямился, схватил его за ворот грязной рубахи, коротко и хлёстко ударил в печень, потом — локтем в скулу. Аквариец обмяк. Владымир без церемоний уронил его на пол и уже разворачивался, встречая следующего.       — Раз бой на кулаках, — сказал он, отбивая чужой кулак предплечьем и отвечая встречным в нос, — то правила менять не буду. Следующий противник был моложе, быстрее — но неопытен. Слишком широкие замахи, слишком предсказуемые удары. Владымир прошёл сквозь его защиту, как нож сквозь масло: два удара по корпусу, третий — в подбородок. Парень упал на колени, выплёвывая слюну с кровью. Третий попытался уйти в глухую оборону, закрылся руками, но Владымир уже вошёл в ритм — коротко, серийно, без лишних движений. Удары сыпались один за другим: в корпус, по рукам, вновь в корпус. Противник опустил локти — Владымир тут же достал его прямым в челюсть. Готов. Вокруг кипела драка. Мориэнта, оставшаяся у него за спиной, держалась наготове, но без нужды не вмешивалась. Эльдарцы, сильванцы, крагги, боргуны — все, кто вчера веселился за одним столом с акварийцами, теперь месили их с методичной жестокостью. Не убивали — просто отключали. Из дальнего конца зала донеслось:       — А ну стоять, сволочи! — кто-то из горожан, наконец, выхватил нож. Владымир обернулся на крик, но вмешаться не успел. Двое эльдарцев, двигаясь синхронно, словно танцуя, выбили нож одним лёгким движением, а второго уложили на пол лицом вниз, вывернув руку.       — Похоже, наши справляются, — заметила Мориэнта, оказавшись рядом.       — Похоже, — согласился Владымир, вытирая чужую кровь с костяшек. Они переглянулись. В этот момент сверху — не со второго этажа, а откуда-то из-под самого потолка — раздался голос.       — Что вы там расшумелись с утра пораньше?! — рявкнул Каэл'тур. Голос шёл не из какой-то конкретной точки — он наполнял собой весь зал, вибрировал в стенах, в полу, в воздухе. Все замерли. Даже те, кто только что сжимал кулаки для удара, опустили руки и подняли головы.       — Князь, — выдохнул кто-то из служивых. Каэл'тур стоял на балконе второго этажа, именно там, где минуту назад буйствовал Громорук. Как он там оказался — никто не видел. Секунду назад его не было, и вот — стоит, скрестив руки на груди, и смотрит вниз. Его глаза горели золотом, но не ярко, а глухо — как угли, которые тлеют и могут вспыхнуть в любой момент.       — Я вас спрашиваю! — повторил он, и голос его прокатился по залу, заставляя стёкла в высоких окнах дребезжать. — Что вы расшумелись? Себе и другим не даёте поспать. В зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как капает пиво с разбитой кружки на каменный пол.       — Решили прирезать моё войско во сне, — продолжил Каэл'тур, и в его голосе появилась сталь. — Вам-то не стыдно? Я решил вам жизни сохранить, а вы — вот как платите. Владымир почувствовал, как внутри всё холодеет. Что значит — прирезать? Где Владлина? Он оглянулся по сторонам, ища сестру, — её нигде не было.       — Кто побоялся за своих — не беспокойтесь, — добавил Каэл'тур, заметив его взгляд. — Они в безопасности. Если, конечно, сырое подземелье можно назвать безопасным.       — То есть как?! — выкрикнул из толпы жителей один мужик, коренастый, с бычьей шеей и красным, распалённым лицом. — Я сам прирезал твоего крагга, нечисть ты нечистая! Служивые, все как один, повернули головы к этому храбрецу. Взгляды были тяжёлые — ненавидящие, с лёгким налётом удивления: неужели нашёлся такой идиот, чтобы признаться? Каэл'тур на балконе усмехнулся. Холодно. По-волчьи.       — А ты уверен, что крагга прирезал? — спросил он, не повышая голоса. — Я вот знаю, что ты перерезал тех, кто жил в Акварии. Своих же. Смотрите, ребята. Щелчок пальцев. Эхо ударило от стен. И перед каждым из служивых — на пол, на столы, на перевёрнутые скамьи — упали тела. Молодые, старые, мужчины, женщины. С перерезанными глотками, с ножевыми ранами в шее, с посиневшими лицами задушенных. Кто-то в толпе жителей закричал, узнавая родных. Кто-то рванулся вперёд, но его перехватили служивые. Кто-то просто замер, глядя в одну точку, и завыл — тихо, страшно, по-звериному.       — Не только прирезать решили, но и отравить моё войско, — продолжил Каэл'тур, и улыбка окончательно сползла с его лица. Глаза его теперь горели ярко, как два солнца — но солнца эти не грели, они жгли. — Я собирался обойтись с вами по-доброму. Но что можно было ожидать от тех, кто поклоняется выродку? Он обвёл взглядом зал — каждого, кто стоял внизу, каждого, кто дрожал, кто молил о пощаде, кто пытался спрятаться за спинами соседей.       — Сгиньте, — сказал он. Одно слово — и все, кого до этого схватили или остановили, исчезли. Тела, лежавшие на полу, тоже исчезли. А на их месте появились те, кого должны были прирезать: живые, целые, но растерянные, со следами недавнего сна на лицах. Крагги, люди, эльдарцы — все, кого Владымир считал погибшими, стояли посреди зала, хлопая глазами.       — Владлина, — выдохнул Владымир, увидев сестру. Она сидела на полу, бледная, с тёмными кругами под глазами, в мятой рубахе, испачканной чем-то бурым — то ли вино, то ли кровь, — и растерянно оглядывалась, не понимая, где оказалась.       — Братишка, — прошептала она, когда он подбежал и опустился рядом на колено. Владлина, обычно собранная и колкая, сейчас выглядела так, словно её выжали и повесили сушиться. Она положила голову ему на плечо, прижалась всем телом, как когда-то в детстве, когда боялась грозы. Владымир обнял её, прижимая крепче, и почувствоовал, как она дрожит.       — Что с тобой случилось? Где ты была? — спросил он, хотя вопрос был глупый — не время, не место. Но Владлина не ответила. Только покачала головой и прижалась сильнее. Голос Каэл'тура разнёсся над залом снова — уже не гневный, а спокойный, деловой.       — Моё войско, — обратился он ко всем: и к служивым, и к жителям, которые ещё оставались на ногах. — Вчера я просил вас о милосердии. Просил не убивать, не грабить, не насиловать. — он сделал паузу.       — Но после того, что эти люди устроили нам этой ночью, я не оставлю их без наказания. Он поднял руку, и на ладони его вспыхнуло синее пламя — холодное, пульсирующее, похожее на сердцебиение.       — Делайте с ними что хотите. Как принято по-тёмному. Многие из служивых переглянулись. Кто-то одобрительно кивнул, кто-то сжал кулаки, кто-то — несколько эльдарцев и пара краггов — лишь молча пожали плечами. Это было им не впервой.       — Но тех, кого существо оставило для себя, не трогать, — добавил Каэл'тур. — Их ждёт иное наказание. Сегодня на закате — казнь. А пока… — он щёлкнул пальцами, и вся мебель в зале, разбитая и поломанная, встала на свои места, как будто и не было драки. — Помогите тем, кто выпил больше яда. Командиры — жду вас через час. Синее пламя вспыхнуло ярче, свернулось вокруг него воронкой — и Каэл'тур исчез. Ни дыма, ни искр. Только запах озона и тишина, которая опустилась на зал, как тяжёлое одеяло. Кто-то из служивых выдохнул:       — Он зол.       — Или просто устал, — поправил другой. Владымир не слушал их. Он обнимал сестру и смотрел на тех, кто только что был мёртвым, а теперь стоял живой, растерянно моргая. На лицах тех, кто ещё утром праздновал победу, а теперь лежал на полу со связанными руками и кляпом во рту. На тех, кто навсегда останется в этом зале невидимыми тенями прошлого. Владлина подняла голову с его плеча. Взглянула на брата — и вдруг слабо, едва заметно улыбнулась.       — У тебя кровь на скуле, — сказала она.       — Не моя, — ответил Владымир. И это, в этот момент, было единственным, что имело значение. На плече Владлины, свернувшись калачиком, сидела сквернуна. Маленькая, чёрная, с острыми ушами и длинным голым хвостом. Она зевнула, обнажив три ряда мелких зубов, и уткнулась носом в шею Владлины.       — А это кто? — спросил Владымир.       — Это… — Владлина запнулась, потом усмехнулась. — Это самец. Сквернун, услышав своё, довольно заурчал.       — Так, а теперь посмотри сюда. Лекари проверяли каждого, кто вчера пил. Особое внимание уделяли тем, кто выглядел слабее и бледнее остальных, — их отсаживали на низкие скамьи у дальней стены, поили горьким отваром, заставляли дышать глубоко и медленно. Воздух в импровизированном лазарете пропах травами, йодом и чем-то кислым — то ли уксусом, то ли застоявшимся пивом. Пожилая лекарь с аккуратно собранными седыми волосами и цепкими, холодными пальцами осматривала Владлину уже добрых десять минут. За эти десять минут пациентка успела открыть рот по команде «Открой!», высунуть язык по команде «Покажи!», закатать рукава и оголить живот, чтобы старуха постучала по рёбрам и послушала дыхание через длинную медную трубку.       — Так, внимательность — и потерь нет, — бормотала лекарь себе под нос, делая пометки в засаленном кожаном журнале. — Открой рот. Чисто. Ей только желудок прочистить, но это только под вечер. Ну и несколько подходов, чтобы всю гадость выпустить. Владлина опустила глаза, когда лекарь, оторвавшись от записей, добавила уже мягче:       — Скажу вам крупно повезло. Хотя бледность у вас такая, словно вы должны были умереть. По всей видимости, из-за того что вы полукровка… это и спасло.       — А как у других? — спросил Владымир, когда подошла его очередь. Его проверили быстро: заглянули в глаза, послушали лёгкие, пощупали пульс. Вердикт — здоров. Хотя пил он вчера, мягко говоря, не мало.       — Почему у меня такой реакции не было? — спросил он.       — А вы вчера вечером где были? — лекарь подняла на него острый, внимательный взгляд. Владымир кашлянул. Мориэнта, стоявшая чуть поодаль, отвернулась, пряча улыбку.       — То-то, — усмехнулась старуха. — Князь успел уведомить, перед тем как всех сюда стали отправлять. Да и вчера вечером он ко мне пришёл, пока последние ещё пили. Сказал: так и так, и меня прочистил, и других лекарей. Чтобы мы вас принимали на чистый организм. Многим повезло из-за количества алкоголя, но те, кто больше выпил, — она кивнула в сторону Владлины, — тем стало гораздо хуже. Ну и Князь сказал, что он на замок нанёс заклятие. Так что лечились у него только мы.       — То есть? — не понял Владымир. — Они и своих?.. Что за звери.       — Людей сложно понять, — ответила лекарь, закрывая журнал. — Особенно когда им и своих не жалко погубить ради цели. Думаю, те, кто пострадал… могли знать, могли и не знать. Теперь уже не важно. Владымир подал руку Владлине. Та встала со стула — медленно, держась за его предплечье, — и пошла к выходу, пропуская следующего пациента. Она двигалась осторожно, чуть покачиваясь, словно пол под ногами ходил ходуном, но старалась держаться ровно — не показывать слабость. Плечи расправлены, подбородок поднят, взгляд прямой. Только пальцы дрожали, когда она поправляла воротник рубахи. Владымир посмотрел на неё, покачал головой, остановился и, не спрашивая разрешения, подхватил её на руки.       — Не надо, — слабо возразила Владлина, но сопротивляться не стала. Не стала устраиваться удобнее — как взяли, так и понесли, только голову опустила на его плечо и затихла. Тёплая, лёгкая, почти невесомая. Вся её сила куда-то ушла, осталась только усталость.       — Прости, — шепнула она.       — Не извиняйся.       — Но я виновата. Надо было понять…       — Владли, ты не виновата. Я тоже не заметил.       — Это и по запаху понятно, — тихо сказала она. Владымир покосился на неё, приподнял бровь — потом понял, о чём она, и тяжело вздохнул.       — Как тебе было с кхазадкой? — спросила Владлина неожиданно, и в её голосе, несмотря на усталость, прорезалось что-то озорное.       — Ты решила поинтересоваться моей жизнью? — с наигранным удивлением спросил Владымир. — А раньше не особо лезла.       — Просто интересно. Ведь говорят: чем больше возраст, тем больше опыт.       — Скажу так, — Владымир вздохнул. — Либо я выпил много и ничего не помню. Либо ничего не было. Владлина хмыкнула — коротко, почти беззвучно. Они свернули в пустой коридор, где на стенах ещё висели старые гобелены с морскими чудовищами, а в воздухе пахло сыростью и затхлостью. Шаги их гулко отдавались от каменных сводов, разносясь далеко вперёд. Из-за поворота, вышла Олюква. Она была в новом платье — тёмно-зелёном, с длинными рукавами и серебряной вышивкой по вороту. Платье красиво облегало её фигуру, делая её выше и стройнее, а волосы, обычно убранные в тугой узел, сейчас свободно струились по плечам, блестя в свете масляных ламп медным отливом. Шла она быстро — руки сжаты в кулаки, брови нахмурены, глаза горят. Злая. Очень злая. Но заметив знакомые лица, Олюква переменилась: плечи опустились, кулаки разжались, а на лице появилось что-то вроде облегчения.       — Ой, — сказала она. — Владымир, ты видел Каэл'тура? Вопрос прозвучал обыденно, но что-то в сильванке изменилось. То ли взгляд стал мягче, то ли голос тише — Владлина прищурилась, учуяв неладное, но промолчала.       — Не могу дать вам ответа, леди, — ответил Владымир, даже не задумавшись, как обратиться. Олюква застыла. Моргнула. Похоже, слово «леди» она не расслышала — или не поняла, что оно относится к ней.       — Вы являетесь женщиной Князя, — пояснил Владымир, чуть склонив голову. — К нему многие обращаются «лорд» или же «князь». И вы вместе с морской девой… — он запнулся, подбирая слово, — его леди. А та девушка приняла…       — Искра не стала его наложницей, — поправила Олюква. Владлина, до этого дремавшая на плече брата с полузакрытыми глазами, резко подняла голову. Глаза её, ещё минуту назад мутные и сонные, стали круглыми, как монеты.       — Хочешь сказать, этому абиссару отказали? — спросила она с явным, почти неуместным весельем.       — Да-а-а… — протянула Олюква с таким растерянным недоумением, что Владлина не выдержала — засмеялась. Негромко, надрывно, с влажным кашлем — но искренне.       — А что смешного? — нахмурилась Олюква.       — Как тут не смеяться? — ответила Владлина, утирая выступившие слёзы. — Абиссару отказали стать его женщиной. Да это же… это ж надо было так умудриться.       — Владлина, — вмешался Владымир тоном старшего брата, — а если бы тебе мужчина отказал в ухаживании, ты бы как повела?       — Наоборот, была бы благодарна, что этот выродок не решился взять ответственность за меня. Я и сама могу за себя… Она не договорила. Владымир разжал руки, и Владлина, не ожидавшая такого, кулем свалилась на пол. Шлёпнулась на пятую точку, вскрикнула — но больше от обиды, чем от боли. Села, потирая ушибленное место, и зыркнула на брата с такой ненавистью, что он невольно улыбнулся. Олюква смотрела на эту сцену с каменным лицом — то ли не понимая, то ли уже привыкшая, что близнецы ведут себя как дети.       — Я лучше пойду поищу его, — сухо сказала сильванка, разворачиваясь. Платье шелестнуло по полу, волосы взметнулись.       — Вряд ли он будет радостным и навеселе, — бросила ей вслед Владлина, всё ещё сидя на полу и потирая ушибленное место. — Блин, больно-то как… Олюква не обернулась — только хвост волос мазнул по плечу, и пошла дальше по коридору, удаляясь, затихая, растворяясь в тишине. И только эхо долго не могло успокоиться, перешёптываясь с каменными стенами. Владымир наклонился к сестре, протянул руку.       — Вставай, героиня.       — Сам ты героиня, — буркнула Владлина, но руку приняла. Она поднялась, пошатнулась — Владымир подхватил её за локоть, не давая упасть. С её плеча свесилась сквернуна, которая, оказывается, всё это время мирно спала в складках воротника. Тварь недовольно пискнула, завозилась, свернулась клубком и снова зарылась мордой в тёплую ткань. Владымир вздохнул, покачал головой и повёл сестру дальше — к выходу, к свету, к новой жизни, которая, как он надеялся, начнётся прямо сегодня. Каэл'тур сидел в кабинете за особо прекрасным столом, что нашёлся в этом замке — тёмное дерево с инкрустацией перламутром, тяжёлые резные ножки, столешница, отполированная до зеркального блеска. Предшественник, должно быть, использовал его не по назначению — ставил тяжёлые подносы, царапал, проливал вино, не заботясь о сохранности. Теперь стол блестел, но где-то в глубине лака ещё проглядывали старые отметины. Каэл'тур сидел на своём любимом стуле — с мягкой набивкой, обтянутый тёмно-синим бархатом, — и задумчиво стучал пальцами по столешнице. Пальцы выбивали дробь: то быструю, то замедляющуюся, словно отбивали ритм несуществующей мелодии.       — В Бездне и то всё было разумнее… — с печалью и тяжёлым выдохом произнёс Каэл'тур. — Ха-а… Он откинулся на спинку стула, продолжая стучать — уже просто по привычке, не слушая себя. Взгляд его скользнул по стенам кабинета: старые карты в тяжёлых рамках, шкафы с отчётами и свитками, пыльные портреты бывших правителей Акварии. И витражное окно — огромное, в полстены, на котором было изображено море: синие, зелёные, золотые стёкла складывались в волны, пену, далёкие паруса. За витражным окном, тоже было море. Настоящее. Серело под утренним небом переходящим к дневному, дышало лёгкой рябью, сливалось с горизонтом там, где на другой стороне залива темнел притаившийся остров. Маленький, скалистый, почти незаметный. Каэл'тур смотрел на него и вспоминал. За день до нападения. Морская дева и сильванка спали крепко. Юмара свернулась калачиком, поджав колени к груди, её длинные чёрные волосы разметались по подушке — влажные, будто их только что мыли. Олюква лежала на спине, одна рука под головой, вторая — поверх одеяла, пальцы чуть касались плеча Каэл'тура. Они дышали ровно, глубоко, и в палатке стояла та особенная, живая тишина, которая бывает только рядом со спящими. Каэл'тур встал аккуратно — медленно, стараясь не потревожить лёгкий матрас, не скрипнуть рамой. Одна нога на пол, вторая — за ней. Босиком, бесшумно. Абиссарам сон не так уж и важен — особенно тем, кто жил в Бездне, где спать было некогда и небезопасно. Там сон считался роскошью, короткой передышкой между схватками. Здесь же… здесь можно было спать сколько угодно. Но не сегодня. Он накинул одежду — ту, что приготовил заранее и аккуратно разложил на стуле: чёрные штаны, мягкие сапоги, рубаха, жилет, плащ, — всё легло на свои места бесшумно и быстро. Щелчок пальцев — и перед ним раскрылся портал. Края его дрожали, переливались синим, а за ними уже виднелась знакомая улица. Ночная, пустая, с лужами, отражающими звёзды. Он шагнул наружу. Портал захлопнулся за спиной, не оставив следа. Улица перед церковью была безлюдной. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то хлопнула ставня, но в целом город спал — тем тяжёлым, безмятежным сном, который бывает только перед рассветом. Каэл'тур подошёл к дверям, поднял голову, изучая руны, вырезанные на каменных бортиках и самих стенах. Многие стёрлись от времени, но некоторые — самые древние — сохранились отчётливо. Багисарские руны.       — Смотрю, он решил обеспечить безопасность, — пробормотал Каэл'тур, узнав среди прочих символы, которые не видел уже много сезонов. Он положил ладонь на медную дверную ручку. Металл обжёг пальцы — не сильно, но ощутимо, с мерзким, шипящим звуком. Каэл'тур усмехнулся, сжал руку сильнее и потянул дверь на себя. Ручка заскрипела, поддалась — и вместе с ней поддались защитные руны. Светившиеся прежде серебром, они погасли, перечеркнутые невидимой силой.       — Сколько бы ни пытались — этого мало, — сказал он, перешагивая порог. Первый шаг — по каменным плитам пола — отозвался лёгким жжением в подошвах. Даже сквозь толстую кожу сапог.       — Вот кому пришло в голову мыть пол святой водой? — раздражённо прошептал Каэл'тур, скача с одной ноги на другую, как нашкодивший мальчишка. Он переругивался на своём родном языке — гортанном, шипящем, полном звуков, которые не выговаривает человеческое горло. И ругательства эти были такими крепкими, что, если бы их кто-то услышал и понял, то точно упал бы в обморок.       — Попробовали бы сами пройтись по такому… расколдованному полу… словно это не камни, а раскалённый песок. Церковь была пуста. Свечи перед алтарём догорели, оставив после себя лужицы застывшего воска и горький запах чада. Каэл'тур прошёл между скамьями, поглядывая по сторонам, и остановился перед статуей. Багисарец Морукор. Повелитель морей. Каменное лицо смотрело на него сверху вниз — надменное, красивое, жестокое. В одной руке трезубец, в другой — раковина, из которой когда-то, по легенде, вышли первые морские твари.       — Имеет жену, но тот ещё изменник, — тихо сказал Каэл'тур, разглядывая статую. — Не сильно любил свою супругу, гулял направо и налево. А его жена… она наказывала тех, кто оказывался под ним. Если те не были багисарцами — попадали под удар. Только одна не попала. Она покончила с собой, чтобы защитить морских дев. Каэл'тур погрузился в воспоминания. Они пришли не сразу — сначала обрывками, картинками, потом сплошным потоком. Нимфа моря. Морсея. Мать морских обитателей и создательница невиданных существ. Среди других нимф она отличалась — не красотой даже, а чем-то внутренним, неуловимым. Радужные волосы, которые переливались и на суше, и под водой. Глаза цвета штормового неба. И у неё не было хвоста — она и так прекрасно плавала, рассекая толщу воды, как стрела. Багисарец ею не интересовался. Тогда. Потом — заинтересовался. И это стало началом конца. Внезапно — сильный, знакомый импульс магии. Каэл'тур поднял голову, огляделся. Магия шла из правого прохода, оттуда, где в тени стояли старые статуи. Он встал со скамьи — той единственной, которую, по всей видимости, не мыли святой водой, — и осторожно двинулся вперёд. Коридор, статуи, пыль, паутина. И одна фигура, ничем не примечательная на первый взгляд — массивная, каменная, с потускневшими чертами лица. Но из неё, едва уловимо, сочилась магия. Та самая, которую Каэл'тур чувствовал за милю. Он поднял ладонь, глаза зажглись золотом. Шевельнул пальцами — и статуя бесшумно сдвинулась в сторону, открывая узкий, тёмный проход. Лестница уходила вниз, теряясь во мраке. Первый шаг — и магия ударила в лицо, как физическая сила. Снова руны багисарцев. Теперь все — расчеркнутые, перечёркнутые, погашенные. Какая-то древняя, отчаянная работа.       — Кто же так запечатал, — прошептал Каэл'тур, спускаясь по ступеням. Камни стали другими — тёмными, маслянистыми, с мокрыми разводами на стенах. Запах — сырой, гнилостный, с кислой ноткой, которая щипала ноздри. Он знал этот запах. Канализация. Тьма. Место, где живут забытые и проклятые.       — Канализация, — вслух подтвердил он. — Бездна бы вас побрала. Он спустился до конца и оказался в комнате. Единственной комнате с массивной решёткой, за которой — цепи. Множество цепей, ржавых, тяжёлых, впившихся в камень. А среди цепей — кости. Рыбьи кости, мелкие, рассыпавшиеся. И остатки продуктов — давно испорченных, превратившихся в труху. Но больше всего его заинтересовали руны: покрывали стены, пол, потолок. Разные — от багисарских до самых обыденных, бытовых. Кто-то очень постарался, чтобы то, что сидит в этой клетке, никогда не вышло наружу. Звон. Рык. Звон. Удар.       — Шря-я-я, — донёсся из темноты протяжный, скрежещущий звук. Каэл'тур повернул голову и увидел её. Ту, что когда-то была морской девой. Теперь от девы осталась только тень — иссохшая, искореженная, с чёрной чешуёй, которая местами отпала, открывая мокрую, болезненно-синевую кожу. Глаза — черные, безумные, невидящие. Она билась в цепи, царапала стены, оставляя глубокие борозды.       — А вот и первая жертва, — без горечи и особого интереса сказал Каэл'тур. Но он чувствовал от неё магию. Давно забытую, знакомую до боли. Магию того, кто был ему когда-то другом. Он ухватился за нить, потянул — и мир перед глазами рассыпался, собираясь заново уже в другом месте. Влага. Сырость. Холод. Каэл'тур оказался в пещере — под землёй, где вода стояла в воздухе, как туман. Перед ним возвышалась стена, по которой вода стекала не вниз, а вверх — капли поднимались, срывались с камня и летели к потолку, там замирали и падали обратно, чтобы снова подняться. Вечный, бесконечный круговорот. Он обернулся. Цепи. Тяжёлые, с рунами, горящими багровым светом. И на них — он.       — Всю бы жизнь любовался этим видом, но… у меня дела есть старый друг. Ка'харом.тКнязь абиссаров, владыка жидкостей, повелитель морских глубин. Когда-то они сражались плечом к плечу, когда-то спасали друг друга от верной смерти, когда-то пили за победу в одном кубке. Теперь Ка'харом сидел на коленях, скованный по рукам и ногам, и мог только смотреть. Щупальца на его лице — длинные, тонкие, прикрывающие рот — вздрагивали от гнева, извивались, как встревоженные змеи.       — Лучше бы ты не возвращался, — сказал Ка'харом. Голос его был низким, вибрирующим, таким, от которого вода в озере рядом начинала дрожать, а стены пещеры — отзываться глухим эхом. Этот голос бросал слабых в дрожь.       — Больше ста сезонов прошло, — без тени энтузиазма ответил Каэл'тур. — С того дня. Ка'харом дёрнул рукой — цепи лязгнули, ударившись о камень, высекая искры.       — Лучше бы и дальше жил, как ни в чём не бывало.       — Не бывало? — Каэл'тур сделал шаг вперёд. — Ка'харом, ты тоже мог не обращать внимания на зверства…       — Они мои дочери! — голос Князя разнёсся по пещере, заставляя капли воды в воздухе дрожать и сталкиваться друг с другом. — Эти люди посмели истязать их! Использовать их из-за своей жадности! Нам не стоило тогда вмешиваться! Каэл'тур молчал. Они оба знали, о чём речь. Кровавые, битва, победа — и цена, которую они заплатили. Он и Ка'харом, и третий Князь, чьё имя сейчас лучше не вспоминать. Подняли жителей Бездны на бой, повели за собой, отвоевали кусок мира. А потом всё потеряли. Пена появилась между ними — там, где вода из озера встречалась с камнем. Белая, лёгкая, пузырящаяся. Каэл'тур медленно присел на корточки.       — Не смей, — прохрипел Ка'харом, дёрнувшись в цепях. Руны на них зажглись ярче, впиваясь в его запястья и щиколотки, но он не заметил боли. Каэл'тур коснулся пены пальцем. И почувствовал. Слабое, почти угасшее — но живое. Морсея. Она была здесь, рядом с ним, всё это время.       — Она… — начал было Каэл'тур.       — Не смей, — прошептал Ка'харом, и в его голосе не было угрозы — только мольба. — Прошу. Каэл'тур убрал руку, стряхнул пену, поднялся. Часть её, отделившись, поплыла к основной массе воды, соединилась с ней, исчезла. Он посмотрел на друга — древнего, могущественного, закованного в цепи как животное, и вдруг остро, до боли понял: Ка'харом не мог не только сражаться. Он не мог даже дотронуться до того, что осталось от его любимой. Память нахлынула снова, но Каэл'тур не стал её отгонять. Они встретились по великой случайности, когда армия Ка'харома, начали задыхаться воздухом светлого мира. Морсея нашла их на берегу — не знала, кто они, откуда, чего хотят, но бросить не смогла. Не смогла смотреть, как они умирают на её глазах. Это не было простым влечением — не тем, что абиссары иногда испытывают к женщинам. Ка'харом полюбил нимфу. По-настоящему. До конца. И она полюбила его — несмотря на разницу природы, несмотря на страх, несмотря на всё. Их дочери стали плодом этой любви. Ещё не рождённые, но уже — его плоть, его кровь, его надежда. А потом пришли кровавые. Морсея утверждала, что будет в безопасности, чтобы Ка'харом не волновался зря, что она сможет защитить девочек. Он обещал — поклялся — что вернётся. Он вернулся. И увидел, как жена багисарца уничтожала их невылупившихся дочерей. Морсея лежала у неё в ногах — мёртвая, изуродованная, с глазами, полными слёз. Она успела спасти девочек. Последним усилием, последним вздохом, последней каплей магии. Пожертвовала собой, чтобы они прожили ещё хоть немного. Ка'харом убил бы багисарку. Если бы не подоспели другие багисарцы, если бы не оттащили его силой, если бы не заковали в цепи. С тех пор он сидит здесь. Видит дочерей — тех, кто выжил, и тех, кто умер у него на глазах. Слышит их крики каждую ночь. Не может помочь. Каэл'тур отвернулся, ища хоть что-то, на чём можно задержать взгляд — лишь бы не смотреть на друга, лишь бы не видеть эту бесконечную, глухую боль. Стук в дверь вырвал его из воспоминаний.       — Ты же знаешь, я всегда тебе рад, — ответил Каэл'тур на подъёме, возвращаясь в настоящее, в свой кабинет, к своему столу, к своему витражному окну. Голос его звучал бодро, почти весело. Олюква вошла не сразу — сперва приоткрыла дверь, заглянула, и только потом переступила порог. Она была в новом платье — тёмно-зелёном, с серебряной вышивкой, платье красиво облегало её фигуру, делая её выше и стройнее. Но сейчас вся её храбрость куда-то испарилась: плечи опущены, ладони сцеплены на уровне живота, пальцы нервно перебирают ткань.       — Мой Каэль, — сказала она, подходя к столу. — Я хотела бы с тобой поговорить. — она отвела взгляд, смущаясь. — Об утреннем разговоре. Почему ты нам правду не сказал? Каэл'тур смотрел на неё внимательно — на лицо, на опущенные плечи, на сцепленные пальцы, на лёгкую дрожь, пробегавшую по плечам. Нервозность. Боязнь услышать то, что не понравится.       — Поясни? — спросил он мягко.       — Нам всем подсыпали яд, — Олюква посмотрела на него в упор, стараясь держать голову прямо, не опускать подбородок. Каэл'тур улыбнулся уголками губ — успокаивающе, как улыбаются испуганному зверьку, чтобы он не бросился в бега.       — Не сказал, чтобы не пугать тебя, Юмару и Искру. А яд, что был, — он встал из-за стола, обошёл его и встал за спиной Олюквы, прижав её спину к своей груди, — в ваших бокалах я изначально выжег. То, что было утром, — возможно, остаточное выжигание. Но про подготовку я говорил правду. — он поцеловал её в макушку. — Абсолютную.       — А почему остальным мало помог? — спросила Олюква, чуть откидываясь назад, доверяя его теплу.       — Мне бы тогда не хватило сил на вас, — признался Каэл'тур. Олюква дёрнулась, пытаясь развернуться, но он удержал. — Нет, я не настолько слаб. Ты не подумай. Просто надо было беречь силы и на другое.       — Это ты про перемещения в погреб? — догадалась она.       — Верно, милая, — он прижал её сильнее, опустил подбородок на её плечо. — Тебе идёт платье лесных оттенков. Ну-ка… Он взял её за ладони, поднял руки, показывая жестом: покрутись на месте. Олюква покрутилась — платье взметнулось, открывая щиколотки и край чулок.       — Шикарно, — выдохнул Каэл'тур. — И не выпускал бы из покоев за такое прекрасное.       — Ну прекрати, — Олюква закрыла щёки ладонями, но уши её, длинные, сильванские, горели ярко.       — Как я могу прекратить, если со мной такие красавицы, умницы, хитрюги и бегуньи. — при упоминании о побеге Олюква виновато подняла плечи.       — Кстати, где Искра? И что ты с ней собираешься делать? И не только с ней — с Юмарой тоже?       — Много вопросов, но отвечу, — Каэл'тур повёл её к креслу, сел сам, похлопал по коленям, приглашая. Олюква опустилась на его колени, обхватив руками за шею. — Искра была в соседних покоях под таким же заклятием. Скажу честно: из-за того что она мало выпила — а правильнее сказать, пару глотков из одной кружки, — она не отравилась. Может, сходит в туалет с трудом, но всё будет хорошо. А вот волшебникам тяжело пришлось. Смешали два яда — и как им было тяжело… и ещё будет. Не бойся, восстановятся. Он полез в маленький ящик стола, достал оттуда стопку бумаг с чертежами.       — С Искрой, как и планировал, — Олюква принялась рассматривать чертежи, не понимая, но с интересом, — она будет нашим взглядом в будущее. Несколько экземпляров я тебе покажу. Это только малая часть, но уже одобрена для производства.       — А как же Юмара? — спросила Олюква, не отрываясь от чертежей.       — Юмара, как я тебе и сказал, не сможет вернуться в море. Ей придётся учиться жить на суше. Если она вернётся в море — её ждёт только смерть. Да и то, что я узнал недавно, меня поразило. Как она переместилась в город?       — А? — Олюква подняла голову, отвлеклась от чертежей. — Ой, извини. Я услышала вопрос, просто очень интересно рассматривать… что тут на-на-на…       — Изображено, правильнее будет сказать. Так как Юмара переместилась?       — Она сама тогда не поняла. Ей словно подсказали. Звучит странно, даже для меня, но это сработало. Каэл'тур задумался. Сидел, перебирая в голове варианты, пока Олюква вертела в руках чертёж какого-то механизма, не решаясь прервать его мысли.       — А что будет с теми, кого убили жители Акварии? — спросила она наконец.       — Как и планировал, — отвлёкшись от задумчивости, ответил Каэл'тур, — отдать тела существу.       — Но они теперь мертвы, — недоумённо произнесла Олюква.       — А в этом и есть момент, — Каэл'тур откинулся на спинку кресла, облокотился на подлокотник. — Существу было нужно, чтобы сами жители их убили. Олюква округлила глаза.       — Да ты… ты… это же… как её…       — Стратег, — подсказал Каэл'тур с лёгкой усмешкой.       — Верно. Он вспомнил тот разговор — с Ка'харомом, там, в пещере, когда цепь звенела при каждом его движении и руны горели так ярко, что можно было читать по ним, как по книге.       — Мне нужны их жизни, — сказал Ка'харом, и в голосе его не было сомнений. — Не чтобы я их убил, и не ты. Чтобы сами жители убили их.       — Узнав от тебя, какие теперь жители Акварии, — Каэл'тур склонил голову, — это будет обеспечено без каких-либо трудностей. У тебя есть пожелание — кого убить своими руками?       — Есть. Их трое. Командующий стражей, святой отец и кузнец.       — Хорошо. Остальных беру на себя. Каэл'тур сделал поклон — не ироничный, не церемониальный, а настоящий, уважительный.       — Подожди, — окликнул его Ка'харом, когда он выпрямился. — Юмара… Как она? Я знаю, что сделал ей больно. Но…       — Ей больше нельзя в море, — ответил Каэл'тур, не скрывая правды. — Пока раны затянутся — потом шрамы. Боюсь, ты её долго не увидишь в морских водах. Да и я тебя понимаю. Ты родитель и пытался спасти свою дочь. Это я предстал в облике человека. Ка'харом тогда ничего не ответил. Только дёрнул цепью — и руны зажглись ярче прежнего, впиваясь в его запястья, заставляя стиснуть зубы. Он сидел в кресле, на коленях у него — Олюква, на столе — чертежи, на душе — тяжесть. Ка'харом три шкуры спустит, если узнает, что было этой ночью. Но Юмару надо защищать и оберегать. И не только её — всех морских дев. Только теперь встал вопрос: как их призвать к берегу? Чтобы они поверили, что теперь безопасно. Чтобы не боялись. Чтобы… Он вздохнул и поцеловал Олюкву в висок.       — Всё будет хорошо, — сказал он, хотя не был в этом до конца уверен. Олюква молча прижалась к нему крепче. Существо держало весь свой вес за счёт отросшего хвоста. Чешуя на хвосте — крупная, тёмно-зелёная, с болотным отливом — блестела в тусклом свете масляной лампы, а на конце хвоста, там, где когда-то был плавник, теперь топорщились костяные шипы, острые, как осколки старой кости. Регенерации у морских дев нет — они восстанавливаются медленно, по природе, как затягиваются раны у людей. Но существу нужно было хоть что-то, кроме рук, чтобы держать свой вес. Хвост отрос — кривой, неестественно длинный, но рабочий. Сейчас существо находилось снаружи камеры — по ту сторону решётки, которую когда-то не могло пробить. Оно водило когтем по камню, повторяя линии выбитой в стене руны. Руна была старой, багисарской, и когда-то жгла огнём, стоило только приблизиться. Но теперь, благодаря Каэл'туру, она потухла — безжизненная, как мёртвая змея, чёрная трещина на сером камне. Существо рассматривало камеру теперь со стороны пленителя. А тот, кто был в клетке, — священник. Последний, кого существо не убило. Пока не убило. Священник не спал. Он сидел на сыром полу, прижимаясь спиной к холодной стене, и смотрел прямо перед собой — туда, где раньше были прутья решётки, а теперь пустота. Страх выел его изнутри — не тот панический, от которого кричат и мечутся, а глухой, всепоглощающий, от которого немеют губы и путаются мысли. Он знал. Знал, что роли поменялись. Теперь тот, кто будет наказывать, карать и пытать, — не он. Впрочем, нет. Не существо. Ка'харом. Когда его дочери умирали, он ловил их последнюю нить жизни — тонкую, как паутина, — и потом начинал управлять ими, чтобы спасти других дочерей. Не воскрешать — нет, это было невозможно. Но использовать их тела как сосуды, как глаза, как руки. Чтобы видеть. Чтобы защищать. Чтобы мстить. Первое время охота начиналась после заката. Ка'харом видел в сумерках лучше людей, и дочери помогали ему — они загоняли охотников в воду, утягивали на глубину, топили. Но потом люди поняли: при свете дня абиссар слепнет. Белый свет заливает глаза, превращает мир в мутную, слепящую пелену. Охота стала дневной. Ка'харом ничего не мог поделать. Он слышал крики дочерей — их боль, их мольбы — но не мог разглядеть, откуда они, не мог направить их, не мог спасти. Белая пелена стояла перед глазами, и в этой пелене тонули лица, руки, силуэты. Он услышал крик Юмары. Но не мог ничего сделать. А когда она оказалась в воде, он ощутил облегчение — такое острое, что заболели зубы. Спасена. Жива. Дома. Но она почему-то вернулась на берег. Она доползла к берегу, мокрая, дрожащая, и её руки — тонкие, с длинными пальцами — метались в воздухе, пытаясь что-то сказать. На языке жестов. На языке, которому её никто не учил. Ка'харом тогда — от отчаяния, от страха, от бессилия — сделал то, о чём потом жалел. Он навредил ей. Сам. Своими руками. Через тело дочери, которое уже не чувствовало боли. Чудовище, — подумал он тогда. — Я — чудовище. Сейчас Ка'харом — глазами своей умершей дочери, чьё тело стало его временной оболочкой, — смотрел на священника. Тот дрожал. Весь. Мелко, часто, как осиновый лист на ветру. Но всё ещё пытался держать голову прямо. Не опускать подбородок. Не показывать страх.       — Смешно, — прошептало существо его голосом — низким, вибрирующим, с присвистом, потому что голосовые связки давно иссохли. Священник дёрнулся, но не ответил. А потом — шаги. Тихие, неловкие, с шарканьем — словно тот, кто шёл, не умел ходить по ровному полу, словно каждое движение давалось с трудом, словно ноги путались и подкашивались. Существо повернуло голову. На лестнице, у самого верха, где свет масляной лампы уже не доставал, стояла Юмара. Босая, в голубом платье, волосы растрёпаны, глаза — огромные, синие, полные ужаса. Она смотрела на существо — на своего отца в теле своей сестры — и не могла сделать шаг. Существо резко отвернулось. Ка'харом не мог на неё смотреть. Каждое утро, каждый день, каждую ночь — если у абиссаров бывают ночи — он видел лица умерших дочерей. В воде, в камнях, в брызгах на стене. Но видеть живую, ту, которую ещё можно спасти, ту, которая похожа на Морсею… это было слишком. Юмара была похожа на свою мать лицом. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия губ. Но она не Морсея. Многие дочери схожи с матерью — и те, кто жив, и те, кого уже нет. Они все её дочери. Неважно, похожи или нет. И ни одна из них не заслужила того, что с ними сделали. Юмара стояла на лестнице, не решаясь спуститься на последнюю ступень. Она смотрела на существо: хвост вернулся — длинный, чешуйчатый, с костяными шипами на конце, — раны зажили, оставив грубые, тёмные шрамы, тело стало другим — не тем, которое она помнила в церкви. Страшным. Чужим. От этого страха у неё кружилась голова. Но то, что она увидела в помещении дальше — цепи, руны, кости, запах смерти, — напугало её ещё больше. Она развернулась и, спотыкаясь, побежала вверх по лестнице. Ка'харом не смотрел ей вслед. Он понимал её боязнь. Иначе сохранять тело было нельзя — оно истлело бы, рассыпалось в прах, и он потерял бы ещё одну дочь. А это место — сырое, тёмное, пахнущее кровью и ржавчиной — было ужасно для любой из них. Для всех его дочерей. Он остался в камере один. Священник — в клетке. Тишина — такая плотная, что можно было резать ножом. Юмара бежала, не разбирая дороги. Ступени хрустели под босыми ногами — холодные, шершавые, с выбоинами, где скапливалась вода. Она не помнила, как поднималась. Не помнила, сколько ступеней осталось позади. Не помнила, как оказалась в коридоре — длинном, тёмном, с низким сводом, на котором масляные лампы висели так редко, что свет от одной не достигал следующей, и между ними пролегали островки густой, живой тьмы. Она остановилась. Прислонилась спиной к холодной каменной стене. Дышать. Просто дышать. Вдох — и в лёгкие врывается сырой, затхлый воздух, и кровь. Выдох — и вместе с воздухом выходит дрожь, та, что сидела глубоко в груди и не хотела уходить.       — Всё хорошо, — прошептала она себе. Голос дрожал. — Всё хорошо. Ты вышла. Ты наверху. Ты… Она не знала, где находится. Это был не главный коридор. Не тот, по которому её вчера вели в спальню. Другой — узкий, с низким потолком, с дверьми по обе стороны, такими старыми, что дерево на них потемнело до черноты и пошло глубокими трещинами, похожими на морщины. Юмара пошла вперёд. Медленно, придерживаясь рукой за стену, потому что пол под ногами казался неровным — то вздымался бугром, то проваливался вниз, хотя на самом деле был гладким, как и везде. Она сбилась со счёта. Двери, повороты, развилки — всё слилось в одно большое, бесконечное полотно, в котором не было ни начала, ни конца. Она свернула налево — упёрлась в тупик с зарешеченным окном под потолком, через которое сочился серый, утренний свет. Развернулась. Пошла прямо — коридор расширился, потом сузился, потом разделился на два, и она выбрала правый, наугад.       — Где я? — спросила она вслух, и голос её, тонкий, испуганный, ударился о стены, размножился эхом, вернулся к ней десятком чужих голосов. — Где я?! Никто не ответил. Она прижала ладони к лицу, сжала виски, как будто это могло удержать мысли от бегства. Голова гудела. Внутри — пустота и звон одновременно, как в пустой раковине, которую прижимаешь к уху. Она вдруг поняла, что не помнит, как выглядит её собственное лицо. Не может представить его — ни в зеркале, ни в памяти. Губы, нос, глаза — всё расплывалось, теряло очертания, превращалось в мутное пятно. Юмара снова пошла вперёд, потому что стоять на месте было страшнее. Шаг, другой, третий. Ноги стали ватными — не слушались, подкашивались, и она споткнулась на ровном месте, ударилась коленом о каменный пол. Вскрикнула. Боль отрезвила — на секунду, не больше. Она поднялась, прислонилась к стене. И тут заметила, что платье на ней — не то, что вчера. Голубое, тонкое, с длинными рукавами — она не помнила, как его надела. Не помнила, кто ей помогал. Не помнила даже, вставали ли они сегодня с постели — она, Каэл'тур и Олюква — или это был сон, долгий, тяжёлый, из которого нельзя проснуться.       — Ты не спишь, — сказала она себе твёрдо, почти приказала. — Ты не спишь. Ты идёшь. Ты найдёшь выход. Ты…       — Юмара? Голос. Чужой — но знакомый. Юмара подняла голову. В конце коридора, в пятне света от высокой стрельчатой окна, стояла Искра. В помятом платье, с растрёпанными волосами, с тёмными кругами под глазами — но живая. Настоящая.       — Искра, — выдохнула Юмара и, не помня себя, бросилась вперёд. Она бежала, спотыкаясь, чуть не упала, удержалась за стену — и всё равно не сбавила шага. А когда добралась до подруги, просто упала на неё, обхватила руками за шею и замерла, дрожа всем телом.       — Ты почему здесь? — спросила Искра, обнимая её в ответ. — Что то случилось? Тебя отвезти к Каэл’туру?       — Не надо, — перебила Юмара, прижимаясь сильнее. — Не надо к нему. Просто… просто посиди со мной. Пожалуйста. Они стояли в коридоре, две девушки — одна в голубом, другая в синем и коричневом фартуке, — и тишина вокруг них стала мягче, теплее. Уже не вражеской — спасительной.       — Пойдём, — сказала Искра, погладив Юмару по спине. — Пойдём отсюда. Там, наверху, солнце. И люди. И Каэл'тур велел…       — Что велел? — подняла голову Юмара.       — Чтобы все собрались к закату на пляже, — просто ответила Искра. — Что бы жители Акварии увидели что совершили и получили наказание. Хотя они и сейчас получают. Юмара хотела сказать, что то… но она не знала что сказать. У нее все запуталось. Утром она с Олюквой принимала ванную и веселились, но тут осознала что от воды ее хвост не появился. Словно после этого что-то оборвалось. И после этого она и бродит по этим коридорам так и не поняв что происходит с ней. Они пошли вместе — к свету, к выходу, к новой жизни, которая, как хотелось верить, всё-таки наступит. Кабинет, в котором ещё утром Каэл’тур принимал Олюкву демонстрируя чертежи, теперь превратился в военный штаб. Тяжёлый стол из тёмного дуба с перламутровой инкрустацией завалили картами — старыми, с выцветшими чернилами, и новыми. Свитки с отчётами, списки припасов, ведомости потерь — всё это теснилось на полированной столешнице, грозясь рухнуть на пол при неосторожном движении. За окном серело небо. Дождь, мелкий и нудный, моросил уже четвёртый день подряд, барабаня по витражному стеклу, за которым угадывалось море — спокойное, серое, равнодушное. Влажность пропитала воздух, делая его тяжёлым, сырым; даже в кабинете, где горел камин, чувствовалось, как холод подбирается к ногам. Каэл’тур сидел во главе стола на своём любимом стуле. Рубаха его была расстёгнута на две пуговицы, рукава закатаны до локтей — он выглядел уставшим, но сосредоточенным. Глаза, золотые в полумраке, скользили по карте Изумрудного леса, отмечая знакомые ориентиры.       — Начнём, — сказал он, поднимая взгляд. Владымир стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню. Лицо его было спокойным, но под глазами залегли тени все таки яд дал о себе знать, но не настолько болезненно. Громорук расположился напротив Каэл’тура, развалившись на стуле, который трещал под тяжестью крагга. Он перебирал листки с подсчётами — те, что успели составить лекари и интенданты, — и хмурился так, будто читал смертный приговор. Мориэнта сидела чуть поодаль, на низком подоконнике наблюдая из окна что происходит снаружи. Служивые носили трупы кидая по телегам, и потом отвозить к пляжу. Боргун Торгрим, сидел на специальной высокой скамье, чтобы доставать до стола. Перед ним лежали свитки с описями припасов — и вид у Торгрима был такой, будто он готов разрыдаться. Эльдарец Аэлинар — стоял у камина, грея длинные бледные руки над огнём. Он прибыл в лагерь накануне бунта, привёл с собой полтора десятка эльдаров-разведчиков, и с тех пор держался особняком, не вмешиваясь в дела. Но сегодня его присутствие было обязательно.       — Итак, — Каэл’тур обвёл взглядом собравшихся. — Что имеем по жителям? Громорук первым оторвался от своих бумаг.       — Из тех, кто участвовал в ночной резне, — прорычал он, — большинство собраны и связаны для казни. Осталось человек сорок, кто подливал яды. Их мы держим в подвалах под охраной.       — Сорок, — перебил Владымир. — А тех, кто просто поднял бунт, но без ножей?       — Порядка двух сотен, — ответил крагг. — Многие успели набедокурить, но без смертоубийства. Столы перевернули, кружками кидались, кому-то рёбра поломали. Злые они, но не фанатики. Каэл’тур постучал пальцем по столу.       — Двухсот не казнить. Работа — на восстановление города. Пусть чинят то, что сломали, и убирают то, что загадили. Под надзором служивых. А сорока… — он помедлил, — сорока пусть готовятся к закату.       — Понял, — кивнул Громорук и сделал пометку на своём листе.       — Что по нашим потерям? — спросил Каэл’тур. Торгрим, гном, тяжело вздохнул, переложил свитки, нашел нужный.       — Тридцать семь человек ранены, из них двенадцать тяжело — отравление сильное, лекари борются. Восемь человек убиты. Те, кого зарезали во время боя, — он поморщился, — их спасти не получилось.       — Я знаю, — тихо сказал абиссар. В комнате повисла тяжёлая тишина. — Их похоронят сегодня, — продолжил Каэл'тур. — Со всеми почестями. Мориэнта, до этого молчавшая, спросила:       — А те, кто отравился, когда они встанут в строй? Торгрим заглянул в другой свиток.       — Лекари говорят, три-четыре дня на очищение, потом ещё неделя на восстановление. Яд был двойной: один — обычная отрава, второй — искажающий магию. Маги пострадали сильнее. Но смертельных случаев среди них нет — спасибо Князю, что вовремя отреагировали.       — Хорошо, — Каэл'тур кивнул. — Теперь по припасам и оружию. Боргун разложил перед собой три свитка. Начал с первого, с оружия:       — Мечей и копий хватает. Лучники при своих. Но стрел у Мориэнты и её группы осталось на два хороших боя. Нужно пополнять.       — У местных кузнецов есть запасы? — спросил Владымир.       — Есть, — ответил Торгрим. — После вчерашнего переполоха они сидят по домам и трясутся, но за сохранение жизни будут работать.       — Мориэнта, составь список, что нужно в первую очередь.       — Сделаю, — коротко ответила кхазадка. Боргун перешёл ко второму свитку — провиант.       — С едой хуже. Местные запасы мы не трогали — по твоему приказу. Но своих припасов осталось на две недели, если кормить только войско. Если добавить пленных и тех, кто будет работать на восстановлении, — десять дней.       — А рыба? — спросил Громорук. — Город же на море.       — Рыбаки отказываются выходить в море, — ответил Торгрим с досадой. — Боятся морских дев. Да и погода нелётная. Каэл'тур задумался.       — Уговорить рыбаков… И скажи, что я лично гарантирую: морские девы не тронут, если их не трогать.       — Попробую, — боргун сделал пометку. — Но рыба — это не всё. Мясо, крупы, овощи… городские лавки полны запасами. Но есть вероятность что они могут быть испорчены.       — Значит, будем перепроверять,— жёстко сказал Каэл'тур. — Перепроверь каждый склад, амбар и погреб на наличие провизии. И поделим на одну треть. Большая часть пойдет нам на дело. Акварийцам не помешает голод для ума разума. Боргун вздохнул, но кивнул. Третий свиток — транспорт и дороги.       — Вот тут самое паршивое, — сказал Торгрим, разворачивая карту. — Дожди, Князь. Четвёртый день. Дорога на Вествейл, в сторону Изумрудного леса, превратилась в месиво. Всё перемешалось. Повозки вязнут по оси.       — Если грузить не полностью? — спросил Владымир.       — Тогда везти можно, — кивнул боргун. — Но медленно. Очень медленно. И только если повозки лёгкие, а лошади сильные. Полная загрузка — встанут.       — А пешком? — подал голос Аэлинар. Эльдарец оторвался от камина и впервые за всё собрание заговорил.       — Пешком пройдут все, — ответил Торгрим. — Но обоз с припасами и тяжёлым оружием растянется. И если начнутся стычки — подкрепление будет подходить долго. Каэл'тур перевёл взгляд на Аэлинара.       — Ты знаешь эти места. Что скажешь? Эльдарец подошёл к столу, скользнул пальцами по карте, останавливаясь на отметке «Изумрудный лес».       — Лес не терпит суеты, — сказал он. — И не терпит тяжести. Дороги там — тропы, скрытые корнями и мхом. По ним не пройдёт ни одна повозка, даже пустая. Только всадники и пешие.       — А ваш город? — спросил Громорук. — Тот, что в лесу. Говорят, скрытый для всех. Аэлинар посмотрел на крагга долгим, непроницаемым взглядом.       — Говорят правду. Эльдары не любят чужаков. Лес нас прячет. Но мы не строили город в обычном смысле. Это — святилище. Древнее, старше, чем все королевства людей, вместе взятые.       — И мы туда идём? — уточнил Владымир. Каэл'тур кивнул.       — Идём. Мне нужны союзники среди эльдаров. Те, кто помнит старые договоры.       — Таких немного, — сказал Аэлинар. — Но они есть. Мориэнта, до этого спокойная, насторожилась.       — Ты их предупредил? — спросила она.       — Нет, — ответил эльдарец. — Связь с лесом прервалась много лет назад. Но я знаю, как войти. И знаю, с кем говорить.       — Хорошо, — подвёл черту Каэл'тур. — План такой. Он встал, обвёл пальцем на карте путь от Акварии до Изумрудного леса.       — Выступаем не сразу. Дадим раненым три дня на восстановление. За это время Торгрим организует запас провизии, стрел, и работу рыбаков.       — А разбитые дороги? — спросил боргун.       — Повозки грузим только наполовину. Тяжёлое — распределим между вьючными лошадьми и теми, кто может нести на себе. Крагги, например, — Каэл'тур усмехнулся, взглянув на Громорука. Тот хмыкнул.       — Только не больше двух тюков на брата.       — Договорились. Каэл'тур перевёл взгляд на Аэлинара.       — Ты возьмёшь десяток своих разведчиков и пойдёшь вперёд. Подготовишь лес к нашему приходу. Чтобы нас не встретили стрелами из-за каждого куста.       — Сделаю, — эльдарец склонил голову.       — Владымир, ты остаёшься в городе с гарнизоном, пока мы готовимся к маршу. Наведи порядок. Успокой жителей. Чтобы больше никаких бунтов.       — Понял, — кивнул Владымир.       — Мориэнта, твои лучники — прикрытие обоза. И отбор лучших стрелков в разведку к Аэлинару.       — Принято.       — Громорук, проверь снаряжение. Замени то, что поломалось в драке.       — Уже делаю, — ответил крагг.       — А ты, Торгрим, — Каэл'тур посмотрел на боргуна, — списки припасов пересчитать с учётом того, что полпути придётся тащить на себе. И найди мне проводников среди местных, кто знает лес.       — Будут, — буркнул боргун, но без обычной ворчливости — дело серьёзное, не до причитаний. Каэл'тур обвёл всех взглядом.       — И последнее. Вечером, на закате, казнь. Пусть все жители соберутся на пляже. Увидят, что случается с теми, кто смеет переходить черту дружелюбия. Святого отца отдаём существу. Кузнец и Командующий мёртвы.       — А остальные убийцы? — спросил Громорук.       — Их уже забрало существо. Или заберёт сегодня. Казнь покажет: мы не шутим. И мы не люди Багисарца. Встали. Собрали свитки. Торгрим, кряхтя, слез со своей высокой скамьи и направился к двери, бормоча под нос что-то о неблагодарной работе. Громорук двинулся за ним, на ходу переговариваясь с Владымиром. Мориэнта застегнула куртку и вышла первой, бесшумно, как тень. Аэлинар задержался.       — Каэл'тур, — сказал он, когда в кабинете остались только они вдвоём. — В лесу не всё так просто. Даже я не уверен, что нас примут.       — Знаю, — ответил абиссар. — Но попробовать стоит. Если эльдары согласятся — у нас будет не только Аквария, но и ключ к северным перевалам. А если нет — найдём другой путь.       — Ты стал мудрее, — заметил эльдарец.       — Или просто устал убивать, — усмехнулся Каэл'тур. — Иди, готовь разведчиков. Завтра на рассвете выходите. Эльдарец поклонился — неглубоко, скорее символически, — и вышел. Каэл'тур остался один. За окном моросило. В камине догорали дрова. На столе осталась карта Изумрудного леса, размытая линия дороги, готовая раствориться в дожде. Он смотрел на неё и думал о том, что в этом лесу, среди древних деревьев и скрытых троп, его ждёт не только возможный союз, но и что-то ещё — то, чего он боялся даже называть. В дверь тихо постучали.       — Войдите, — сказал он. На пороге стояла Олюква. С кружкой горячего отвара и свежим хлебом.       — Ты не завтракал, — сказала она. — А нужно. Каэл'тур улыбнулся — устало, но искренне.       — Спасибо. Она вошла, поставила поднос на край стола, села на подлокотник его кресла.       — Тяжёлый день?       — Каждый день теперь будет тяжёлым, — ответил он, принимая кружку. — Но мы справимся. Она положила голову ему на плечо, и они смотрели, как за окном серое небо встречается с серым морем, а дождь всё идёт и идёт, размывая дороги, смывая кровь, давая надежду, что когда-нибудь — может быть, скоро — всё это кончится. Песок здесь был золотистым, мелким, как мука, — он сыпался сквозь пальцы, не оставляя царапин. Лишь изредка попадались бледные осколки ракушек да округлая, отшлифованная прибоем галька. Тысячи людей шли не по своей воле, и мягкий хруст под ногами смешивался с шелестом волн. Ветер дул с моря — солёный, влажный, пробирающий до костей. Он трепал волосы, рвал полы плащей, заставлял жмуриться и прятать лица. Но небо над головой наконец очистилось: ни облачка, ни дымки. Только бесконечная глубина, которая с каждой минутой темнела, ожидая заката. Солнце клонилось к горизонту, ещё высокое, чтобы слепить, но уже достаточно низкое, чтобы вытянуть тени. Его лучи — золотые, плотные, почти осязаемые — веером расходились из одной точки где-то за морем, подсвечивая кромку воды нестерпимо ярко. И вода у горизонта стала светлой — серебристой, розоватой, жидким металлом. Она переливалась, дрожала, отражала лучи так, что больно было смотреть. А у берега, там, где волны лениво лизали песок, вода оставалась тёмной — мутно-зелёной, почти чёрной, непроницаемой. Будто само море разделилось: мелкое прятало правду, а глубокое — показывало. И в этой тёмной прибрежной воде, у самого дна, кто-то ждал. Их привели против воли. Жители Акварии — старики, женщины, дети, те, кто не держал ножа в ту ночь, — шли, сбившись в плотную, дрожащую массу. Их не связывали — куда им бежать, когда со всех сторон стоят воины? Но они плакали. Кто-то тихо, всхлипывая в кулак; кто-то в голос, прижимая к груди детей, которые не понимали, почему мама плачет, и плакали сами — от страха, от того, что вокруг чужие, злые лица.       — Куда нас ведут?       — За что?       — Мы ничего не делали. Крики тонули в ветре. Воины молчали. Только сзади, подталкивая отстающих, раздавались короткие, жёсткие окрики:       — Не останавливаться.       — Идите.       — Быстрее. Их вели на пляж. Туда, где песок встречается с водой. Туда, где уже стояли телеги. Те, кто был виновен, шли строем. Связанные одной верёвкой — за запястья, за шеи, — они спотыкались, падали, поднимались и шли дальше, потому что верёвка не давала упасть навсегда. Сорок человек. Мужчины и женщины. Те, кто подсыпал яд в бочки с пивом. Те, кто резал спящих. Их лица были разными — у кого-то застывшее, каменное равнодушие; у кого-то — истерический смех, прыгающий, как загнанный зверь; у кого-то — пустота, та самая, которая наступает, когда понимаешь, что назад дороги нет. Они не просили пощады. Знали — не дадут. Сзади них, шагах в двадцати, ехали телеги. Пять телег. Простых, деревянных, с низкими бортами, на которых ещё виднелись пятна — тёмные, бурые, засохшие. Тела лежали вперемешку — те, кто погиб во вовремя бунта и те кто стал жертвой во время сна. Кто-то был накрыт мешковиной, кто-то лежал открыто, и лица их, серые, землистые, смотрели в небо пустыми, остекленевшими глазами. Телеги подвезли ближе к воде. Лошади, чуя запах смерти, фыркали, били копытами, не хотели стоять на месте. Возницы — служивые, с повязками на лицах, чтобы не чувствовать трупный дух, — натягивали вожжи, успокаивали, ругались шёпотом. Войско расположилось по кругу. Они стояли плечом к плечу — крагги, люди, боргуны, эльдарцы, сильванцы. Сомкнутый строй, за которым не было видно выхода. Мечи наголо, топоры на плечах, луки наготове. Никто не разговаривал. Только ветер свистел между ними, да где-то вдалеке кричала чайка — одиноко, тревожно, словно предупреждая. Внутри круга — жители. Те, кто не виновен. Женщины прижимали к груди детей, старики крестились, глядя на небо, молодые парни сжимали кулаки, но не смели поднять глаз — слишком много воинов вокруг, слишком много стали. А в центре круга, у самой воды, стояли связанные. Их поставили на колени. Веревки резали запястья, впивались в шеи, но никто не жаловался — только тихое, прерывистое дыхание, только редкие, сдавленные всхлипы. И между ними, и морем — пустота. Десять шагов мокрого, светлый песок, по которому ещё никто не прошёл. Существо держалось ровно. Оно стояло у самой кромки воды, там, где песок встречается с морем. Хвост — длинный, мускулистый, с костяными шипами на конце — удерживал равновесие, впиваясь в мокрый песок, как якорь. Существо не шаталось, не дрожало — оно ждало. Его тело, когда-то искореженное, сжималось в груди, выпрямлялось — не полностью, не так, как у человека, но достаточно, чтобы смотреть вперёд, не опуская головы. Глаза — чёрные, пустые, без зрачков и радужек — смотрели на коленопреклонённых, на жителей, на воинов, на море. И оно закричало. Вопль вырвался из его груди — не из горла, нет, из самой глубины, из того места, где много лет назад умирали его дочери. Низкий, вибрирующий, он ударил в воздух такой силой, что у людей заложило уши, а дети закричали, закрывая головы руками. Он ударил в песок — и песок вздрогнул. Он ударил в море — и море пошатнулось. Волны, до этого спокойные, ленивые, вдруг дёрнулись, словно их ударили плетью. Вода всколыхнулась, пошла рябью — не мелкой, барашковой, а крупной, тяжёлой, такой, какая бывает перед штормом. Пена взметнулась, оседая на песок белыми, рваными хлопьями. Где-то вдали, у горизонта, тёмная гладь раскололась трещиной — и из этой трещины, из самой глубины, пошло движение. Из моря стали появляться головы. Сначала — одна. Потом две. Потом десять. Потом — сотни. Головы — женские, прекрасные, с длинными, струящимися волосами, которые падали на плечи, на спину, на грудь, закрывая наготу. Волосы были разными — у одной чёрными, как смоль, у другой — серебряными, как луна в безоблачную ночь, у третьей — рыжими, как пламя, у четвёртой — зелёными, как водоросли в солнечный день. Были и синие, как небо над морем, и фиолетовые, как сумерки, и золотые, как песок на южных пляжах. Радуга. Живая, дышащая радуга, которая поднималась из воды медленно, торжественно, словно на праздник, на который её не звали, но она пришла. За головами показались плечи — бледные, мокрые, с едва заметной голубизной под кожей. Потом — руки, длинные, изящные, с перепонками между пальцами, которые всё ещё не могли до конца распрямиться после долгого плавания. Потом — груди, талии, бёдра — и хвосты, длинные, чешуйчатые, которые били по воде, поднимая фонтаны брызг. Морские девы выходили на берег. Не все — только те, кто решился. Кто услышал зов и не побоялся. Они поднимались из воды медленно, неуверенно, как дети, которые только учатся ходить. Хвосты их волочились по мокрому песку, оставляя глубокие, извилистые борозды. Чешуя на хвостах блестела — зелёная, синяя, серебряная, — переливаясь в сером свете дождливого дня, как драгоценные камни. Они смотрели на людей. В их глазах — синих, зелёных, золотых — не было ненависти. Не было страха. Было ожидание. И боль. И надежда. Существо, стоявшее у воды, повернуло голову — медленно, с хрустом в шее — и посмотрело на дочерей. Тех, кто выжил. Тех, кто пришёл. И из его чёрных, пустых глаз — впервые за много лет — покатилась слеза. Тёмная, маслянистая, она упала на песок, впиталась, оставив после себя крошечное, тёмное пятно. Существо заговорило. Голос его — низкий, вибрирующий, с присвистом — разнёсся над пляжем, перекрывая шум волн и плач людей:       — Смотрите. Оно указало когтистым пальцем на коленопреклонённых, на телеги с телами, на живых, которые дрожали за спиной воинов.       — Смотрите на тех, кто убивал ваших сестёр. Смотрите на тех, кто сдирал с них чешую. Смотрите на тех, кто бросал их в кувшины, чтобы красить жемчуг. Оно помолчало, давая тишине осесть.       — Сегодня — справедливость. Море вздохнуло. Волна, выше других, накатила на песок, лизнула ноги существ, стоявших у воды, и отступила, оставляя после себя мокрую, блестящую пену. Среди войска, в первом ряду, стояла Юмара. Она пришла, как и другие — в голубом простом глатье, с распущенными чёрными волосами, в которые запутались из-за ветра. Но она не смотрела на людей — не на тех, кто убивал, не на тех, кто молил о пощаде. Она смотрела на существо. Существо почувствовало её взгляд и отвернулось. Медленно. Тяжело. Как будто каждый градус поворота стоил ему нечеловеческих усилий. Юмара сделала шаг вперёд. Потом второй. Песок хрустел под её босыми ногами, и каждый шаг давался ей тяжелее предыдущего.       — Папа… — сказала она. Тихо. Так, что слышали только те, кто стоял рядом. Существо вздрогнуло.       — Не сейчас, — ответил он. И в этом голосе, низком, вибрирующем, было столько боли, что у Юмары перехватило дыхание. — Не здесь. Не при них. Она остановилась, опустила голову, и чёрные волосы упали вперёд, закрывая лицо. По левую сторону, на мокром песке, замерли её сёстры. Сотни морских дев, которые смотрели на людей, на тела, на связанных, и ждали. Ждали, что скажут. Ждали, что сделает Князь. Ждали — справедливости. Ветер стих. Волны замерли. И в этой тишине, нарушаемой лишь редкими всхлипами да шёпотом, Каэл'тур вышел вперёд. Он был в чёрном — как всегда. Плащ его, тяжёлый, из плотной ткани, не трепетал на ветру, потому что ветра больше не было. Глаза горели золотом — ярко, хищно, и те, кто смотрел в них, опускали взгляд.       — Начинайте, — сказал он. Крагги вышли из строя бесшумно — только песок хрустнул под тяжёлыми сапогами. Их было ровно столько, сколько связанных стояло на коленях. Топоры в их руках были разными — у кого-то широкие, тяжёлые секиры с длинными топорищами, у кого-то короткие, массивные, с лезвием в пол-локтя. Но все они были остро отточены — настолько, что даже в сером свете уходящего дня на лезвиях вспыхивали холодные, злые блики. Связанные увидели краггов. Кто-то закричал — высоко, по-женски, срывая голос. Кто-то дёрнулся, пытаясь встать, но не могли. Кто-то упал лицом в песок и забился, как рыба, выброшенная на берег, — бессмысленно, страшно, обречённо. Мужчины, которые ещё минуту назад держались с каменными лицами, теперь бились в истерике: рты раскрыты, глаза выпучены, по щекам текут слёзы, из горла вырываются хриплые, нечленораздельные звуки. Они не просили пощады. Они уже не могли просить. Только кричали — от ужаса, от бессилия, от того, что смерть стояла у них за спиной и не торопилась, давая наглядеться. Каэл'тур щёлкнул пальцами. Звук — сухой, резкий — прокатился над пляжем, перекрывая крики. И перед каждым связанным, прямо в песок, вросло по пню. Старые, тёмные, со следами топоров на спилах — будто их вырвали из плахи и перенесли сюда, на берег, к морю. Крики стали громче.       — Нет! Нет! Не надо! — завопил тот самый мужик с бычьей шеей, который утром хвастался убийством крагга.       — Пощади! Мы не знали! — кричал парень в разорванной рубахе.       — За что? За что?! — выл старик с седой бородой, и его крик был страшнее всех — потому что он знал, за что. Крагги стояли неподвижно. Ждали. Каэл'тур повернулся спиной к морю, к девам, к существу, и шагнул вперёд — к жителям, к воинам, к тем, кто смотрел на него сотнями испуганных, ненавидящих, молящих глаз. Ветер, затихший минуту назад, снова дёрнулся, пола его плаща взметнулась, опала, повисла тяжёлым грузом.       — Жители Акварии, — сказал он. Негромко — но голос его разнёсся над пляжем, как удар барабана, заставляя сжиматься сердца и замирать дыхание.       — Вчера моё войско завоевало ваш город. Я предложил вам мирно жить с нами. — он обвёл взглядом толпу — тех, кто стоял за спинами воинов, кто дрожал, прижимая к груди детей. — Но вы отказались. И привели всё к этому. Он указал рукой на связанных.       — Каждый, кто стоит на коленях. Каждый, кто умер этой ночью. — Голос его стал твёрже, холоднее, и в этом холоде чувствовалась сталь, вмороженная в лёд.       — Это ваша вина! Толпа ахнула. Кто-то заплакал, кто-то закричал, кто-то упал на колени, закрывая лицо руками. Но Каэл'тур не замолчал.       — Вы решили пойти против нас. Против правды. Против завтрашнего дня. — он сделал паузу, давая словам осесть, впитаться в песок, в кровь, в души. — Вы стали первыми в начале всего этого. И теперь от вас пойдёт урок для всех. Крагги перехватили топоры поудобнее. Деревянные топорища скрипнули в ладонях. Кто-то из осуждённых завыл — глухо, по-звериному, уткнувшись лицом в холодный, шершавый пень.       — Кто решит пойти против нас, — Каэл'тур поднял руку, и в его глазах, золотых, хищных, зажглось то самое пламя, которое не греет — оно жжёт, — встретит одно.       — Пресечь. Рука опустилась. Топоры взметнулись вверх — десятки лезвий одновременно, как одно огромное, смертоносное крыло. Солнце, клонившееся к горизонту, поймало сталь, и на мгновение пляж залило ослепительным, белым светом. Крик. Один — общий, на десятки глоток, — взлетел над водой. И топоры опустились. Звук был мокрым. Тяжёлым. Таким, который не забудешь никогда — глухой удар стали по дереву, смешанный с хрустом костей и влажным чавканьем рассекаемой плоти. Головы — те, что ещё секунду назад кричали, молили, проклинали, — отделились от тел. Они упали на песок — кто-то набок, кто-то лицом вниз, кто-то откатился к воде, оставляя за собой тёмный, впитывающийся в песок след. Тела ещё секунду стояли на коленях — странно, неестественно, — а потом начали заваливаться: сначала один, потом второй, потом все разом, как подкошенные. Кровь хлынула на песок. Тёплая, густая, она заливала пни, растекалась лужами, смешивалась с мокрым песком у кромки воды. Волна накатила, лизнула край лужи — и окрасилась в розовый, в алый, в бурый. Морские девы, стоявшие в воде, шевельнулись назад. Десятки хвостов одновременно ударили по воде, поднимая фонтаны брызг. Кто-то из молодых, тех, кто впервые видел смерть, отплыл подальше, спрятался за спины старших. Но никто не ушёл. Ни одна дева не отвернулась. Они смотрели — широко раскрытыми глазами, с бледными лицами, с дрожащими губами. Смотрели на кровь, которая растекалась по песку, и, может быть, впервые за много лет чувствовали не страх — справедливость. Существо не шелохнулось. Только чёрные, пустые глаза его скользнули по телам, по головам, по алым лужам — и, кажется, в глубине этой тьмы мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Юмара отвернулась. Её лицо — бледное, с чёрными, распущенными по ветру волосами — было мокрым от слёз. Не от жалости. Не от страха. От того, что она видела, как её отец, смотрит на эту казнь и не может насытиться. Она закрыла глаза. Каэл'тур стоял, не двигаясь, и смотрел на дело рук своих. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Только руки, сжатые в кулаки, дрожали — мелко, почти незаметно. Он сделал то, что обещал. И теперь в этом не было радости. Только тяжесть. Он повернулся к святому отцу. Тот сидел на цепи — там, где его оставило существо, у самой кромки воды. Его лицо, ещё минуту назад серое, теперь стало пепельным — белым, как бумага, с синими прожилками вен на висках. Губы его шевелились беззвучно, пальцы перебирали воображаемые чётки, и только глаза — безумные, выпученные — метались по сторонам, не находя опоры.       — О всевышний Морукор, — прошептал он, и голос его, тихий, дрожащий, разнёсся в тишине, наступившей после казни. — Прошу вас, прими своих верных… Он не договорил.       — Вы серьёзно думаете, что он вас услышит? Голос Каэл'тура прозвучал как удар плети — резкий, злобный, полный такого презрения, что святой отец вздрогнул и замолчал, приоткрыв рот. Абиссар подошёл ближе. Плащ его волочился по песку, оставляя за собой тёмную, влажную полосу. Глаза горели золотом — ярко, нестерпимо, и святой отец, встретившись с ними взглядом, зажмурился, отшатнулся, но цепь не пустила.       — Он не пришёл к вам, когда мы пришли, — сказал Каэл'тур, наклоняясь к самому лицу священника. — Не пришёл, когда ваших схватили утром. И сейчас не придёт. И не услышит. Он выпрямился, и в его глазах, золотых, хищных, загорелось что-то ещё — что-то древнее, тёмное, то, что жило в нём с рождения и никогда не умирало до конца.       — Примите участь, — сказал он уже спокойнее, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, вмороженная в лёд.       — И не смейте пудрить себе и другим голову. Он махнул рукой существу. Святой отец захрипел. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на существо снизу вверх, и в них не было ничего — только пустота. Та самая, которая наступает, когда вера умирает последней. Существо протянуло руку. Медленно — как будто каждое движение давалось ему с трудом, как будто оно не торопилось, смаковало каждое мгновение. Когти — длинные, кривые, чёрные — сомкнулись на вороте рясы.       — Морская дева… — прошептал святой отец. — Во имя всевышнего… заклинаю…       — Не заклинай, — ответило существо его голосом — низким, вибрирующим, полным такой боли, такой ярости, такой древней, неутолимой ненависти, что у святого отца подкосились ноги. — Он не слышит. И потащило его к воде. Святой отец пытался упираться. Пальцы его царапали песок, оставляя глубокие, извилистые борозды. Он кричал — молил о пощаде, обещал покаяние, грозился вечными муками. Но существо не останавливалось. Оно волокло его по песку, по лужам крови, мимо тел, мимо голов, мимо тех, кто смотрел на это с ужасом и облегчением.       — Помогите! Кто-нибудь! — закричал святой отец, обводя безумным взглядом толпу. — Во имя всевышнего! Помогите! Никто не пошевелился. Воины стояли как каменные. Жители отводили взгляды. Морские девы смотрели — не отрываясь, не мигая. Существо дотащило его до воды и остановилось.       — Нет! — закричал святой отец. Голос его, привыкший к проповедям и молитвам, сорвался на хриплый, петушиный фальцет.       — Нет, пощади! Во имя всевышнего, я… Он попытался приподняться, опереться на локти — но существо надавило, и он рухнул обратно в песок, больно ударившись копчиком. Зубы клацнули, язык прикусился, и во рту стало солёно — от крови, от слёз, от морской воды, которая уже добралась до бёдер.       — Ты убил моих дочерей, — сказало существо. Каждое слово падало, как камень в колодец — глухо, тяжело, безвозвратно. — Ты благословлял лодки охотников. Ты крестил их детей. Ты молился за их души. А мои дочери умирали. Существо чуть повернуло голову, и святой отец услышал хруст — сухой, старческий, как треск высохшей ветки. Это хрустели позвонки в шее существа, давно не поворачивавшейся так плавно.       — Ты знаешь, что такое — смотреть, как твою дочь тащат сетью по камням? — голос существа стал ещё тише, почти неразличимым на фоне шума волн, но святой отец слышал каждое слово. — Знаешь, как кричат морские девы, когда с них живьём сдирают чешую? Как молятся они — не своим богам, а вашим, потому что других не знают? Как умирают — тихо, не желая пугать сестёр своим криком? Святой отец молчал. Он хотел ответить — но язык прилип к нёбу, горло перехватило спазмом. Он хотел закрыть глаза — но веки не слушались. Он смотрел в чёрную пустоту и тонул в ней.       — У морских дев нет ада, — продолжило существо. — Вы придумали ад для себя. Чтобы было страшно. Чтобы было за что держаться. А у них есть только вода и песок. Только холод и боль. Только смерть, которая приходит медленно и забирает тех, кто слишком долго ждал спасения. Оно выпрямилось, и святой отец снова увидел море — серое, бескрайнее, равнодушное. Волны поднимались и опускались, как грудь спящего великана. Пена, белая, лёгкая, оседала на песок и таяла.       — Теперь твоя очередь, — сказало существо. — Девы! Те, что были ближе всех, шагнули вперёд. Из воды. Бесшумно, плавно, как призраки, они подошли к святому отцу. Их хвосты волочились по мокрому песку, оставляя глубокие, извилистые борозды. Чешуя блестела — зелёная, синяя, серебряная — в сером свете умирающего дня. Они встали вокруг него — пять дев, молодых, прекрасных, с длинными, струящимися волосами, с бледной, почти прозрачной кожей, на которой проступали голубые вены. Их глаза — синие, зелёные, золотые — смотрели на святого отца без ненависти. Только ожидание. Одна из дев — та, что стояла ближе всех, с рыжими, как пламя, волосами и зелёными, как море в шторм, глазами — подняла руки. Её пальцы, тонкие, длинные, с едва заметными перепонками между ними, дрожали. Не от страха — от напряжения. От того, что предстояло сделать. С кончиков её пальцев потянулись водоросли. Сначала тонкие, почти невидимые нити — бледно-зелёные, скользкие, они вились в воздухе, как змеи, ищущие добычу. Потом — толще, плотнее, они обхватили запястья святого отца, стянулись узлами — тугими, мокрыми, пахнущими йодом и тиной. Святой отец дёрнулся — но водоросли только впились глубже, врезаясь в кожу, оставляя на ней красные, кровоточащие полосы. Другие девы подняли руки — и новые водоросли потянулись к его ногам, к его телу, к его шее. Они обвивали его, как змеи, как щупальца, как пальцы утопленников, тянущиеся с того света.       — Не надо! — закричал святой отец, дёргаясь, пытаясь вырваться. Но водоросли держали крепко — не разорвать, не сбросить. Они впивались в кожу, сжимали горло, мешали дышать. Он захрипел — и в этот момент девы запели. Это не было похоже на человеческое пение. Не было мелодии, не было слов, не было ритма. Был звук — чистый, высокий, вибрирующий, который шёл не из горла, а из самой груди, из глубины, из того места, где живёт древняя, первозданная боль. Он заполнил пляж, заполнил небо, заполнил каждого, кто стоял на берегу, — и святой отец почувковал, как слёзы текут по его щекам. Он не знал языка, на котором пели девы. Не понимал слов. Но он понимал смысл. Это была песня смерти. Песня прощания. Песня мести.       — Мы сделаем всё сами, — сказала рыжеволосая дева, опуская руки. Её голос — низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой — перекрыл пение сестёр, и они замолчали, оставив после себя только звон в ушах и дрожь в коленях. Существо посмотрело на Каэл'тура. Тот стоял на берегу, в чёрном плаще, с лицом, которое ничего не выражало. Только глаза — золотые, горящие — смотрели на происходящее с напряжённым вниманием. Каэл'тур кивнул. Один раз. Коротко. Крагги вышли вперёд — двое, трое, четверо. Их тяжёлые сапоги чавкали по мокрому песку, оставляя глубокие, широкие следы. Они подошли к святому отцу, схватили его за плечи, за пояс, за связанные руки — и потащили к воде. Святой отец не кричал. Не плакал. Он смотрел в небо — серое, низкое, равнодушное — и его губы шевелились, выплёвывая последнюю молитву тому, кто давно его не слышал.       — Отче наш на небесех… — шептал он, пока крагги тащили его по песку. — Да святится имя Твое… да приидет Царствие Твое… Вода дошла до колен. До пояса. До груди.       — Хлеб наш насущный дождь нам днесь… Святой отец почувствовал, как вода поднимается к подбородку, как она заливается в рот — солёная, холодная, с привкусом крови и водорослей.       — И остави нам долги нашим… Он захлебнулся. Закашлялся. Выплюнул воду, вдохнул — и снова набрал полный рот.       — И не введи нас во искушение… Крагги отпустили его. Святой отец ушёл под воду — не сразу, а медленно, как будто вода не хотела принимать его, как будто она сомневалась, достоин ли он её глубины.       — НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО! — последние слова вырвались из его груди вместе с воздухом, и пузыри — крупные, маслянистые — поднялись на поверхность, лопнули с тихим, влажным звуком. Тишина. Даже волны, казалось, замерли. Не решались. Боялись нарушить. Существо стояло на берегу, глядя на воду. Тело его, ещё минуту назад прямое, напряжённое, обмякло — плечи опустились, голова наклонилась, хвост безвольно повис, касаясь песка, и на мокром следе осталась глубокая, извилистая борозда — последний след, последнее движение, последнее усилие. Из груди существа вырвался звук — вздох, похожий на стон. Такой долгий, что, казалось, он длится уже не одну минуту. В нём было всё: и боль старых ран, и горечь утрат, и облегчение от того, что месть свершилась — и ничего, кроме пустоты, не осталось. Кто-то из морских дев, стоявших ближе всех, заплакал. Негромко, скупыми, тихими слезами. Она не вытирала их — только смотрела на воду, туда, где скрылся святой отец, и её плечи вздрагивали, и губы шевелились, повторяя что-то на языке, которого никто из людей не понимал. Другие девы молчали. Они стояли в воде, обнимая друг друга за плечи, прижимаясь щекой к щеке, и их слёзы смешивались с морской пеной, и никто не мог сказать, где кончаются одни и начинаются другие. Существо медленно повернулось. Его глаза — чёрные, пустые — обвели пляж. Воинов. Жителей. Телеги с телами. Связанных коленопреклонённых. И остановились на Юмаре. Юмара стояла на берегу, босиком, в голубом платье, распущенные чёрные волосы развевал ветер. Сквернун сидел у неё на плече, обвив хвостом шею, и смотрел на существо жёлтыми, внимательными глазами. Юмара шагнула вперёд. Теперь никто не останавливал её. Она подошла к существу — медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю — и остановилась рядом, не касаясь. Просто стояла, глядя на воду, на то место, где исчез святой отец, на волны, которые уже смыли следы крови с песка.       — Папа, — сказала она. Тихо. Так, что слышали только он и море. Существо не ответило. Но его рука — та, что минуту назад тащила святого отца, — медленно, неуверенно, как будто в первый раз, легла на плечо Юмары. И они стояли так — отец и дочь, чудовище и дева, — он обнимал свою дочь, она плакала. Каэл'тур посмотрел на командующих показав наклоном убирать всех с пляжа. Юмара плакала все громче, ее отец прижимал ее к телу в котором он мог видеть но не чувствовать что за пределами его пленения. Другие его дочери остались наблюдая за ними. Их осталось мало и он сам понимал что пора уходить       — Прошу не уходи… — сквозь слезы говорит Юмара. Но он не мог остаться. Расположив вторую руку на другое плечо дочери, разжав объятия, она посмотрела на него. Она видела в его черных глазах себя, а он в ее маленьких глазках его давно умершую дочь.       — Продолжать жить и стань примером для сестер. Отодвинул от себя Юмару. Наклонился к песку, и пополз к воде. Девы что остались подплыли к нему и вместе с ним исчезли в воде. Она упала не сразу — сначала подкосились колени, потом обмякли ноги, и всё тело, потеряв опору, потянулось вперёд, туда, где вода встречалась с песком, где отец исчез в тёмной, непроницаемой глубине. Каэл'тур успел. Его рука — сильная, горячая, живая — обхватила её талию, врываясь в падение, как нож в масло. Рывок — и мир перестал вращаться. Юмара оказалась прижатой к его груди, и ткань его плаща, холодная от ветра, вдруг стала самым тёплым местом на всём берегу.       — Тише, — сказал он. Голос его — низкий, вибрирующий — прокатился по её макушке, по волосам, по спине, где его пальцы вжимались в голубую ткань платья.       — Тише. Не надо за ними. Юмара не могла говорить. Из её горла вырывались только всхлипы — короткие, рваные, похожие на кашель. Она вцепилась в его рубаху — там, где ворот расстёгнут, где кожа горячая, а под кожей бьётся пульс, — и прижалась так сильно, будто хотела стать частью его, раствориться, исчезнуть.       — Я не успела, — прошептала она. Губы дрожали, слова путались, ломались на полуслове. — Я не… он… он ушёл…       — Он вернётся, — сказал Каэл'тур. Она подняла голову. Глаза её — синие, глубокие, полные слёз — встретились с его глазами. Золотыми. Тёплыми. Такими живыми, что у неё перехватило дыхание.       — Вернётся? — переспросила она. Голос её был слабым, почти детским. — Ты… ты правда так думаешь? Каэл'тур не ответил. Он смотрел на воду — туда, где исчезло существо, где растворились остатки того, кого Юмара называла отцом. Потом перевёл взгляд на неё — и его лицо, обычно жёсткое, непроницаемое, стало мягче. Только чуть-чуть. Настолько, что посторонний не заметил бы.       — Он твой отец, — сказал Каэл'тур. — Он не оставит тебя. Никогда. Юмара всхлипнула и снова уткнулась лицом в его грудь. Её пальцы — тонкие, с едва заметной голубизной под ногтями — разжались, ослабили хватку, но не отпустили. Она просто держалась за него, как держатся за спасательный круг посреди штормового моря. Каэл'тур обнял её. Одной рукой — всё ещё на талии, второй — поднялся к её затылку, запутался в чёрных, влажных волосах, прижал её голову к своему плечу. Сильно. Надёжно. Так, чтобы она чув ствовала: он здесь. Он не уйдёт. Он не исчезнет в воде, как другие.       — Ты не одна, — сказал он ей на ухо. Тихо, почти шёпотом. — Запомни это. Ты никогда больше не будешь одна. Она кивнула. Мелко-мелко, уткнувшись носом в сгиб его шеи, и слёзы всё текли — тёплые, солёные, смешиваясь с его запахом, с запахом дыма и моря. Где-то рядом стояла Олюква. Она смотрела на Каэл'тура и Юмару, и в её глазах — серых, внимательных — не было ревности. Только грусть. Тяжёлая, глухая, похожая на ту, что живёт на дне морском. Она хотела подойти, обнять их обоих, прижаться к плечу Каэл'тура с другой стороны, но что-то держало её на месте. Может быть, такт. Может быть, понимание, что сейчас Юмара нуждается в нём больше, чем она. Она осталась стоять в стороне, сложив руки на груди, и ждала. Волны накатывали на берег — спокойно, мерно, будто ничего не случилось. Они лизали песок, смывали кровь, уносили в море то, что осталось от тел. Море забирало своих. Море очищало берег.