Глава 5

Солнце ещё не успело скрыться за горизонтом, и лучи его, пробиваясь сквозь тонкую пелену облаков, окрашивали небо в удивительные оттенки — от нежно-розового у самого края до глубокого, бархатисто-синего в вышине. Море внизу, спокойное после недавних штормов, переливалось золотом и багрянцем, отражая умирающий свет. Казалось, сама природа замерла в этом мгновении, не решаясь нарушить тишину, которая опустилась на обрыв вместе с детьми. Авродар первой выпрямилась, поправляя растрепавшиеся при беге белые волосы. Её грудь всё ещё вздымалась — они бежали быстро, почти не сбавляя темпа, перепрыгивая через поваленные стволы и уворачиваясь от низко нависших веток. Где-то на середине пути Владымир едва не угодил ногой в нору, и только хватка Авродар, вовремя схватившей брата за воротник, спасла его от позорного падения в грязь.       — Я же говорила: смотрите под ноги, — с напускной строгостью произнесла она, хотя в голосе её звучала улыбка.       — Ты смотрела? — Зимдир, восстановив дыхание, сидел на земле, обняв колени руками, которые теперь слегка подрагивали от изнеможения. — Ты… ха-ха… ты сама чуть на меня не упала, когда через корягу прыгала.       — Неправда! — Авродар возмущённо топнула ногой, но щёки её чуть порозовели.       — Правда-правда, — лениво протянул Владымир, растянувшись на траве и глядя в небо.       — Я видел. И дракончик твой видел.       — Он всё видел, — подхватил Найдамир, у которого дыхание сбилось меньше всего — водяные драконы выносливее в плавание, но секрет был в другом: пока остальные спотыкались и отдувались, Найдамир просто… плыл. Словно лес стал для него водой, а корни и камни — волнами. Владлина, самая младшая, всё ещё тяжело дышала, уперев ладони в колени. Её лицо, раскрасневшееся после бега, было мокрым от пота, но в глазах светилась гордость — она не отстала. Не попросила помощи. Добежала сама.       — Я… я тоже… видела, — выдохнула она, поднимая голову. — Как Авродар… чуть в лужу не… ха-ха… не шлёпнулась.       — Владли! — взвыла старшая сестра.       — Что? — младшая изобразила удивление, но уголки губ предательски дрожали, сдерживая смех.       — Ты, маленькая… — Авродар шагнула к ней с явным намерением отомстить, но Владлина, не дожидаясь расправы, юркнула к Владымиру, который так и лежал, раскинув руки.       — Братишка, защити!       — Я тут ни при чём, — лениво отмахнулся тот, даже глаз не открывая. — Сама разбирайся.       — Предатель! — выкрикнула Владлина и, не найдя поддержки у брата, перебежала к Найдамиру. Тот, вздохнув с видом человека, который привык быть третейским, встал между сёстрами, разведя руки в стороны.       — Всё, всё. Успокоились. Не для того бежали, чтобы теперь тут драться.       — А для чего бежали? — подал голос Зимдир, наконец поднимаясь с земли. Все замерли. А потом, словно по команде, повернулись к обрыву. И замерли уже по-настоящему. Солнце коснулось горизонта, и мир замер в этом последнем, прощальном прикосновении света. Небо над морем полыхало — багрянец перетекал в золото, золото — в розовый, розовый — в лиловый, и все эти цвета смешивались, переливались, дрожали, словно кто-то невидимый водил кистью по огромному холсту, выбирая самые прекрасные оттенки. Облака, лёгкие, почти прозрачные, горели изнутри — края их светились так ярко, что казалось, вот-вот займутся настоящим огнём. А там, где солнце уже скрылось, небо наливалось густой синью, в которой одна за другой загорались робкие, ещё несмелые звёзды. Море внизу дышало. Волны, мерно накатывая на берег, подхватывали отражение заката и разбивали его на тысячи осколков, разбрасывая по воде золотыми искрами. Где-то далеко, у самого горизонта, вода казалась чёрной — глубокой, бездонной, хранящей в себе тайны, которые люди никогда не разгадают.       — Красиво, — выдохнула Авродар, и в этом слове было всё: и восторг, и грусть, и то особое, щемящее чувство, когда смотришь на что-то настолько прекрасное, что слова кажутся лишними.       — Очень, — тихо ответил Найдамир. Он стоял рядом с ней, и его рука, невзначай, коснулась её локтя — просто так, для тепла. Водяные драконы не любили холод, а вечерний ветер с моря был пронизывающим, влажным, пробирающим до костей. Владлина прижалась к брату с другой стороны. Её дыхание уже выровнялось, но лицо всё ещё хранило следы усталости — и вместе с тем такого спокойствия, какого не бывает в суете, в беготне, в вечных заботах. Только здесь, на краю земли, глядя, как умирает день, можно было почувствовать себя… частью чего-то большего.       — А Огнедар где? — спросил вдруг Зимдир, оглядываясь. Дракончика нигде не было видно — только что кружил над головами, задевая крыльями макушки, и вот — пропал.       — Огнедар! — позвал Владымир, приподнимаясь на локтях.       — Кха! Звук донёсся снизу, с обрыва. Дети подбежали к краю, осторожно выглянули — и рассмеялись. Дракончик, маленький, красный, с ещё не до конца расправившимися крыльями, сидел на узком выступе скалы, вцепившись в камень всеми четырьмя лапами (и двумя на крыльях). Глаза его, огромные, жёлтые, были полны такого неподдельного ужаса, что Владымир, забыв про усталость, заржал в голос.       — Он… ха-ха-ха… он спуститься не может!       — Огнедар, ты чего? — крикнула Владлина, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты же дракон! Лети! Дракончик в ответ издал жалобный писк и ещё крепче вцепился в камень.       — Похоже, он боится высоты, — с хитрой улыбкой заметил Найдамир.       — Дракон, который боится высоты, — покачал головой Владымир. — Это что-то новенькое. Авродран, вздохнув, скинула сандали и, недолго думая, начала спускаться вниз, цепляясь за выступы скалы с ловкостью, которой могли бы позавидовать горные козлы. Братья и сестра, забыв о закате, замерли, наблюдая за ней.       — Осторожно! — крикнул Владымир.       — Не учи старших, — отозвалась она, не поднимая голову. Через минуту Авродар уже сидела рядом с Огнедаром на выступе, обнимая его одной рукой и что-то тихо нашёптывая. Дракончик, чувствуя тепло и защиту, перестал дрожать и доверчиво ткнулся мордочкой ей в плечо.       — Забирай его и поднимайтесь! — крикнул Зимдир. Авродран кивнула и начала подъём — медленно, осторожно, прижимая дракончика к груди. Огнедар, чувствуя себя в безопасности, даже начал потихоньку урчать — низко, натужно, как маленький котенок. Когда Авродран наконец взобралась наверх, вся компания выдохнула с облегчением.       — Больше никаких обрывов, — строго сказала она, опуская дракончика на траву. — У меня сердце не железное.       — А у нас, — подхватил Владымир, — нервы.       — Какие у тебя нервы, — фыркнула Владлина, усаживаясь рядом с Огнедаром и поглаживая его по голове. — Ты его корчить умеешь только.       — Ах так? — Владымир подскочил, явно собираясь задать сестре трепку, но Авродар, уже привыкшая к таким перепалкам, просто встала между ними и развела руками.       — Всё. Хватит. Смотрите лучше. Она повернулась к закату, и все, словно загипнотизированные, сделали то же самое. Солнце почти скрылось. Осталась лишь тонкая, огненная полоска на самом краю горизонта — и в этом прощании было что-то торжественное, почти священное.       — Знаете, — тихо сказала Владлина, прижимая к себе дракончика, — я хочу запомнить этот миг. Навсегда.       — Запомним, — ответил Найдамир.       — А я хочу, чтобы он никогда не кончался, — добавил Зимдир.       — Не может быть, — покачала головой Авродар. — Всё когда-нибудь кончается.       — Но это не значит, что нельзя радоваться тому, что есть сейчас, — закончил за неё Владымир. Они стояли на краю обрыва, пятеро детей и маленький дракончик, и смотрели, как последние лучи солнца касаются их лиц, волос, плеч. Каждый думал о своём — о доме, о родителях, о том, что ждёт впереди. Но было в этом мгновении что-то общее, связующее, то, что делало их не просто братьями и сёстрами, не просто драконами разных видов, а — семьёй. Настоящей. Крепкой. Навсегда.       — Побежали обратно, — неожиданно предложил Зимдир. — А то мама волнуется.       — С ума сошёл? — Владымир посмотрел на него как на умалишённого. — Мы только прибежали.       — А я не про бег, — усмехнулся Зимдир. — Я про шагом. Не спеша.       — Это можно, — кивнула Авродар. Она взяла Владлину за руку, Зимдир — Владымира за плечо, Найдамир подхватил Огнедара, который уже начал клевать носом. И они пошли. Медленно, по тропинке, освещённой последними отблесками заката, между деревьями, чьи тени уже начали сливаться с сумерками. Где-то вдалеке, в доме, ждала мама. Ждал ужин, тёплый плед и вопросы: «Ну как вы? Не замёрзли? Не устали?» А в памяти навсегда останется этот вечер. И небо, полыхающее над морем. И смех, которым они встретили панику маленького дракончика. И то, как легко дышится, когда рядом — те, кто никогда не предаст. Тихий, спокойный день для Акварии. Каждый занимался своим делом: кто-то спешил на работу, кто-то неторопливо прогуливался вдоль набережной, кто-то торговался на базаре, сбивая цену на вяленую рыбу и привозные специи. Местные переговаривались через улицу, спрашивали о здоровье, о детях, о новых заказах в мастерских. Обыденный день без всяких изменений. Никто не смотрел в сторону дальнего берега. Там, где городские стены смыкались со скалами, где вода стояла чёрной от многовековой грязи, а воздух пах тухлыми водорослями и застоявшейся тиной, сквозь нагромождение камней и склизкие заросли пробиралась группа. Восемь человек. Тяжёлые сапоги чавкали по илистому дну, оставляя глубокие следы, которые тут же затягивало мутной водой. У троих за спинами висели массивные ружья — не те изящные игрушки, что держала городская стража, а настоящие, с широкими стволами, заряженные картечью, способной пробить чешую ползуна. Двое несли тяжёлые рюкзаки, перетянутые кожаными ремнями. Остальные предпочли лёгкое оружие: мечи, кинжалы, короткие копья, удобные для тесных пространств.       — Вход через водоотходы. Блеск, — процедила Владлина, брезгливо оглядывая отверстие, зиявшее в скале чуть выше уровня воды. Из тёмной пасти тянуло сыростью и чем-то кислым, въедливым, от чего начинало щипать в носу. Вода у входа была покрыта радужной плёнкой, а камни вокруг — маслянисто-чёрным налётом.       — Расслабься, — отозвался мужчина с большим рюкзаком за спиной. Его звали Корней, и он был единственным в группе, кто сохранял подобие улыбки. — Представь, что это те же болота. Только в канализации.       — Только там говно жителей, — хмыкнул второй носильщик, Микула, широкоплечий детина с лицом, обветренным до красноты. — И новенькой. Искра резко обернулась, сверкнув глазами. Микула пожал плечами, не выдержав её взгляда, но усмешка с его лица не сползла.       — Я что, неправду сказал? Здесь и вода такая, и запах. А мы все в одном котле варимся.       — Отставить разговоры, — рявкнул Громорук. Голос крагга прозвучал глухо, перекрывая плеск воды и далёкий крик чаек. — Искра, как скоро придём? Крагг шагнул вперёд, раздвигая водоросли, и замер. Сквозь заросли склизких, длинных стеблей, облепленных ракушками-прилипалами, виднелся проём. Круглый, правильной формы, словно кто-то проткнул скалу гигантским сверлом. Вертикальные решётки, покрытые толстым слоем ржавчины и налёта, переплетались с горизонтальными — толстыми, в палец толщиной, прутьями, прихваченными к каменной кладке грубыми скобами. Ржавчина вздувалась пузырями, некоторые прутья прогнулись внутрь, словно пытаясь удержать то, что напирало из глубины.       — Остаётся дело за малым, — сказал Громорук. Он шагнул к проёму первым, протянул ладонь Владлине, предлагая опору, чтобы та спустилась на мокрый песок. Владлина даже не взглянула на его руку. Она спрыгнула сама, приземлившись на обе ноги, и брызги грязной воды взметнулись во все стороны, оставив тёмные пятна на одежде ближайших.       — Действуй, Владлина, — приказал Громорук, опуская руку без тени обиды. Искра приняла помощь крагга. Его пальцы — толстые, твёрдые, с ногтями, похожими на обломки сланца — сомкнулись на её запястье, и она почувствовала, как легко он перенёс её через скользкие камни. Она постаралась не думать о том, сколько грязи останется на её плаще. Владлина встала перед решёткой. Расставила ноги пошире, глубоко вдохнула — воздух пахнул железом, тиной и чем-то сладковато-гнилым — и приложила ладони к двум вертикальным прутьям. Её руки, тонкие, бледные, смотрелись неуместно на этом фоне. И началось. Лёд пошёл от её ладоней, расползаясь по металлу, как паутина по дереву. Сначала тонкие, почти невидимые нити, потом — плотные, матовые, пожирающие ржавчину и налёт. Хрустальная белизна покрывала прутья, поднималась вверх, опускалась вниз, переползала на горизонтальные перекладины. Воздух вокруг Владлины стал холодным — настолько, что Искра почувствовала, как дыхание превращается в пар. Шесть прутьев, шесть столбов — все, что держали решётку в проёме — Владлина заморозила за несколько ударов сердца. Когда лёд сомкнулся на последнем, она убрала ладони и отступила на шаг. Кончики её пальцев побелели, с них ещё стекали тонкие струйки пара.       — Готово, — бросила она через плечо. Один из боргунов — его звали Одноглаз, за выжженную впадину на месте правого глаза — передал Громоруку молот. Крагг принял оружие, перехватил его поудобнее обеими руками, примеряясь.       — Отойдите, — велел он. Молот взметнулся вверх и обрушился на замёрзшие прутья с глухим, утробным звуком, который, казалось, ушёл в землю, не задев городских стен. Лёд взорвался мириадами осколков, брызнувших во все стороны, осыпавшись на песок и в воду мелкой, острой крупой. Вместе с ним разлетелись и прутья — ржавые, хрупкие, они с треском лопнули у оснований и с глухим звоном покатились в черноту проёма. Вода, до того сдерживаемая решёткой, хлынула внутрь, и из туннеля вырвался запах — густой, тяжёлый, въедливый. Искра зажала нос рукавом, но это почти не помогло. То, что осталось от решётки — обломки прутьев, торчащие из каменной кладки, — Громорук выбил ногой. Сапог крагга, подбитый железом, с хрустом снёс остатки преграды, и проём открылся полностью. Зев канализации смотрел на них чёрной, бездонной глоткой.       — Теперь лабиринт по канализации, — сказал Громорук, отдавая молот Одноглазу. — Искра, твой выход. Крагг кивнул ей. Искра кивнула в ответ — резко, словно боялась, что если замешкается, то не сможет заставить себя войти. Она достала из-за пояса светильник — необычную вещицу, которой сама же и смастерила: медный цилиндр с выпуклым стеклом на одном конце и глухой крышкой на другом. На корпусе были выбиты цифры и деления, а внутри, под слоем отполированного кварца, покоился маленький кусочек светящегося мха, выращенного в банке на подоконнике. Она нажала на кнопку — механизм щёлкнул, и внутри светильника, без свечи, без масла, без магии, вспыхнул ровный, золотистый свет. Не яркий, но достаточный, чтобы выхватить из тьмы первые шаги туннеля. Луч скользнул по стенам, обнажив потёки, налёт, трещины, по которым стекала мутная вода. Никто не спросил, как это работает. Спрашивать было некогда. Искра шагнула внутрь. Сапог вошёл в воду по щиколотку. Искра поморщилась, но не остановилась. Второй шаг — вода поднялась выше. На третьем она уже не чувствовала холода — только мерзкое, липкое ощущение, как от прикосновения к чему-то живому и больному. Она обернулась, проверяя, кто идёт за ней. Громорук — сразу следом, перекрывая своей массивной фигурой почти весь проход. За ним — Одноглаз, боргун с молотом, перекинутым через плечо. Корней и Микула, носильщики, с рюкзаками, которые, казалось, стали вдвое тяжелее. Дальше — Танред, эльдарец с острым лицом и длинными, до локтей, перчатками из толстой кожи; он держал кинжал наготове, и лезвие его тускло поблёскивало в свете светильника. Владлина — с выражением лица, которое Искра уже начала узнавать: смесь злости и сосредоточенности, сжатые губы, сощуренные глаза. И замыкал шествие Малк, второй крагг, молчаливый и огромный, чьи плечи касались свода, а дыхание тяжело, с присвистом, вырывалось из широкой груди.       — Восемь, — вслух пересчитала Искра. — Все здесь. Повернулась лицом в туннель. Свет выхватывал из тьмы кирпичные стены, покрытые зелёно-чёрным налётом, свод, с которого мерно капало, и пол — сплошную, чавкающую, воняющую жижу. Искра пошла вперёд, стараясь смотреть под ноги. Здесь, внизу, был свой мир. Живучий, мерзкий и древний. Вода — если можно было назвать водой то, что хлюпало под сапогами — поднималась во время приливов, затапливая туннели до половины, а потом отступала, оставляя на стенах тёмные полосы, похожие на следы огромных когтей. Вместе с водой приходила жизнь. И умирала здесь же. Рыбы — мелкие, серые, с выпученными глазами и бледной, почти прозрачной кожей — бились в лужах, оставленных отливом. Некоторые уже сдохли и разлагались, другие ещё дёргались, ударяясь о камни, разбрасывая вокруг себя мутные облачка слизи. Искра старалась не наступать на них, но раз за разом её нога находила что-то мягкое, скользкое, издающее под подошвой неприятный, влажный хруст. Водоросли — длинные, грязно-зелёные, с маслянистыми пузырями на концах — свисали с кирпичной кладки, как космы утопленниц. Они тянулись к воде, колыхались от движения воздуха, цеплялись за одежду, за оружие, за рюкзаки. Корней, шедший вторым после Громорука, с отвращением оторвал от лица длинную, липкую прядь и выругался сквозь зубы. Объедки — то, что жители Акварии спускали в сточные канавы — гнили здесь же, смешиваясь с тиной и рыбьей требухой. Искра узнавала огрызки яблок, рыбьи головы с остекленевшими глазами, какие-то тряпки, пропитанные жиром, обломки деревянной посуды. Всё это плавало в жиже, оседало под ногами, цеплялось за подошвы. И запах. Запах здесь был свой, особенный — его нельзя было описать одним словом. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу. Он был кислым и сладким одновременно, приторным, как патока, и острым, как нашатырь. Он поднимался из воды, со стен, с потолка, и, казалось, пропитал сам воздух. Искра дышала через рот, но это почти не помогало — вкус оседал на языке, заставляя желудок сжиматься.       — Насчёт болот я погорячился, — прохрипел Корней, зажимая нос рукавом.       — Там был куда лучше запах, — подхватил Микула, и голос его прозвучал глухо, словно он говорил в подушку. — Хорошо, что я сегодня завтрак пропустил. С утра, как увидел эту затею, так и не смог. — Не позорься перед дамами, эльдарец, — бросил Громорук через плечо. Владлина, шедшая в середине группы, повернула голову в немом понимании. Её лицо, подсвеченное снизу светильником, казалось вылепленным из воска — бледное, напряжённое, с чётко очерченными скулами и твёрдой линией губ. В глазах её не было ни капли того, что можно было бы назвать «дамским». Там была усталость, раздражение и сосредоточенная, холодная ярость, готовая выплеснуться на первого, кто встанет на пути. Её взгляд говорил красноречивее любых слов: «Какие мы тебе дамы?»       — Насчёт еды ты правильно поступил, — сказал Одноглаз, шаря взглядом по стенам, выхватывая из темноты каждую трещину, каждую неровность. Его единственный глаз работал за двоих — и за себя, и за выжженную впадину. — Когда вернёмся, больше не говорите про то, как от меня несёт после проверки. А то буду напоминать про это каждый раз, когда вы начнёте нюхать свои кружки с утренним чаем.       — Учтем, — буркнул Танред, прижимая к лицу пропитанный маслом платок. Его эльдарские черты — тонкие, изящные, с острыми скулами и длинными ушами, выступающими из-под капюшона — на этом фоне выглядели почти нелепо, словно он попал не туда и слишком поздно это понял. — Но если это продолжится, я предпочту пойти в атаку на стены. Там хоть умереть можно с достоинством.       — А теперь заткнитесь, — приказал Громорук, и голос его, низкий, раскатистый, прокатился по туннелю, заставив замолчать даже капли, падающие со свода. — Куда дальше, Искра? Искра остановилась, подняла светильник выше. Луч скользнул по стенам, выхватывая из темноты кирпичную кладку, поросшую слизью, трещины, в которых копошилось что-то мелкое, быстрое, с длинными усами. Она достала карту — не ту, городскую, чистенькую, а свою, самодельную, нарисованную на куске пергамента, пропитанного воском. Здесь были не улицы и площади, а то, что под ними: туннели, коллекторы, отстойники, соединения, повороты. Она поднесла карту к свету, сверяясь с символами, которые сама же и нанесла много лет назад, когда отец впервые показал ей чертежи. Метки, которые она придумала, чтобы не заблудиться в лабиринте, если когда-нибудь придётся спуститься сюда. Она не думала, что этот день настанет. Владлина шагнула вперёд, протянула руку.       — Дай сюда. Искра передала ей светильник. Владлина подняла его высоко над головой, заливая светом большой участок стены. Там, на уровне глаз, среди налёта и грязи, Искра увидела то, что искала. Небольшой символ, выцарапанный в кирпиче — круг, разделённый на четыре части, каждая с особым наклоном линий. Её метка.       — Мы прошли туннель слива, — сказала Искра, водя пальцем по карте, от одной пометки к другой. — Теперь начинается сеть соединительных коллекторов. Они идут под всеми кварталами, связывают основные здания, ратушу, портовые склады, рынок. Отсюда до центра — три поворота и один длинный прямой участок. — она подняла глаза, встретилась взглядом с Громоруком. — Идём в правый рукав. Она убрала карту, забрала у Владлины светильник и шагнула в темноту. Правый туннель оказался уже, чем основной. Стены сходились, почти касаясь плеч, свод опускался так низко, что даже Искра, невысокая для человека, чувствовала, как волосы задевают мокрый камень. Громоруку приходилось идти, согнувшись, его спина тёрлась о кирпичную кладку, оставляя на ней тёмные полосы. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым. Он словно застоялся за годы, превратившись в нечто густое, вязкое, что с трудом входило в лёгкие. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох оставлял на губах привкус горечи и железа. Под ногами — та же жижа, но теперь она стала глубже. Искра проваливалась по щиколотку, по голень, чувствуя, как холодная, липкая масса заливается в сапоги. Несколько раз она наступала на что-то, что шевелилось под её ступнёй — длинное, скользкое, ускользающее в темноту, как только она переносила вес. Микула, шедший позади, выругался, когда его нога соскользнула с чего-то круглого и твёрдого. Послышался всплеск, брызги, и чей-то голос — кажется, Танреда — приглушённо выругался.       — Что там? — не оборачиваясь, спросил Громорук.       — Череп, — ответил Микула, и голос его дрогнул. — Человеческий. Старый, весь в ракушках. Видно, кого-то вода сюда занесла.       — Не смотри, — велел крагг. — Иди. Туннель делал поворот, и Искра остановилась у развилки. Три прохода — левый, прямой, правый. Свет выхватывал из темноты кирпичную кладку, одинаковую, безликую, без единой метки. Она подняла светильник выше, вглядываясь в стены. Символ был там, где она его оставила — на правом углу, у самого пола, почти скрытый налётом и тиной. Она присела, стряхнула слизь пальцами, обнажая знакомый круг.       — Сюда, — сказала она, поднимаясь. Они вошли в него, и тишина сомкнулась за их спинами. Прямой туннель тянулся вперёд, теряясь в темноте. Он был шире, выше, чем предыдущий — здесь могли бы пройти двое, а то и трое плечом к плечу. Свод поднимался над головой, стены расступались, и Искре показалось на мгновение, что они вышли в какое-то иное пространство, более просторное, более древнее. Но запах оставался тем же. И тишина. Они шли молча. Слышно было только хлюпанье сапог в жиже, тяжёлое дыхание, да редкие, глухие удары капель, падающих со свода. Светильник выхватывал из темноты то обломок доски, плывущий по воде, то тень, скользнувшую по стене — слишком быструю для человека, слишком крупную для крысы.       — Не нравится мне это место, — прошептал Корней, и голос его прозвучал гулко, неестественно.       — Мне тоже, — ответил Одноглаз. — Слишком тихо. Там, где живут твари, всегда шумно. А здесь... Он не договорил. Сзади раздался всплеск — громкий, тяжёлый, совсем не похожий на тот, что бывает, когда нога проваливается в жижу. Все замерли.       — Малк? — окликнул Громорук, оборачиваясь. Крагг, замыкавший шествие, стоял неподвижно. Его лицо, освещённое краем света, было напряжённым.       — Вода пошла, — сказал он глухо. Искра опустила светильник. Вода, до того стоявшая по щиколотку, теперь поднялась почти до колен. И она прибывала. Со дна поднимались пузыри — крупные, маслянистые, лопающиеся с тяжёлым, влажным звуком.       — Прилив, — выдохнула Искра. — Но ещё не то время. Они пошли быстрее, насколько позволяла глубина. Вода прибывала на глазах, поднималась к коленям, к бёдрам, заставляя идти тяжелее, бороться с каждым шагом. Тени на стенах ожили, задвигались, сплетаясь в причудливые узоры.       — Свет! — крикнул вдруг Танред. — Я вижу свет! Впереди, в самом конце туннеля, забрезжил тусклый, сероватый отсвет. Не золотистый, как у светильника Искры, а мёртвый, болезненный — тот, что бывает над болотами в туманное утро.       — Это не выход, — сказала Искра, но ноги сами несли её вперёд. — Это что-то другое. Вода поднялась до пояса. Свет становился ярче, но не теплее. Он был холодным, как зимнее небо, и от него начинало ломить зубы.       — Стойте, — вдруг скомандовал Громорук, и голос его прозвучал так, что все замерли на месте. Он шагнул вперёд, раздвигая воду, и встал плечом к плечу с Искрой. Его рука легла на эфес топора.       — Что это? — спросил он тихо. Искра подняла светильник. Туннель заканчивался тупиком. Стена, сложенная из тёмного, почти чёрного камня, уходила вверх, теряясь во мраке свода. И на этой стене... на этой стене было что-то, что заставило её отступить на шаг. Светящаяся плесень. Она покрывала камень толстым, неровным слоем, пульсируя слабым, зеленовато-серым свечением. Она росла по трещинам, свисала со стены длинными, тонкими нитями, колыхалась в воде, касаясь её поверхности. В ней было что-то не то. Цвет был неправильный, движение — слишком живое, слишком осмысленное.       — Не подходи, — сказала Владлина, появляясь рядом. Её рука легла на плечо Искры, отводя назад.       — Я не знаю, что это, — сказала она, и голос её был холоден, как лёд, которым она только что сковала решётку. — Но то что здесь оно до сих пор живое. — из пальцев Владлины стал исходить туман. — И по всей видимости... Давно.       — Тогда как нам пройти? — спросил Громорук, не сводя глаз с пульсирующей стены. Владлина убрала руку с тонкой бледой туманом, прижав ладонь к груди. Воздух вокруг неё стал холодным — настолько, что Искра почувствовала, как дыхание застывает в горле.       — Кристэл, — приказала Владлина самой себе. И мороз пошёл от её ладоней — не на стены, не на воду, а на свет. На эту живую, дышащую, пульсирующую плесень. Он сковывал её, останавливал её движение, превращая зеленоватое свечение в матовую, белёсую корку. Плесень сопротивлялась — Искра видела, как она дёргается, пытается уйти от холода, но Владлина не отпускала.       — Сейчас! — крикнула она, и голос её сорвался. Громорук не ждал. Молот взметнулся вверх, обрушился на замёрзшую стену — и та разлетелась, рассыпавшись тысячами осколков, за которыми открывалась темнота. Настоящая, живая, родная темнота туннеля, который вёл дальше.       — Быстро! — скомандовал крагг, проталкивая Искру вперёд. Они бежали по воде, по осколкам, по чему-то, что хрустело под ногами и издавало тоскливый, нечеловеческий писк. Сзади, в разбитой стене, что-то зашевелилось — медленно, тяжело, словно просыпаясь после долгого сна. Но они уже были по ту сторону.       — Поворот налево! — крикнула Искра, сверяясь с картой на бегу. — Потом прямо, потом ещё один левый, и мы под рынком! Вода отступала. С каждым шагом она становилась мельче, легче, прозрачнее. Запах менялся       — из тяжёлого, гнилостного превращался в просто затхлый, сырой. И, наконец, над головой, сквозь толщу камня и земли, Искра услышала звуки. Шаги. Голоса. Скрип тележных колёс по мостовой. Они были под городом. Под самым его сердцем. Искра остановилась, тяжело дыша, и подняла светильник. Перед ними, в потолке, она увидела знакомый круг — люк с кольцом, тот самый, который она проектировала пятнадцать лет назад.       — Мы на месте, — выдохнула она. — Это выход. Громорук подошёл, положил руку на её плечо.       — Молодец, — сказал он, и в его голосе, впервые за всё время, прозвучало что-то тёплое. — А теперь — открывай. Искра подняла руку к кольцу, чувствуя, как дрожат пальцы. Она знала последовательность. Она помнила. И она сделает это правильно. Тишина в туннеле стала плотной, как вода перед штормом. Владлина шла последней, держась плечом к плечу с Малком. Крагг сжимал в руке тяжёлый топор, его дыхание было ровным, но напряжённым. Владлина чувствовала, как под его каменной кожей перекатываются тугие мышцы, готовые к броску. Она не смотрела вперёд. Она смотрела назад. Там, в темноте, где вода всё ещё прибывала и пузыри лопались с тяжёлым, маслянистым звуком, кто-то шевелился. Владлина чувствовала это каждой клеткой своего драконьего тела — холодное, голодное, терпеливое. Оно ждало. Изучало. Выбирало момент. Или мы ее выпустили? На её ладони, скрытой рукавом, вызревал ледяной шар. Не тот, которым она хвасталась перед Мороком — маленький, послушный, учебный. Этот был иным. Внутри него пульсировала сила, готовая выплеснуться наружу стеной мороза, острыми иглами, смертельным холодом, от которого трескается камень и лопаются внутренности. Она не знала, сможет ли остановить ту тварь, что следила за ними. Но знала, что попытается. Малк перехватил топор поудобнее. Его кожа, похожая на кору старого дуба, покрылась испариной — не от страха, от напряжения. Крагги не боялись темноты. Они рождались в ней, жили в ней, умирали в ней. Но то, что ползло за ними по воде, не было ни тьмой, ни светом. Это было что-то древнее, забытое, изуродованное временем и человеческой жестокостью. Сзади, в десятке шагов, послышался всплеск. Тяжёлый, вязкий, словно в воду упало месиво из костей и плоти. Владлина сжала пальцы, и шар в её ладони стал ярче, холоднее.       — Не оборачивайся, — тихо сказал Малк, и голос его прозвучал глухо, как камень, падающий в колодец. — Не показывай страх. Она ждёт, когда мы побежим.       — Я не боюсь, — ответила Владлина, и это была правда. Вместо страха в ней горело что-то другое — ярость пополам с отвращением. К этому месту. К тем, кто создал эту тварь. К себе — за то, что не может просто развернуться и испепелить её одним ударом. И вдруг — звук. Не тот, что из темноты. Другой — впереди, сверху, оттуда, где Искра возилась с люком. Металлический скрежет, сухой и резкий, как треск льда под ногами. Щелчок. Ещё щелчок. И ещё. Искра крутила кольца, и этот звук резал слух, разрывая тишину, призывая тварь, как колокол призывает голодных акул.       — Стой! — голос Владлины прозвучал резко, как выстрел. Искра замерла. Её руки, покрытые грязью и слизью, застыли над кольцами. Она обернулась, и в свете тусклого светильника её лицо казалось бледным, испуганным, растерянным.       — Нам надо спешить, а то... — начала она, но Владлина перебила.       — Ты уверена, что тот код верный? Искра открыла рот, чтобы ответить, но Громорук уже шагнул к ней. Крагг навис над девушкой, закрывая её своей тушей от всего туннеля, но в его голосе, когда он заговорил, не было угрозы. Только холодное, спокойное понимание.       — Что будет, если ввести не ту комбинацию? Искра подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — обида? Упрямство? — но она ответила без колебаний:       — То люк закроется. Намертво. Система блокировки — я сама её придумала. Если последовательность нарушена, внутренние засовы входят в пазы, и открыть их можно только изнутри здания. Специальным ключом, который хранится у смотрителя.       — И ты уверена в своих убеждениях? — уточнил Громорук.       — Я уверена, — твёрдо сказала Искра, и её рука снова потянулась к кольцам.       — Подожди, — остановил её крагг.       — Вы сума сошли?! — Искра дёрнулась, пытаясь вырваться. — Сейчас тварь... Ай! Больно! Громорук схватил её за запястье. Не грубо — его пальцы сомкнулись на тонкой кости, как стальные обручи, и Искра зашипела от боли, пытаясь освободить вторую руку, но крагг не отпускал.       — Владлина, давай, — приказал он, не повышая голоса. — Танред, займи место Владлины. Эльдарец шагнул вперёд, занимая позицию у прохода. В одной руке он держал кинжал с тонким, как игла, лезвием. В другой собиралась магия — фиолетовые искры сбегались к его пальцам, сплетаясь в тугое, пульсирующее ядро. Он не сводил глаз с темноты. Владлина метнулась к люку, оттолкнув плечом замешкавшегося Корнея. Светильник, оставленный Искрой, лежал на полу, отбрасывая дрожащие тени на металлическую крышку. Владлина подхватила его, поднесла к самому люку, вглядываясь в символы, выбитые на чугунных кольцах. И замерла. Символы были не те. Не те, что Искра рисовала на своей карте. Не те, что она запомнила. Другие. Новые. Или это человеческий глаз не видит иллюзию? Чёткие, ровные, с острыми углами — их выбил другой мастер, не кузнец. Владлина провела пальцем по холодному металлу, и в голове щёлкнуло, как замок, встающий на место.       — Люк заменили, — сказала она, не оборачиваясь.       — Как могли заменить? — голос Искры сорвался на крик. Она рванулась в руках Громорука, пытаясь вырваться, чтобы увидеть самой. — Если это... если я... с каких же времён это тут обитает? Она замолчала. Все замерли. Искра смотрела не на люк. Она смотрела в темноту туннеля, откуда доносился тот самый, тяжёлый, вязкий звук. Её лицо, освещённое краем света, стало белым, как полотно.       — Это не мутированная дева, — сказала она тихо, и голос её дрожал. — О всевышние багисарцы, что же мы сотворили. Из темноты донёсся звук. Не шипение, не рык — нечто среднее между стоном и всхлипом, долгий, тягучий, полный боли, которая не утихала годами. Все, кто стоял в туннеле, почувствовали, как волосы на затылках встают дыбом.       — Похоже, это заперли здесь, — выдохнул Танред, и фиолетовая магия в его руке вспыхнула ярче. — На все эти годы. А тут мы пришли. Тварь подтвердила его слова. Из черноты донёсся звук — не стон, не всхлип, а нечто среднее между смехом и рыданием. Высокое, тонкое, разрывающее тишину, как ржавый гвоздь — ткань.       — Искра! — крикнула Владлина. — Мне нужна твоя помощь. Сейчас! Громорук разжал пальцы. Искра рванулась вперёд, едва не упав, подскочила к Владлине, и они замерли рядом, глядя на чугунную крышку. Символы. Ряды символов, выбитых по кругу. Некоторые — старые, стёртые почти до гладкости. Другие — новые, острые, с чёткими гранями. Искра провела по ним пальцем, и её губы зашевелились, беззвучно повторяя то, что она видела.       — Ты слышишь щелчки? — спросила она, не отрывая взгляда от люка.       — Очень чётко, — ответила Владлина. — Но они все одинаковые. Не могу опознать, какой конкретно здесь... — она нахмурилась, провела пальцем по одному из символов, потом по другому.       — Или тут дело вовсе не в звуках? Она посмотрела на Искру, и в её глазах было то, чего никто из присутствующих не видел в ней раньше — не вызов, не гнев, не ледяное спокойствие. Вопрос. Искренний, живой вопрос, обращённый к тому, кто знал больше. Искра поняла. Достала бумагу и карандаш. В то же самое время, пока группа Громорука пробиралась по туннелям, лагерь гудел, как потревоженный улей. Владымир натягивал доспех. Каждое движение было отработанным, привычным — он мог бы застегнуть эти ремни и затянуть эти пряжки с закрытыми глазами, и всё равно сделал бы это быстрее любого новобранца. Металлические пластины ложились на тело, как вторая кожа, не сковывая, не отягощая, только придавая уверенность. Сначала — кольчуга. Тяжёлая, мелкоплётеная, она опустилась на плечи привычным грузом. Владымир потянул за кожаные завязки на боках, проверяя, не ослабли ли за время пути. Нет. Держалась крепко. Поверх кольчуги — кираса. Не новая, не блестящая — на ней были следы от ударов, которые он пропустил, и царапины от клинков, которые он отбил. Владымир провёл пальцем по одной из зарубок — напоминание о стычке с разбойниками прошлой весной. Тогда он был медленнее на полмгновения. Теперь — нет. Наплечники, наручи, поножи — всё легло на свои места, как и сотни раз до этого. Ремни затянуты, пряжки защёлкнуты, кожа не скрипит — значит, не перетянул. Владымир расправил плечи, проверяя подвижность, и остался доволен. На пояс — ножны с новым мечом. Тот самый, купленный в Акварии. Рукоять удобно легла в ладонь, и он на миг замер, чувствуя, как оружие отзывается на его прикосновение. Тяжёлое, живое, готовое идти в бой. Рядом с ним — два кинжала, один для метания, второй для ближнего боя. Старые, проверенные, они висели на своих местах, как верные псы у ног хозяина. За спину — старый, добрый меч. Тот, что прошёл с ним через все битвы, тот, что знал его руку лучше, чем он сам. Владымир не мог оставить его в лагере. Не сегодня. Он взял шлем, надел его на голову, и мир сузился до смотровой щели. И сразу стало легче — будто вместе с железом на плечи легла привычная тяжесть боя, знакомая до боли. В палатку вошёл Морок. Беззвучный, как тень, он возник на пороге, и даже светильник, горевший у входа, кажется, дрогнул, пропуская его внутрь. Морок кивнул — коротко, почти незаметно, но Владымир понял. Всё. Пора. Он вышел из палатки. Лагерь гудел. Обычно тихий, размеренный, подчинённый строгому распорядку, он превратился в растревоженный улей. Люди бежали между палатками, кто-то тащил ящики со стрелами, кто-то пересчитывал мечи, кто-то проверял крепление сёдел. Воздух пах металлом, кожей и той особой, ни с чем не сравнимой смесью пота и адреналина, которая бывает только перед большим боем. У оружейных палаток выстроилась очередь. Боргуны, люди, эльдары — все хотели получить лучшее, проверить ещё раз, убедиться, что их оружие не подведёт в решающий момент. Бругор, забыв про свою обычную ворчливость, раздавал стрелы с кислотными наконечниками, отсчитывая каждую, как золотую монету.       — Не жадничать! — гремел его голос над головами. — По десять штук на брата! Остальные двадцать обычные! Больше не унесёте, а в бою только мешать будут! Кто-то из молодых попытался спорить — получил тяжёлый подзатыльник и убрался восвояси, потирая ушибленное место. У шатра Мориэнты суетились лучницы. Эльдарки, стройные, как ивы, с длинными, до пояса, косами, проверяли тетиву, пересчитывали стрелы, поправляли перья на древках. Их голоса звучали тихо, певуче, но в этой тишине чувствовалась та же напряжённая готовность, что и везде. Возле походной кухни возились повара. Несколько котлов уже были сняты с огня — бойцам не до горячей еды перед боем. Вместо этого в больших деревянных мисках лежали куски вяленого мяса, сушёные ягоды, твёрдые, как камень, лепёшки. Их заворачивали в промасленную бумагу, складывали в мешки, раздавали каждому, кто проходил мимо.       — Возьми! — командовала старшая повариха, суя в руки Владымиру тёплый свёрток. — В бою силы нужны! Не думай, что на одних мечах выедете! Владымир взял, сунул за пазуху, не глядя. Мысли его были далеко. Он прошёл мимо шатра с припасами, где Одноглаз и его помощники ещё раз пересчитывали зелья. Зелёные склянки — для исцеления. Синие — для восстановления маны. Красные — для ярости, те, что пили перед самой атакой, когда нужно было забыть о боли и страхе.       — По пять штук на группу! — командовал человек, раздавая флаконы. — Не больше! Не меньше! Запомнили?! Владымир отвернулся и пошёл дальше. У входа в командную палатку его окликнул Морнэмир.       — Владымир! — эльдарец подошёл ближе, и в его глазах, обычно спокойных, сейчас горела та же напряжённая готовность, что и у всех. — Каэл'тур ждёт. С минуты на минуту начнём.       — Иду, — ответил Владымир, но задержался на мгновение, глядя на восток. Там, за стенами лагеря, за полями, стояла Аквария. Город, который они собирались взять. Не штурмом, не осадой — хитростью, терпением, умением. В палатке уже собрались все. Каэл'тур стоял во главе стола, опираясь руками на карту. Его лицо было спокойным, почти расслабленным, но Владымир знал этот взгляд — когда абиссар смотрел на карту, он видел не линии и значки, а движение, бой, победу. Рядом с ним — Мориэнта. Лук её лежал на столе, тетива натянута до предела. Она перебирала стрелы, раскладывая их по кучкам: обычные, с кислотой, с магическим зарядом. Морок стоял у входа, скрестив руки на груди. Ворон, его неизменный спутник, сидел на спинке стула и чистил перья, время от времени поглядывая на собравшихся чёрным, блестящим глазом.       — Все здесь? — спросил Каэл'тур, поднимая голову.       — Громорук уже на месте, — ответил Морнэмир, сверившись с записями. Каэл'тур кивнул, провёл пальцем по карте, останавливаясь на отмеченном квадрате — рыночная площадь, центр Акварии, место, где группа должна была открыть ворота.       — Значит, ждём, — сказал он спокойно. — Как только они откроют люк, мы входим в город через главные ворота. Снаружи, за стенами палатки, лагерь продолжал жить своей особой, предбоевой жизнью. Кто-то смеялся, кто-то молился, кто-то молча чистил оружие. Все знали, что этот день станет поворотным. Для них. Для Акварии. Для всего, что будет после. Владымир положил руку на рукоять нового меча, чувствуя, как холодок металла проникает сквозь перчатку. Где-то там, под землёй, его сестра сейчас пробиралась через тьму и грязь, чтобы открыть им дорогу. А он ждал здесь, наверху, готовый сделать следующий шаг.       — Скоро, — сказал он тихо, обращаясь то ли к мечу, то ли к самому себе. Каэл'тур услышал, поднял голову и улыбнулся — той самой улыбкой, которая была и ободрением, и приказом, и обещанием одновременно.       — Скоро, — повторил он. Каэл'тур встал из-за стола, выпрямив спину, и голос его, только что спокойный, набрал силу, которая, казалось, заполнила всю палатку.       — План все помнят. Он обвёл взглядом собравшихся. Морнэмир — безупречный, собранный, с пальцами, застывшими на свитке. Мориэнта — с луком, положенным поперёк колен, и стрелами, разложенными в боевом порядке. Морок — тень у входа, безмолвный, но готовый. Владымир — с рукой на рукояти нового меча, в доспехах, которые он надевал уже сотни раз, но каждый раз перед боем проверял заново.       — Берём на себя все силы, пока первая группа открывает ворота. — Каэл'тур говорил медленно, чеканя каждое слово, и в этой размеренности чувствовалась тяжесть — не сомнения, а ответственности. — Громорук и Владлина знают своё дело. Искра знает своё. Наша задача — не дать им провалиться. Отвлекаем, шумим, показываем силу. Но — не входим. Ни один человек, ни один эльдарец и сильванец, ни один крагг и боргун не переступает черту, пока люк не откроется. Ясно?       — Ясно, — ответили хором, и голоса эти слились в один — разный, разношёрстный, но единый.       — Как ворота откроются — берём всех и каждого. — Каэл'тур перевёл взгляд на карту, провёл пальцем по линии, отмеченной красным. — Группа с тараном продвигается к складам. Уничтожаем всё, что может пригодиться для обороны. Стрелы, масло, камни для метания — чтобы нечем было отбиваться, когда пойдём дальше. Морнэмир кивнул, делая пометку на своём свитке.       — Мои лучники прикроют. С башен их снимут первыми. — проверила тетиву Мориэнта.       — Уничтожаем склады, — повторил Каэл'тур, и голос его стал жёстче. — Не грабим. Не растаскиваем. Уничтожаем. Кто возьмёт лишнее — ответит передо мной. Лично.       — Понял, — буркнул кто-то из боргунов у входа. — Без барыша, значит.       — Без барыша, — подтвердил Каэл'тур. — Барыш будет потом, когда город наш. А сейчас — работа. Он снова провёл пальцем по карте, от складов к следующей отметке.       — Идём с тараном к казарме. Здесь, — он ткнул в точку, где на плане Акварии был обозначен гарнизон. — Основные силы стражи будут там. Если успеют организоваться — быстро пройдём. Если нет — будет тяжело. Мориэнта, твоя задача — не дать им построиться. Стрелы, иллюзии, что угодно. Чтобы они не поняли, откуда мы идём и сколько нас.       — Сделаю, — коротко ответила кхазадка, и в её голосе не было сомнений.       — Казарму берём, — продолжил Каэл'тур. — Не штурмуем, если можно взять без боя. Если нет — чистим. Быстро, жёстко, без жалости. Потом берём церковь, — Каэл'тур выделил это слово, и в голосе его прозвучало что-то, от чего Владымир поднял голову. — Не ради багисарцев, не ради веры. Ради того, что это первое убежище города. Кто держит церковь — держит людей. Пока они будут молиться, пока будут ждать чуда — мы возьмём дворец.       — А если старейшины закроются в церкви? — спросил Морнэмир. — Если приведут народ?       — Не тронем, — ответил Каэл'тур, и в этом ответе не было мягкости. — Окружим. Блокируем. Пусть сидят. Голод — лучший переговорщик. А у нас будет дворец. Он перевёл взгляд на последнюю отметку. Дворец. Сердце Акварии, её власть, её гордость.       — Дворец берём последним. Здесь будут либо самые умные, либо самые глупые. Умные сдадутся, когда увидят, что город наш. Глупые — будут защищать до последнего. — он посмотрел на Владымира. — С глупыми — быстро. Не даём им времени на раздумья, не даём поднять народ, не даём устроить резню. Входим, берём, выводим. Всё. Владымир кивнул. Он знал эту работу. Он делал её раньше.       — Вопросы? — Каэл'тур обвёл взглядом собравшихся. Тишина.       — Тогда — по местам. Ждём сигнала от группы. Как только они придут к люку — начинаем. Он шагнул к выходу, но на пороге задержался, обернулся. В глазах его, только что жёстких, мелькнуло что-то другое. Тёплое. Живое.       — И запомните, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Мы не завоеватели. Не грабители. Мы — те, кто строит новое. Город, который мы возьмём сегодня, завтра будет наш. Его люди — наши люди. Его дети — наши дети. Не ломайте то, что придётся чинить. Не жгите то, что придётся строить заново. Мы здесь не для того, чтобы разрушать. Мы здесь для того, чтобы создавать. Он вышел, и за ним потянулись остальные. Морнэмир — со свитками и картами, Мориэнта — с луком, Морок — бесшумной тенью. Владымир задержался на мгновение, глядя на карту, оставленную на столе. Красные линии, синие отметки, чёрные точки люков — всё это было планом, всё это было замыслом, который они вынашивали несколько дней. А сейчас — время действовать. Он вышел из палатки последним, и холодный, сырой воздух ударил в лицо, отрезвляя, возвращая из мира карт и схем в реальность. Лагерь жил своей предбоевой жизнью — люди бежали, перекликались, проверяли оружие, затягивали ремни. Кто-то смеялся, кто-то молился, кто-то молча смотрел на Вествейл, туда, где за стенами лагеря, за полями, за серой пеленой дождя, ждала Аквария. Владымир поправил шлем, проверил, легко ли выходит меч из ножен, и пошёл к своим. Время ждать. Ждать, когда под землёй, в темноте и грязи, его сестра откроет им ворота, и они пойдут... Не завоеватели. Не грабители. Те, кто строит новое. Закат опускался на Акварию медленно, как усталый зверь, сворачивающийся в берлогу. Солнце, пробившееся сквозь черные тучи лишь к вечеру, теперь тонуло в море, окрашивая воду в цвета старой меди и запёкшейся крови. Тени от домов вытягивались, переползали через мостовую, карабкались по стенам, прятались в подворотнях. Жители города заканчивали свои дела. Лавочники сбивали ставни, пересчитывали выручку, переговаривались через улицу с соседями, обсуждая цены на рыбу и новости из порта. Рыбаки тащили сети, мокрые, тяжёлые, пахнущие тиной и солью, перекликались хриплыми голосами, обещая жёнам свежую треску к ужину. Кто-то уже спешил домой, к семьям, к тёплым очагам, к мискам с похлёбкой и кружкам тёплого пива. Обычный вечер. Обычный город. Спокойный город. Привычная жизнь, которая не знала, что в её размеренное течение вот-вот ворвётся чужое, незваное, неизбежное. Стража города блуждала по улицам привычным, выверенным маршрутом. Десяток человек, разделившихся на пары, обходили кварталы, заглядывали в переулки, проверяли замки на дверях складов. Их шаги гулко отдавались на каменной мостовой, плащи хлопали по нагрудникам, копья поблёскивали в лучах заходящего солнца. Старший дозора — грузный мужчина с седеющей бородой и усталыми глазами — перекидывался короткими фразами с напарником, кивал лавочникам, привычно отмахивался от торговок, норовивших зазвать его на чай. На стенах караульщики сменяли друг друга. Те, кто стоял дневную смену, спускались вниз, растирая затёкшие шеи и разминая замёрзшие пальцы. Ночные — поднимались наверх, занимали места у зубцов, проверяли луки, пересчитывали стрелы в корзинах, прикидывали, хватит ли масла для маяков до рассвета. С южной стороны, где город подходил к озеру, двое молодых стражников перебрасывались шутками, поглядывая на тёмную воду, в которой уже начали зажигаться первые отражения вечерних огней. На маячных башнях служивые заканчивали приготовления к ночи. Тяжёлые медные чаны, покрытые слоем сажи и копоти, наполнялись маслом — густым, тёмным, пахнущим прогорклым жиром. Его таскали наверх в кожаных вёдрах, переливали, проверяли фитили, поправляли отражатели. Когда стемнеет, огонь взметнётся над городом, и корабли в море увидят этот свет за много миль. Они увидят и поймут: здесь земля. Здесь дом. Здесь безопасно.       — Завтра шторм обещают, — сказал один из маячных, вытирая руки о тряпку. — Опять масло чадить будет.       — Всё чадит, — отозвался второй, закручивая заслонку на чану. — Главное, чтобы не погасло до рассвета. Они не знали, что до рассвета этот город будет уже не их. На базарной площади последние лавочники сворачивали товар. Старуха с корзиной вяленой рыбы спорила с молодой торговкой, у которой осталось полмешка яблок. Рыбак тащил на плече весло, и оно цеплялось за навесы, заставляя хозяев чертыхаться. Мальчишка-подмастерье из оружейной лавки выносил на улицу ящики со стружкой — завтра утром их сожгут в печи, но сейчас они просто стояли у порога, пахнущие сосной и железом. Стража проходила мимо, напоминая, что пора закругляться. Двое в кожаных куртках с медными бляхами на поясах неторопливо обходили ряды, заглядывая под навесы, проверяя, не задержался ли кто.       — Пора, хозяева, — сказал старший из пары, коренастый мужик с рыжей бородой, в которой уже серебрилась седина. — Солнце садится.       — Конечно, уважаемый, — засуетилась торговка рыбой, накрывая корзину тряпицей. — Уже ухожу, уже ухожу.       — Вот уже все, — подхватил старик с соседнего прилавка, поднимая с земли мешок с остатками товара. — Закругляюсь. Молодой стражник, шедший чуть позади напарника, оглядывался по сторонам с тем особенным вниманием, которое бывает у тех, кто ещё не привык к тому, что в его городе всё спокойно. Его звали Яромир, и он нёс службу всего третий месяц. Ему всё ещё казалось, что за каждым углом может таиться опасность, что каждая тень — это враг, каждый шорох — сигнал к бою. Напарник его, старый дозорный по имени Доброслав, только посмеивался над этой молодой горячностью.       — Расслабься, парень, — говорил он, хлопая Яромира по плечу. — В нашем городе сто лет никто не воевал. И ещё сто не будет. Они свернули с базарной площади в узкий переулок, ведущий к восточным воротам. Здесь было тихо. Дома смыкались над головой, оставляя лишь узкую полосу неба, на которой уже проступали первые звёзды. Где-то вдали лаяла собака, где-то хлопнула дверь, где-то женщина окликнула загулявшегося сына. И вдруг Яромир остановился.       — Ты чего? — обернулся Доброслав.       — Слышишь? Старый стражник прислушался. Сначала ничего. Потом — да. Тонкий, металлический звук. Щелчок. Потом ещё один. Третий. Звук шёл из-под ног. Яромир опустил взгляд на мостовую. В полуметре от его сапога, вмурованная в камень, лежала тяжёлая чугунная крышка. Люк. Один из тех, что вели в городскую канализацию. Яромир знал эти люки — они были везде, но никто никогда не обращал на них внимания. Они просто были. Часть города. Часть улицы. Часть повседневности, которую не замечаешь. Сейчас из-под этой крышки доносились звуки.       — Может, крысы, — неуверенно сказал Доброслав, но сам уже положил руку на рукоять меча.       — Слишком громко для крыс, — ответил Яромир, делая шаг к люку. — Слишком... ритмично. Он уже нагнулся, уже протянул руку к холодному чугуну, уже собрался постучать — предупредить, спросить, кто там, — как вдруг чья-то тяжёлая ладонь легла ему на плечо.       — Вы чё стоите? — раздался сзади голос. Знакомый, спокойный, властный. Яромир обернулся. За ним стоял старший дозора, тот самый, с седеющей бородой и усталыми глазами. Его рука всё ещё лежала на плече молодого стражника, но взгляд был устремлён вперёд, на Доброслава, который уже успел отойти на несколько шагов.       — Давай иди дальше, — сказал старший, не повышая голоса, но в этом спокойствии чувствовалась сила, которой не хотелось перечить.       — Извините, — пробормотал Яромир, ещё раз покосившись на люк. — Услышал что-то. Показалось, наверное.       — Показалось, — кивнул старший. — Иди. Они ушли. Трое стражников, чьи шаги затихли за поворотом, чьи голоса растворились в вечернем шуме города. Когда шаги затихли, из люка вылезло. Грязная рука, покрытая чёрной слизью и с обломанными ногтями, схватилась за края. Затем последовали плечи, а после — голова, испачканная грязью, с волосами, прилипшими ко лбу. Искра медленно и с трудом поднималась, каждый дюйм её тела боролся, мышцы ныли, руки дрожали, но она продолжала тянуться вверх, к свету, к воздуху, к жизни. Следом — Владлина. Та двигалась быстрее, резче, выбрасывая тело на мостовую одним кошачьим, неуловимым движением. Она откатилась в сторону, прижалась спиной к холодной стене дома, и только тогда позволила себе дышать. Грудь её вздымалась, лёгкие хватали воздух жадно, судорожно, словно она только что вынырнула из ледяной воды.       — Оооо, Бездна, — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: и усталость, и облегчение, и та самая ярость, которую она копила всю дорогу и которая теперь, казалось, выплёскивалась наружу вместе с грязной водой, стекающей с её одежды. — Бездна, как же я хочу... — она не договорила, только тряхнула головой, разбрызгивая вокруг себя чёрные капли.       — Я больше ни ногой с вами, — простонала Искра, отползая от люка на четвереньках. Платье её превратилось в грязную тряпку, волосы висели сосульками, сапоги хлюпали при каждом движении. — Никогда. Ни за какие сокровища. Ни за какие... Она осеклась, увидев, как из люка, словно из недр земли, начинает вылезать остальная группа. Первым показался Громорук. Крагг протиснулся в проём с трудом — его широкая, каменная фигура едва помещалась в люке, и на мгновение Искре показалось, что он застрял. Но крагг только хмыкнул, упёрся ладонями в края, и с глухим, утробным звуком вытолкнул себя наружу, едва не опрокинув стоявшего рядом Корнея.       — Живы, — констатировал он, оглядываясь по сторонам. В его голосе не было ни облегчения, ни радости — только спокойная, деловая констатация факта. — Все здесь? За ним лезли остальные. Микула, красный, как рак, с глазами, которые, казалось, готовы были выскочить из орбит. Корней, молчаливый, сосредоточенный, вцепившийся в лямки рюкзака так, что костяшки побелели. Танред — эльдарец потерял свой платок ещё в туннеле, и теперь его бледное, измождённое лицо казалось призрачным в свете заходящего солнца. Малк, второй крагг, вылезал последним, и когда его огромная фигура наконец оказалась на поверхности, люк со вздохом захлопнулся, словно навсегда прощаясь с теми, кто посмел нарушить его покой. Владлина поднялась, отряхнула колени. Грязь, казалось, въелась в ткань намертво, но она даже не взглянула на неё. Её взгляд был устремлён на Ориент, туда, где за крышами домов, за шпилями ратуши, уже начинала сгущаться тьма.       — Сигнал, — сказала она, не оборачиваясь. — Нужно подать сигнал. Громорук кивнул, полез за пазуху, достал что-то, завёрнутое в промасленную тряпицу. Маленький, тугой свёрток. Он развернул его бережно, как самую дорогую вещь в этом мире, и на свет явился кусок стекла — нет, не стекла, хрусталя, огранённого, с острыми гранями, внутри которого пульсировал слабый, красноватый свет. Каэл'тур дал эту вещь лично в руки Громоруку перед выходом. «Когда будете на месте — нажми на грань, — сказал он. — Я увижу». Крагг поднял хрусталь над головой, нажал на самую острую грань. Свет внутри вспыхнул, полыхнул алым, и на мгновение Искре показалось, что весь переулок залило кровью. А потом свет погас, хрусталь померк, и Громорук спрятал его обратно.       — Всё, — сказал он. — Ну, — сказал Громорук, поправляя на плече топор. — Пошли, что ли. Ворота сами не откроются. И они пошли. Пять фигур, скользнувших в темноту переулка, растворившихся среди домов, ставших тенями среди теней. Впереди — Искра, которая знала каждый угол, каждый проход, каждую лазейку. За ней — Громорук, чья тень закрывала пол-улицы. Потом — остальные. А замыкала шествие Владлина, которая смотрела не вперёд, а назад — туда, где в чёрной воде канализации осталась та. Она ждала. Ждала, когда они уйдут подальше. Ждала, когда можно будет подняться. Там, во тьме, она уже забрала троих из тех, кто отбился от группы в боковом туннеле. И теперь, покусывая губу, Владлина знала: это не конец. Та вернётся. Но не сейчас. Сейчас нужно было открыть ворота. И где-то там, за стенами, уже поднимался лагерь. Уже строились отряды. Уже Каэл'тур надевал свой доспех, а Морок проверял магические круги, а Мориэнта натягивала тетиву, а Владымир — Владымир ждал, положив руку на рукоять нового меча, и смотрел на восток, туда, где скоро должны были открыться ворота. Скоро. Очень скоро. Они вышли к воротам бесшумно, как тени, растворившиеся в сумерках. Ворота Акварии возвышались перед ними массивной стеной тёмного, почти чёрного дерева — дуб, многолетний, пропитанный смолами и маслами, чтобы не гнил от морской сырости. Створки смыкались в центре, образуя тяжёлую, неодолимую преграду, а по краям, на уровне человеческого роста, темнели два чугунных рычага — грубых, тяжёлых, покрытых слоем ржавчины и накипи. Громорук изучал их недолго, сверяясь с картой, которую ему начертила Искра ещё в лагере. Схема была проста, как всё гениальное: два рычага, соединённые системой тросов и блоков, уходящих в толщу стены. Чтобы открыть ворота, нужно было дёрнуть их одновременно — с обеих сторон. Рывок. И засовы, удерживающие створки, выйдут из пазов, освобождая проход. Одному это не сделать. Даже краггу.       — Корней, — тихо позвал Громорук, не оборачиваясь. Человек шагнул вперёд, и даже в полумраке было видно, как поблёскивают его глаза — маленькие, цепкие, привыкшие различать цели в самой глубокой тьме. За плечами у него висел тяжёлый рюкзак, а на поясе, в специальных кожаных петлях, покоились четыре стеклянных шара — мутных, с зеленоватым отливом, наполненных той самой кислотой, которую Корней готовил три дня, вываривая корни болотных растений и смешивая их с соком ползунов.       — Ведра со стрелами, — кивнул Громорук в сторону стены, где, в нишах между зубцами, стояли объёмистые деревянные бадьи. — Видишь? Корней проследил за его взглядом. Да, он видел. Две бадьи — по одной с каждой стороны ворот. В них хранился запас стрел для лучников, которые несли службу на этом участке стены. Если начнётся штурм, именно эти стрелы полетят в наступающих первыми.       — Закинешь туда шары, — продолжал Громорук. — По одному в каждое ведро. Попадёшь? Корней усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли сомнения.       — Я ползуну в глаз с двадцати шагов попадал, — сказал он, снимая с пояса первый шар. — А тут — ведро. Как с корыто. Он отошёл в сторону, выбирая позицию. Рюкзак мешал, и Корней сбросил его на землю, оставив у ног Одноглаза. Тот молча кивнул, принимая ношу. Громорук перевёл взгляд на Малка. Второй крагг стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к стене соседнего дома, и ждал. Его топор, такой же массивный, как у Громорука, висел на поясе, но рука уже лежала на рукояти, пальцы поглаживали дерево привычным, отработанным движением.       — Наша задача — караул, — сказал Громорук, и в голосе его прозвучала та особая, тяжёлая уверенность, которая бывает у старых воинов перед самым боем. — Как только начнётся шум, они пойдут сюда. Сверху, со стены. Надо дать время.       — Сколько? — спросил Малк.       — Столько, сколько нужно, — ответил Громорук. Он достал из-за спины свою секиру — широкое, тяжёлое лезвие, насаженное на дубовое древко, окованное железом. — А потом — сколько сможем. Малк кивнул. Он понял. Громорук обернулся к тем, кто оставался у ворот. Трое. Танред, Владлина, Искра.       — Ваше дело — рычаги, — сказал он, указывая на чугунные рукояти, торчащие из деревянных створок. — Как только Корней закончит — открываете. Танред шагнул вперёд. Эльдарец успел смыть с лица большую часть грязи, и теперь его острые, точеные черты выступали из полумрака, как резьба по старой кости. Длинные уши чуть заметно двигались, ловя каждый звук — далёкие голоса, шум прибоя, шаги на стене.       — Одному не справиться, — сказал он, оглядывая рычаги. — Система заржавела, видно. Надо дёргать с двух сторон одновременно. И сильно.       — Я знаю, — ответила Владлина. Она стояла у правой створки, прижавшись спиной к тёплому, ещё хранящему дневное тепло дереву, и смотрела вверх. Там, на стене, ходили караульщики. Двое, может, четверо. Их шаги были тяжёлыми, размеренными — они не ждали беды, не всматривались в темноту, не вслушивались в шорохи. Они просто ждали смены. Владлина перевела взгляд на левую створку, туда, где стоял Танред. Расстояние между рычагами было не меньше пяти шагов. Пять шагов, разделяющих их. Пять шагов, которые нужно будет преодолеть в один миг, когда придёт время.       — Искра, — позвала она. Девушка подошла ближе. Она была бледна — ещё бледнее, чем в туннеле, — и руки её дрожали, но в глазах горел тот самый огонь, который Владлина заметила ещё в лавке. Упрямый, живой, цепкий.       — Встань посередине, — сказала Владлина. — Смотри на нас. Как только услышишь команду — считай. Раз, два, три. На три — дёргаем. Поняла? Искра кивнула, встала между створками, положила руки на пояс, пытаясь унять дрожь.       — А если не получится сразу? — спросила она.       — Получится, — отрезала Владлина. Она подошла к своему рычагу, обхватила холодный, скользкий от ржавчины чугун обеими руками. Металл противно заскрипел — оставить, но понимать, что это допустимо в речи персонажа или повествовании. Владлина вцепилась в него крепче, чувствуя, как напрягаются мышцы, как пальцы врезаются в шершавую поверхность. Она была готова. Танред тоже взялся за свой рычаг. Эльдарец, несмотря на внешнюю хрупкость, был силён — той особой, жилистой, пружинистой силой, которая не бросается в глаза, но выдерживает любые нагрузки. Они ждали. Корней тем временем уже нашёл свою позицию. Он стоял в двадцати шагах от ворот, прижавшись к углу дома, и смотрел на стену. Две бадьи — слева и справа — виднелись отчётливо, тёмными пятнами на фоне светлого камня. Между ними ходил караульщик. Его шаги были размеренными, спокойными. Он прошёл мимо левой бадьи, развернулся у правой, пошёл обратно. Корней ждал. Первый шар он достал из петли, когда караульщик был на середине стены, спиной к левой бадье. Движение было быстрым, почти незаметным — рука взметнулась, запястье щёлкнуло, и стеклянный шар ушёл в темноту, описав пологую, невидимую дугу. Тихий, едва слышный удар стекла о дерево. Лёгкое шипение — кислота начала прожигать днище бадьи, смешиваясь с маслом, которым были смазаны стрелы. Запахло горелым деревом и чем-то едким, химическим. Караульщик не обернулся. Второй шар ушёл в ту же секунду, когда стражник скрылся за зубцом стены. Корней даже не целился — Он знал, куда летит его рука, помнил траекторию наизусть и был уверен, что попадёт. И попал. Шар разбился о край правой бадьи, и зелёная, пузырящаяся жидкость хлынула внутрь, смешиваясь со стрелами, прожигая древки, разъедая металлические наконечники.       — Готово, — прошептал Корней, отступая в тень. Они были готовы. Один толчок — и створки разойдутся. Сверху, со стены, донёсся голос. Караульщик, встревоженный странными звуками, окликнул кого-то. Второй голос ответил ему — недовольный, сонный, не понимающий, почему его оторвали от отдыха.       — Сейчас начнётся, — сказал Громорук, перехватывая секиру поудобнее. Малк встал рядом. Два крагга, две каменные глыбы, заслонившие собой узкий проход. На стене зажглись факелы. Кто-то закричал, указывая вниз. Кто-то засуетился, хватая оружие.       — Пора будить город, — усмехнулся Громорук, и в этой усмешке не было ни страха, ни сомнения — только спокойная, древняя, как эти стены, готовность к бою. Он поднял секиру, и лезвие её, тускло блеснув в свете далёких огней, замерло в ожидании. Стена оживала. Тени метались, голоса становились громче, кто-то уже бежал к лестнице, спускавшейся вниз.       — Владлина! — крикнул Громорук, не оборачиваясь. — Ворота! Живо! Она шагнула к створке, упёрлась в неё плечом. Танред — в другую. Искра замерла посередине, не зная, куда бежать, что делать, но Владлина успела крикнуть:       — Считай! Искра сглотнула.       — Раз... два... три! Они толкнули. Ворота распахнулись с тяжёлым, протяжным скрипом, словно сам город вздохнул, выпуская из груди застоявшийся воздух. В проём хлынул ветер — свежий, холодный, пахнущий морем и свободой. А там, за воротами, в темноте, уже ждали. Тишина над стеной лопнула, как перетянутая струна. Стражник Витольд, нёсший дозор на южной башне уже третью свечную смену, первым услышал странный звук со стороны ворот. Скрип. Тяжёлый, протяжный, идущий из самой толщи дерева и металла. Он перегнулся через парапет, вглядываясь в темноту. Ворота открывались. Не от удара тарана. Не от взрыва магии. Медленно, почти торжественно, створки расходились в стороны, открывая проход внутрь города. Там, в проёме, Витольд успел разглядеть фигуры — несколько человек, стоящих у рычагов. И одна из них, самая маленькая, отчётливо махнула рукой кому-то во тьму.       — Тревога! — заорал Витольд так, что сорвал голос. — Тревога! Ворота открыты! Крик его потонул в нарастающем гуле. Сначала Витольд подумал, что у него заложило уши от напряжения. Но нет — гул шёл извне. Из темноты за стенами. И тогда он увидел их. Из ночной мглы, из тумана, стелющегося над полем, выступали ряды. Люди. Эльдары. Боргуны. И среди них — огромные, ломаные силуэты краггов, которые, казалось, сами были частью этой древней, каменной земли. Впереди, чуть вырвавшись вперёд, шёл высокий мужчина в тёмном плаще. Его лицо скрывал капюшон, но Витольд почему-то был уверен — этот человек смотрит прямо на него. Смотрит и улыбается.       — К стене! — закричал кто-то из старших. — Все к стене! Лучники, к бою! Витольд схватил лук, трясущимися руками наложил стрелу. Рядом суетились другие: молодой парень, которого все звали Лёня, никак не мог надеть шлем, путаясь в ремнях; старый вояка Доброслав, ворча, поправлял тетиву; кто-то бежал вдоль стены, стуча в колокол, поднимая тревогу.       — Сколько их? — выдохнул Лёня, наконец натянув шлем.       — Много, — ответил Витольд, не сводя глаз с надвигающихся рядов. — Слишком много. Первый залп грянул, когда наступающие были ещё далеко. Стрелы ушли в темноту, и Витольд не видел, попали ли они в цель. Но строй не дрогнул. Не рассыпался. Он шёл.       — Цельтесь в командиров! — скомандовал Доброслав, сам накладывая стрелу. — В того, кто впереди! Витольд прицелился, выдохнул, спустил тетиву. Стрела ушла, растворилась во тьме. И в тот же миг он услышал голос — низкий, раскатистый, усиленный магией так, что, казалось, вибрировали камни под ногами:       — За мной! Колонна ускорилась. Те, кто шёл в первых рядах, перешли на бег. Топот сотен ног слился в один глухой, давящий ритм, от которого у Витольда заныло под ложечкой.       — Лучники! — заорал он, не помня себя. — Лучники, стреляйте! Второй залп. Третий. Стрелы сыпались вниз, как дождь, но тьма поглощала их, не отдавая ни звука, ни крика. Только мерный, нарастающий топот. А потом ворота, распахнутые настежь, наполнились людьми. Не теми, что шли снаружи. Своими. Те, кто открыл створки, бросились внутрь, уступая дорогу основной силе. И первыми, кого увидел Витольд, были двое — мужчина и женщина. Мужчина с мечом, женщина с луком.       — Отходим! — закричал Доброслав, хватая Лёню за плечо. — Отходим к казармам! Здесь не удержаться! Но Витольд не мог отвести взгляда от того, что творилось внизу. Ворота, которые должны были быть крепостью города, превратились в проход. Через них, как вода сквозь прорванную плотину, текли враги. Люди, эльдары, боргуны, крагги — все они шли, не останавливаясь, не рассыпаясь, не теряя строя. И впереди всех — тот, в чёрном плаще. Он подошёл к воротам, остановился на мгновение, поднял голову. И Витольд увидел его лицо. Не злое, не жестокое — спокойное, почти задумчивое. Глаза горели золотом в темноте.       — Город переходит под мою защиту, — сказал он, и голос его прозвучал так, что услышали все. — Сопротивляющиеся будут уничтожены. Сдавшиеся — помилованы.       — Стреляйте! — заорал кто-то из старших. — Стреляйте в него! Стрелы полетели. Десятки стрел — отточенных, смертоносных. Они должны были изрешетить его в клочья, превратить в решето, оставить мокрое место на мостовой. Он поднял руку. Стрелы остановились в воздухе. Замерли, повинуясь невидимой силе. Повисли, дрожа, в трёх шагах от его лица.       — Жаль, — сказал он. Рука опустилась. Стрелы полетели назад — быстрее, чем их выпустили из луков. Витольд услышал крики, увидел, как падают его товарищи, прижатые к камням собственным оружием.       — Бежим! — закричал Лёня, но Витольд схватил его за ворот.       — Стой! — прохрипел он, указывая вниз. Там, у распахнутых ворот, уже строились отряды. Первый — с тараном, тяжёлым бревном, окованным железом — двинулся к складам, сметая всё на своём пути. Второй — штурмовой, с мечами и топорами — устремился к казармам, где только-только начали просыпаться стражники, не успевшие даже надеть доспехи. Третий — тот, что шёл впереди, — направился прямо к церкви. Витольд смотрел, как город, который он охранял десять лет, падает. Не в огне, не в крови — тихо, почти бесшумно, как песочные часы, отсчитывающие последние минуты. А внизу, у самых ворот, он заметил девушку. Маленькую, тщедушную, в грязном платье. Она стояла между двумя рычагами и смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами. Её руки дрожали.       — Это они открыли ворота, — прошептал Витольд, и в голосе его не было злобы. Только усталое, горькое понимание. Лёня, услышав это, выхватил лук, но Доброслав перехватил его руку.       — Поздно, парень, — сказал старый вояка. — Всё уже кончено. На стене, над самой аркой, старый стражник — тот, кто нёс ключ от набатного колокола уже двадцать лет, — рванулся к верёвке. Руки его, мозолистые, с расплющенными пальцами, схватили узел, дёрнули. Язык колокола ударил в стенку — раз. Гулкий, тоскливый звон поплыл над городом, будя спящих, предупреждая живых. Второго удара не последовало. Стрела вошла ему в спину чуть ниже лопатки, пробила лёгкое и вышла из груди, оставив за собой аккуратное, почти хирургическое отверстие. Старый стражник охнул, выпустил верёвку и рухнул на колени, а потом — лицом вниз, на холодные камни. Колокол дёрнулся ещё раз, жалобно, по инерции, и затих. На соседней башне, укрывшись за зубцом, Мориэнта уже накладывала следующую стрелу. Её лицо было спокойным, почти скучающим — как у человека, который делает привычную, хорошо оплачиваемую работу. Глаза скользили по стене, выхватывая из темноты фигуры, цели, возможности.       — Восьмой, — тихо сказала она, и стрела ушла в ночь. Снизу, с улиц, доносился нарастающий гул. Город просыпался — не ласково, не мирно, а с криками, с топотом босых ног по лестницам, с хлопаньем ставен и звоном сбиваемых с петель дверей. Жители Акварии бежали. Кто-то хватал детей, заворачивал в одеяла и выпрыгивал в окна, приземляясь в грядки с укропом и петрушкой. Кто-то, не успев даже надеть штаны, выскакивал на улицу, вглядывался в темноту и с криком «К оружию!» бежал к казармам, где уже горело несколько факелов. Кто-то, наоборот, прятался — в погребах, в каминах, в пустых бочках из-под рыбы. Женщина с младенцем на руках забилась в угол за пекарной печью и дрожала там, прижимая к груди ребёнка, который, словно чувствуя опасность, плакал беззвучно, разевая рот в безмолвном крике. Другие бежали к церкви. Высокие двери из морёного дуба были распахнуты настежь, и в проёме, освещённый десятками свечей, стоял старый священник в поношенной ризе. Он не прятался. Он ждал. Рядом с ним, сбившись в кучу, дрожали женщины, старики, дети. Кто-то держал в руках икону, кто-то — зажжённую свечу, кто-то — просто пустые, дрожащие ладони.       — Всевышний, спаси и сохрани, — бормотал священник, глядя в темноту, откуда доносились крики, звон металла, топот. — Всевышний, помилуй нас, грешных. А в рынке, у самого люка, который час назад открылся изнутри, из темноты высунулась рука. Тонкая, бледная, с длинными, чуть заострёнными ногтями, покрытая чешуёй, которая переливалась в свете далёких факелов холодным, зеленоватым блеском. Рука лежала на краю люка, судорожно сжимая чугун, и казалось, что она ищет опору, пытается вытащить из-под земли всё тело, но не может — то ли сил нет, то ли страх парализовал. Из люка пахло морем. Свежим, солёным, живым морем. Среди вони канализации, среди запахов гари и крови этот запах казался чужим, нелепым, почти святым. Никто не заметил руки. Все бежали мимо.       — Вперёд! — крикнул Владымир, рубя сплеча. Меч его пел. Не звенел, не лязгал — именно пел, той высокой, чистой нотой, которая бывает только у хорошего оружия в хорошей руке. Противник — стражник в кожаной куртке, с коротким мечом и круглым щитом — попытался блокировать удар, но не успел. Клинок Владымира скользнул по щиту, высек сноп искр и вошёл в незащищённое плечо. Стражник охнул, выронил оружие и осел на мостовую, зажимая рану рукой.       — Жив, — бросил Владымир, уже разворачиваясь к следующему. — Не притворяйся. Второй стражник, молодой, с испуганными глазами, попытался ударить копьём. Владымир ушёл в сторону, перехватил древко, дёрнул на себя — и противник, потеряв равновесие, полетел на землю, больно ударившись затылком о камни. Меч Владымира замер в дюйме от его горла.       — Беги, — сказал Владымир спокойно. — И не возвращайся. Парень побежал. Не оглядываясь, спотыкаясь, падая и поднимаясь, он скрылся в переулке, и Владымир потерял его из виду. Третий противник оказался не стражником. Тощий, бородатый мужик в исподнем, с кухонным ножом в руке, выскочил из подворотни и с диким криком бросился на Владымира. В глазах его было что-то нечеловеческое — не отвага, не отчаяние, а безумие, чёрное, беспросветное, когда человек уже не понимает, что делает, и остановить его может только смерть. Владымир не стал убивать. Он ударил плашмя — широко, размашисто, вложив в удар всю силу кулака. Клинок встретился с виском, и мужик рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув.       — Спи, — сказал Владымир, переступая через него. Рядом, в десяти шагах, Каэл'тур шёл по улице, и это зрелище было страшнее любого боя. Он не бежал. Не кричал. Не прятался за щитом и не пригибался от стрел. Он шёл — спокойно, размеренно, словно возвращался домой после долгой прогулки. Меч его висел за спиной, и Каэл'тур даже не касался рукояти. Зачем? У него были руки. Первый стражник налетел на него с криком, целя копьём в грудь. Каэл'тур даже не взглянул на него — просто шагнул в сторону, и копьё прошло мимо, а ладонь абиссара легла на затылок нападавшего. Один рывок — и голова стражника свернулась под неестественным углом. Хруст позвонков был слышен даже сквозь шум битвы. Второй — с мечом и щитом — попытался ударить сбоку. Каэл'тур поднял руку, и меч противника остановился в воздухе, зажатый между его пальцами, словно это был не клинок, а соломинка. Стражник дёрнул оружие на себя, пытаясь высвободить, но Каэл'тур не отпускал. А потом абиссар сжал пальцы — и лезвие хрустнуло, лопнуло, разлетелось осколками. Стражник отшатнулся, глядя на обломок в своей руке, и в этот момент Каэл'тур ударил. Не мечом — ребром ладони, по шее. Хрустнуло что-то ещё, и стражник упал, забившись в предсмертных судорогах. Третий оказался умнее. Он не побежал на абиссара с голыми руками — он выхватил арбалет, взвёл, прицелился. С такого расстояния промахнуться было невозможно. Каэл'тур посмотрел на него. Просто посмотрел — и стражник замер. Глаза его расширились, зрачки сузились в точки, руки задрожали. Он видел что-то такое, от чего у него отнялась воля, отказали ноги, разжались пальцы. Арбалет выпал, звякнув о камни, и стражник рухнул на колени, закрывая лицо руками:       — Не убивайте... Прошу, не убивайте... Каэл'тур прошёл мимо, не взглянув на него. На маячной башне Мориэнта сменила позицию. Она перебежала от зубца к зубцу, пригибаясь, хотя стрелы уже почти не летели — лучники на стене или погибли, или разбежались, или прятались, боясь высунуть нос. Но Мориэнта не расслаблялась. Её лук пел — коротко, резко, и каждый выстрел находил цель. Стражник, пытавшийся пробраться к воротам с тыла, упал с пробитой головой. Его напарник, метнувшийся было к лестнице, получил стрелу в спину и скатился по ступеням, оставляя кровавый след.       — Девятый, — сказала Мориэнта, накладывая новую стрелу. — Десятый. Она заметила движение внизу, у самой стены. Кто-то — в тёмной одежде, без оружия — крался вдоль домов, явно собираясь зайти Владымиру за спину. Тот был занят — трое стражников навалились на него одновременно, и он рубился с ними, отбиваясь от трёх клинков сразу. Мориэнта выдохнула, потянула тетиву к уху. Стрела мягко легла на цевьё, пальцы привычно нащупали оперение. Ветер — слабый, с моря — чуть шевелил её волосы. Она поправила прицел на полпальца влево.       — Спи, — сказала она, разжимая пальцы. Стрела ушла в ночь. Бесшумно, почти невидимо, она прорезала воздух, прошила тьму и вошла в голову крадущегося стражника точно между ухом и затылком. Тот даже не вскрикнул — просто осел, как тряпичная кукла, и замер. Владымир, только что отбросивший третьего противника мощным ударом ноги, услышал сзади глухой стук падающего тела. Обернулся. Труп. Стрела в голове. И на башне — знакомый силуэт, уже накладывающий следующую. Владымир коротко кивнул — вверх, в темноту, туда, где его не могли видеть, но где, он знал, его заметили. Мориэнта усмехнулась и снова вскинула лук. А внизу, в переулке, у распахнутого люка рука морской девы наконец нашла опору. Пальцы — тонкие, цепкие, с перепонками между ними — ухватились за чугунный край, подтянулись. Из темноты показалась голова — мокрая, с длинными спутанными волосами, в которых запутались водоросли и мелкие ракушки. Она смотрела на город широко раскрытыми глазами, в которых отражались огни пожаров, бегущие тени, мелькающие силуэты. И в этом взгляде было что-то древнее, забытое, то, что люди перестали понимать много веков назад. Дева выбралась из люка. Встала на опору рук — неуверенно, шатаясь, как ребёнок, который только учится ползать. И поползла. Туда, где горели маяки. Туда, где пахло морем. Туда, где, она знала, те, кто должны встретить смерть от её руки, и их дети. Владлина и Громорук свернули в боковой переулок, оставляя за спиной главную улицу, где Каэл'тур продолжал свой неторопливый, страшный путь. Здесь, в лабиринте складов и мастерских, тьма была гуще, а тени — длиннее. Вода хлюпала под ногами — ночная сырость поднималась из-под мостовой, смешиваясь с запахом дёгтя, рыбы и старого дерева.       — Казарма в трёх кварталах, — прорычал Громорук, не сбавляя шага. Его секира, тяжёлая, с широким лезвием, висела на плече, готовая в любой момент сорваться в бой. — Если успеем до того, как они организуются, — возьмём без потерь. Если нет... Он не договорил. Владлина знала и так. Они вышли на небольшую площадь, окружённую двухэтажными домами. Здесь, в центре, стояла казарма — массивное, приземистое здание из тёмного камня с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дубовыми воротами. Внутри горел свет — свечи, факелы, может быть, масляные лампы. Тени метались за стёклами. Кто-то кричал, кто-то бежал, кто-то отдавал приказы.       — Не успели, — констатировал Громорук, останавливаясь. В этот момент ворота казармы распахнулись, и из них хлынули люди. Стражники — в кожаных доспехах, с мечами, копьями, дубинами. Кто-то успел надеть шлем, кто-то нет. Кто-то был бос, кто-то натянул сапоги на голую ногу. Но оружие держали все.       — Стройся! — заорал кто-то из старших. — Стройся, твою мать! Но строй не получался. Слишком темно, слишком тесно, слишком страшно. Люди натыкались друг на друга, мешали, путались. Громорук шагнул вперёд, и его тень накрыла пол-улицы.       — Владлина, — сказал он спокойно. — Работаем. Она не ответила. Просто подняла руки, и из её ладоней ударил холод. Не лёд — нет. Холод. Тот, который бывает глубокой зимой, когда вода замерзает в воздухе, не долетая до земли. Он ударил в толпу стражников, заставив их замереть, вдохнуть, закашляться, выронить оружие — пальцы не слушались, коченели на лету. Громорук вошёл в толпу, как топор в полено. Секира его пела — не так, как меч Владымира, — не чисто и высоко, а низко, утробно, как зверь перед прыжком. Удар — и двое стражников отлетели к стене, ломая рёбра о камни. Удар — и третий рухнул, зажимая разрубленное плечо. Громорук калечил, выводил из строя, отнимал желание сражаться. Топор его ломал щиты, крушил мечи, оставлял за собой след из крови, стонов и сломанной стали.       — В здание! — крикнул он, прорубая себе дорогу к воротам. — Не дай им закрыться! Владлина шагнула за ним. Холод, исходящий от её рук, стал плотнее, осязаемее. Она не просто морозила — она творила. Из воздуха, из влаги, из самой тьмы она плела ледяные шипы, которые летели вперёд, вонзались в тела, пригвождали стражников к земле, к стенам, друг к другу.       — Закрыть ворота! — заорал кто-то изнутри. — Закрыть, пока они... Не успел. Громорук влетел в проём, сшибая плечом двоих, пытавшихся налечь на створки. Секира его взметнулась, описала дугу и вонзилась в дерево, расколов одну из створок пополам. Стражники отшатнулись, и Владлина шагнула внутрь. Казарма гудела, как растревоженный улей. Внутренний двор, куда они попали, был тесным, заставленным ящиками, бочками, кучами дров. Слева — конюшня, справа — лестница на стены. Прямо — ещё одни ворота, ведущие в жилые помещения. И оттуда, из темноты, уже бежали новые стражники, сжимая в руках кто меч, кто копьё, кто просто тяжёлую палку.       — На стенах лучники! — крикнул кто-то сверху. Владлина подняла голову. Да, лучники. Человек десять, рассыпавшихся по зубцам, уже накладывали стрелы, целясь вниз, в неё, в Громорука, в проём ворот, откуда всё ещё подходили их бойцы.       — Пригнись! — рявкнул Громорук, хватая её за плечо и швыряя к стене. Стрелы посыпались градом. Они вонзались в землю, в дерево, в камень, в тела. Кто-то из стражников, замешкавшихся во дворе, упал, сражённый своей же стрелой. Кто-то закричал, зажимая рану. Громорук прикрыл голову секирой, и несколько стрел, попавших в широкое лезвие, отскочили, не причинив вреда.       — Морок! — заорала Владлина, не зная, услышит ли он. Он услышал. Из темноты, из-за спин стражников, из ниоткуда — шагнул. Бесшумный, как тень, страшный, как сама смерть. Его рука, одетая в перчатку, засветилась зелёным — той самой магией, которую он использовал в обучении. Зелёный свет вспыхнул, разлился, накрыл их троих — Громорука, Владлину, Морока — невидимым куполом. Стрелы, летевшие сверху, ударялись о магию и падали, не долетая, бессильные, бесполезные.       — Лучники! — крикнула Мориэнта откуда-то сверху, с маяка. — По моей команде! И стрелы полетели — уже с их стороны. Тонкие, быстрые, они впивались в тела лучников на стенах казармы, сбивая их с ног, сбрасывая с зубцов, заставляя падать вниз, на камни двора, на копья своих же товарищей. Мориэнта стреляла не одна — с ней были ещё трое, те, кого она отобрала ещё в лагере, те, кто умел попадать в цель с закрытыми глазами, на слух, на ощупь, по одному только движению тени.       — Вперёд! — скомандовал Громорук, и они пошли. Владлина шла за ним, прикрывая спину. Ледяные шипы, вылетавшие из её рук, находили цели там, куда не доставала секира крагга. Стражники падали, не успев даже понять, что произошло. Морок, двигаясь чуть позади, добивал тех, кто ещё шевелился, — быстро, безжалостно, одним касанием пальцев к виску.       — Внутренние ворота! — крикнул Громорук, указывая секирой. Они пробились к ним за считанные минуты. Ворота — тяжёлые, окованные железом, — были заперты изнутри. Громорук ударил в них плечом — раз, другой, третий. Древесина застонала, но не поддалась.       — В сторону, — сказала Владлина. Крагг отступил. Она подошла к воротам, приложила ладони к холодному металлу, и мороз пошёл от её рук, пробираясь в щели, в замки, в засовы. Металл стал хрупким, ломким, как старая кость. Громорук ударил ещё раз — и ворота разлетелись, рассыпавшись в прах. За ними был двор. И стража. Много стражи. Десятки человек, построенных в боевой порядок, с мечами наголо, с копьями наперевес, с командиром впереди — высоким, седым, в блестящей кирасе.       — Стоять! — рявкнул командир, и его голос перекрыл шум боя. — Стоять, твари! Здесь вам не рынок!       — Слышал? — хмыкнул Громорук, поворачиваясь к Владлине. — Он нас тварями назвал.       — Обидно, — ответила она, и в её голосе не было обиды. Только холод. Тот самый, что убивал.       — В атаку! — заорал командир, и стражники рванули вперёд. Их было много. Очень много. Они падали под ударами секиры Громорука, под ледяными шипами Владлины, под зелёными вспышками Морока. Мориэнта со своим отрядом пускала стрелы сверху и сама отбивалась от тех, кто оказывался перед ней. Но стражники не отступали. Они шли и шли, и казалось, что им нет конца.       — Держись! — крикнул Громорук, и Владлина услышала в его голосе то, чего не слышала раньше. Усталость.       — Держусь, — ответила она, и лёд снова ударил из её рук. А в это время на главной улице Владымир приближался к сердцу Акварии. Центр города встретил его тишиной. Не той, что бывает перед бурей, — другой, мёртвой, кладбищенской. Дома здесь были выше, богаче, с резными наличниками и коваными решётками на окнах. Улицы шире, мостовые ровнее. И ни души. Только ветер гнал по камням сухие листья, да где-то вдалеке, у порта, догорал последний пожар. Владымир шёл один. Меч его был обнажён, но опущен, кончик клинка почти касался земли. Шаг — тихий, бесшумный. Взгляд — спокойный, внимательный. Он знал, что его ждут. Знал, что бой будет трудным. Их было десять. Десять стражников в полном доспехе, с длинными мечами и прямоугольными щитами. Они стояли перед зданием городского совета — высоким, трёхэтажным, с колоннами и лепниной, — и ждали. За их спиной, на ступенях, возвышался одиннадцатый. Командир. В богатой кирасе, с плащом за плечами, с мечом, украшенным золотой инкрустацией. Владымир остановился в двадцати шагах.       — Ты, — сказал командир, и голос его был спокоен, даже равнодушен. — Ты тот, кто убил моих людей? Владымир не ответил. Он смотрел на строй стражников, оценивал расстояние, прикидывал варианты. Десять против одного. Шансы? Плохие. Но не безнадёжные. Командир вынул меч из ножен — медленно, торжественно, словно на параде. Поднял его, и кончик клинка указал на Владымира. Жест был красноречивее любых слов: «Ты следующий». Владымир поднял бровь. Не от страха. От удивления. Он ожидал чего угодно — мольбы, угроз, попыток договориться. Но не этого. Не этой холодной, самоубийственной уверенности.       — В атаку! — скомандовал командир, и стражники бросились вперёд. Владымир хмыкнул. Он перехватил меч — не так, как держат перед боем, а как держат перед казнью. Удобно, надёжно, привычно. И шагнул навстречу. Первый стражник атаковал с перепугу — широко, размашисто, оставляя открытым весь левый бок. Владымир даже не стал парировать — просто скользнул в сторону, и клинок противника рассек воздух там, где только что была его голова. А потом меч Владымира вошёл в незащищённую подмышку, пробил кольчугу, разорвал мышцы, задел кость. Стражник охнул, выронил оружие и рухнул на колени, зажимая рану. Владымир перешагнул через него, встречая следующего. Второй был умнее. Он не лез на рожон, а прикрылся щитом, выставив вперёд копьё. Длинное, острое, с железным наконечником. Владымир мог бы отбить его, мог бы увернуться, мог бы поднырнуть под древко и ударить снизу. Но он сделал проще — рубанул по копью наискось, с такой силой, что древко переломилось, как сухая ветка. Стражник, потерявший равновесие, дёрнулся назад, и в этот момент меч Владымира вошёл ему в бедро — глубоко, надолго.       — Следующий, — тихо сказал Владымир, и в его голосе не было ни злобы, ни азарта. Только усталая, спокойная решимость. Третий, четвёртый, пятый… Они нападали одновременно, пытаясь взять числом, окружить, задавить. Но Владымир вертелся волчком, уходя от ударов, подставляя клинок, отбивая, контратакуя. Меч его пел — ту же песню, что и у ворот, только теперь в ней слышалась грусть. Грусть по тем, кто ложился под его руку. По тем, кто не хотел умирать, но умирал. Стены старой церкви, помнившие ещё основание Акварии, содрогались от каждого удара, долетающего с улиц. Стекло в узких стрельчатых окнах дребезжало, когда где-то далеко падали тяжёлые тела или сталкивалось оружие. Свечи, горящие перед алтарём, метались, отбрасывая пляшущие тени на лики святых, написанных на облупившемся золоте икон. Святой отец Варфоломей стоял у распахнутых дверей и впускал всех, кто успевал добежать.       — Скорее, дети мои, скорее! — его голос, привыкший к тихим проповедям и размеренным молитвам, теперь срывался на хриплый отчаянный крик. — Господь примет каждого, кто ищет спасения! Женщины с детьми на руках, старики, едва передвигающие ноги, лавочники в ночных колпаках, рыбаки, пахнущие вчерашним уловом, — все они текли внутрь, заполняя скамьи, проходы, углы. Кто-то падал на колени прямо у входа, не в силах идти дальше. Кто-то, обезумев от страха, лез через ограду алтаря, цепляясь за подсвечники. Кто-то просто стоял и смотрел в одну точку, не видя ничего, не слыша ничего, кроме воя собственной крови в ушах.       — Закрывайте! — закричал кто-то из прихожан, выглянув в окно. — Они идут! Я видел! Они идут сюда! Варфоломей обернулся. В просвете между домами, на главной улице, ведущей к церкви, мелькнули тени. Не одна, не две — много. Они двигались быстро, перекрывая проходы, заходя с боков, отрезая путь к отступлению.       — Закрывайте двери! — приказал старый священник, и послушники, молодые парни в грубых рясах, налегли на тяжёлые створки. Дубовые двери сошлись с глухим утробным стуком. Засов — массивный, кованый, с рунами защиты, выбитыми ещё дедом нынешнего кузнеца — тяжело лёг на место. Кто-то из женщин заплакал. Кто-то закричал, вспоминая забытые молитвы. Кто-то просто молчал, прижимая к груди детей, и смотрел на алтарь пустыми невидящими глазами.       — Тише, — сказал Варфоломей, поднимая руки. — Тише, дети мои. Господь с нами. Он не оставит нас. Но в его собственном голосе не было уверенности. Он прошёл между скамьями, касаясь плеч прихожан, шепча слова утешения, крестя дрожащие головы. Женщина с младенцем, прижавшаяся к стене, подняла на него глаза — красные, опухшие, полные такого отчаяния, что у Варфоломея сжалось сердце.       — Отец, — прошептала она, — где мой муж? Он побежал к казармам, сказал, что вернётся... где он?       — Господь хранит его, дочь моя, — ответил священник, но она не поверила. Он видел это в её глазах.       — А мой сын? — спросил старик, сидевший на ступенях алтаря. Его пальцы, скрюченные артритом, судорожно сжимали деревянный крест. — Он у порта был, на ночной смене... я не знаю...       — Молись, — сказал Варфоломей, положив руку ему на плечо. — Молись, и Господь услышит.       — Господи, прости нас, — зашептал старик, закрывая глаза. — Прости за грехи наши, за послушание, за трусость... Господи, спаси и сохрани... Его шёпот подхватили другие. Сначала тихо, нерешительно, потом громче, отчаяннее. Сотни голосов слились в один — стонущий, плачущий, молящий. Слова молитв путались, обрывались, тонули в рыданиях. Кто-то просил прощения у предков, забытых богов, которым перестали кланяться много лет назад. Кто-то взывал к морю, к ветру, к самой тьме за окнами. Кто-то просто кричал, не в силах больше держать в себе этот первобытный животный ужас.       — Молитесь, — повторил Варфоломей, обходя церковь по кругу. — Молитесь, и свет снизойдёт на вас. Очиститесь от скверны, откройте сердца... И тут он увидел её. Она сидела в последнем ряду, у самой стены, там, куда почти не доставал свет свечей. В белом платке, расшитом серебряной нитью — такой тонкой, что узор казался живым, дышащим. Платком были прикрыты волосы, но одна прядь, чёрная, как смоль, выбилась наружу и лежала на плече, блестя в полумраке. Она не молилась. Не плакала. Не сжимала в руках икону или крест. Она просто сидела, сложив ладони перед собой — красивые тонкие руки с длинными изящными пальцами, — и смотрела на алтарь. Её лицо, освещённое дрожащим огоньком свечи, было прекрасным той особенной, нечеловеческой красотой, от которой захватывает дух. Гладкая бледная кожа, точеные скулы, губы, тронутые лёгкой едва заметной улыбкой. И глаза — глубокие, синие, как море в ясный полдень, как небо над Акварией в день большого праздника. Варфоломей подошёл ближе. Она не обернулась, не взглянула на него — только продолжала смотреть вперёд, на распятие, на свечи, на тени, пляшущие на стенах.       — Дитя моё, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко, успокаивающе. — Откуда ты? Она опустила ладони. Медленно, плавно, как опускаются волны во время отлива. И посмотрела на него. Варфоломей почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Не от страха — нет. От красоты. От той древней, первозданной красоты, перед которой меркнут все земные радости и печали. Её глаза смотрели на него, и в них не было ни злобы, ни жестокости, ни даже той холодной отстранённости, которую он ожидал увидеть. Там была боль. Древняя, невыносимая боль, которую нельзя утолить молитвами, нельзя смыть слезами, нельзя искупить жертвами.       — Почему вы, люди, такие жадные? — спросила она, и голос её зазвучал, как колокол под водой — глухо, мелодично, пронзительно. В этом голосе было всё. И шум прибоя, и крики чаек, и песни, которые поют девы в лунные ночи, уходя на глубину. И боль от потерянных сестёр, и ярость от содранной чешуи, и тоска по дому, в который ей больше никогда не вернуться. Варфоломей отшатнулся. Рука его, лежавшая на посохе, задрожала. Он понял. Всё понял — по глазам, по голосу, по этой нечеловеческой, пугающей красоте.       — Морская дева, — прошептал он, и слова эти, сказанные вслух, повисли в воздухе, как приговор. Казарма пылала. Не огнём — боем. Крики раненых, лязг металла, глухие удары топора о щиты — всё смешалось в один сплошной, чудовищный гул. От него закладывало уши и кружилась голова. Громорук стоял в центре двора, и вокруг него, как сухие листья в осеннем вихре, кружились тела. Секира его пела — низко, страшно, и каждый её взмах уносил чью-то жизнь или здоровье.       — Не отступать! — заорал командир казармы, прячась за спинами своих солдат. — Держать строй! Но строй рассыпался. Слишком силён был крагг, слишком быстра Владлина, слишком неотвратим Морок. Ледяные шипы, вылетавшие из рук девушки, находили цели там, куда не доставала секира. Зелёные вспышки магии Морока выбивали стражников из строя, заставляя их падать замертво, даже не вскрикнув.       — Последние! — крикнул Громорук, рубя сплеча. — Добиваем! Владлина подняла руки, и холод, исходящий от её ладоней, стал плотным, почти осязаемым. Она направила его вперёд, в гущу стражников, и те, кто ещё стоял на ногах, замерли, облепленные инеем, не в силах пошевелиться. Громорук прошёлся по ним, как палач по приговорённым. Короткие, точные удары — без боли, без страданий, только тишина. А потом раздался вопль. Не человеческий. Не звериный. Иной — такой, от которого стынет кровь в жилах, а сердце пропускает удар. Он пришёл со стороны центра города — высокий, пронзительный, полный такой боли и ярости, что, казалось, сами стены содрогнулись. Владлина узнала его. Не голос — чувство. Тот самый зов, который всегда, с детства, заставлял её бросаться на помощь, не думая, не раздумывая, не слушая доводов рассудка.       — Братишка! — закричала она, и в этом крике было всё: и страх, и любовь, и та древняя, неистребимая связь, которая бывает только между близнецами, рождёнными под одной звездой. Она рванулась к воротам.       — Стой! — заорал Громорук, но она не слышала. — Владлина, стой, мать твою! Там... Она уже скрылась в проёме, и только тени метнулись за ней, провожая в темноту.       — Владлина! — рявкнул крагг, но эхо его голоса ударило в пустоту. Громорук прорычал что-то нечленораздельное, ударил секирой оземь так, что искры посыпались, и обернулся к Мороку. Тот стоял неподвижно, как каменное изваяние, и смотрел туда, где исчезла девушка. Зелёный свет в его руке угас.       — Морнэмир! — заорал Громорук, и эльдар, только что отбивавшийся от двух стражников, обернулся. — Бери руководство на себя! Десять служивых — и продолжайте зачистку!       — Что происходит?! — крикнул Морнэмир, но Громорук уже не слушал.       — Морок, остаёшься здесь! — приказал крагг, подхватывая секиру. — Прикрываешь отход! Морок не ответил. Только кивнул — коротко, почти незаметно. Ворон на его плече каркнул, разворачиваясь в сторону центра города.       — Добровольцы — за мной! — рявкнул Громорук, и четверо из отряда — двое боргунов, человек и молодой эльдарец — шагнули вперёд. Они побежали следом за Владлиной. Морнэмир остался во дворе казармы, глядя им вслед. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось гримасой недоумения и злости.       — Да что, бездна вас забери, происходит?! — крикнул он в пустоту, но никто не ответил. Тем временем на стенах казармы, на маячной башне, Мориэнта заметила движение. Громорук и его группа выбежали из ворот и скрылись в переулке. Владлины с ними не было. Она ушла раньше — одна, в темноту, туда, откуда доносился тот самый леденящий душу вопль.       — Меняем план, — сказала Мориэнта двум лучникам, оставшимся с ней. — Вы продолжаете. Прикрываете казарму, не даёте им опомниться. Я — за ними.       — Но, командир... — начал было один, но она не дала ему договорить.       — Выполнять. И она спрыгнула с маяка. Лучники подбежали к краю, вглядываясь в темноту, но Мориэнта уже исчезла — приземлилась на крышу соседнего дома, перекатилась, вскочила и побежала. Прыжок — и она на следующей крыше. Ещё прыжок — и тени поглотили её.       — Чтоб я ещё раз... — выдохнул один из лучников.       — Работаем, — перебил второй. — Она знает, что делает. А Мориэнта бежала. Над городом, над крышами, над головами бегущих и сражающихся. Ветер свистел в ушах, луна мелькала между тучами, и где-то впереди, в центре Акварии, её ждал бой. Не её бой. Но она хотела его видеть. Площадь перед городским советом превратилась в арену. Десять тел лежали у ног Владымира, истекая кровью, которая текла по камням, собиралась в чёрные лужи, пахла железом и смертью. Он стоял среди них, тяжело дыша. Меч в его руке был обагрён алым, рукоять — скользкая от пота и собственной крови на ладонях. Но он не смотрел на павших. Его взгляд был устремлён вверх — на ступени, где ждал последний. Командующий. Он спускался медленно, и каждый его шаг гулко отдавался в тишине, повисшей над площадью. Плащ, когда-то белый, теперь был серым от пыли и копоти. Кираса блестела в свете догорающих факелов, золотая инкрустация на эфесе меча ловила отблески огня. Он был стар — седина в бороде, морщины у глаз, руки, видавшие сотни боёв, — но в нём чувствовалась сила. Та сила, которая не уходит с годами, а копится, как напряжение перед грозой.       — Десять, — сказал командующий, останавливаясь в пяти шагах от Владымира. — Десять моих лучших воинов. И ни одного мёртвого? — Он склонил голову, разглядывая тела. — Ты щадил их.       — Они живы, — ответил Владымир. — Но больше не воины.       — Живы. — Командующий усмехнулся, и в этой усмешке было что-то звериное, хищное. — Ты считаешь, что жизнь без оружия — это жизнь? Что, истекая кровью на булыжниках, они будут благодарить тебя за милосердие?       — Они увидят рассвет.       — А я? — Командующий вынул меч из ножен. Клинок вышел медленно, торжественно, как выносят знамя перед битвой. Длинный, узкий, с идеальным балансом, он блеснул в свете факелов, и на лезвии Владымир увидел своё отражение — усталое, грязное, но готовое.       — Ты тоже увидишь рассвет, — сказал Владымир. — Если отступишь. Командующий рассмеялся. Резко, горько, надрывно — так смеются люди, которые уже всё решили и не ждут пощады.       — Отступить? — Он поднял меч, и кончик клинка указал на Владымира. — Сорок два года я защищал этот город. Сорок два года я смотрел, как умирают мои солдаты, как плачут вдовы, как дети остаются без отцов. И теперь, когда враг у ворот, ты предлагаешь мне отступить? Он шагнул вперёд. Владымир поднял меч.       — Я предлагаю тебе выжить.       — Выжить? — Командующий усмехнулся, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Владымир видел у безумцев перед смертельной схваткой. — Я слишком стар, чтобы выживать. Я здесь, чтобы умереть. Он атаковал. Это был не удар — это была буря. Меч командующего обрушился на Владымира с такой скоростью, что тот едва успел поднять клинок для блока. Металл заскрежетал о металл, искры брызнули во все стороны, и Владымир почувствовал, как дрожит рукоять в его ладони.       — Быстро, — выдохнул он, отступая.       — Медленно, — ответил командующий, и его меч описал дугу, целя в бок. Владымир ушёл в сторону, клинок просвистел в дюйме от его кирасы, разрезав воздух. Он попытался контратаковать, но командующий уже был в другом месте — кружил, как волк, и его глаза, холодные, расчётливые, не отпускали жертву ни на мгновение. Второй удар пришёлся в плечо. Владымир блокировал, но сила удара была такой, что его колени подогнулись. Он едва удержался на ногах, отступил, поскользнулся в луже крови и чуть не упал.       — Ты силён, — сказал командующий, кружа вокруг него. — Но ты медлителен. Ты думаешь. А в бою думать некогда.       — Я заметил, — ответил Владымир, вытирая пот со лба. Командующий атаковал снова. Серия ударов — быстрых, точных, смертоносных — обрушилась на Владымира, как лавина. Он отбивал, уклонялся, отступал, но каждый следующий удар был ближе, опаснее, неотвратимее. Клинок командующего скользнул по наручу, оставив глубокую царапину на металле, и вонзился в наплечник. Владымир почувствовал, как лезвие впивается в плечо, как по руке течёт что-то тёплое и липкое. Кровь.       — Первая кровь, — сказал командующий, отступая на шаг. — Моя.       — Не последняя, — ответил Владымир, сжимая меч. Он атаковал. Впервые за этот бой — не защищался, не уклонялся, не ждал. Он пошёл вперёд, и его меч запел — низко, страшно, как поют клинки перед смертью. Удар — и командующий едва успел блокировать. Ещё удар — и тот отступил. Третий — и его плащ, белый когда-то, разорвался на плече.       — Хорошо, — выдохнул командующий, и в его глазах загорелся азарт. — Хорошо! Они сошлись в центре площади, и бой превратился в танец. Танец смерти, где каждый шаг мог стать последним, каждый взмах клинка — прощанием с жизнью. Мечи встречались снова и снова, высекая искры, оставляя зарубки на металле, и воздух наполнился звоном стали, хриплым дыханием, запахом крови и железа. Площадь перед зданием городского совета замерла. Десять стражников, которых Владымир уложил за считанные минуты, лежали на мостовой, словно тряпичные куклы, брошенные небрежной рукой великана. Кто-то ещё дышал — хрипло, прерывисто, с присвистом вырывающегося из пробитых лёгких воздуха. Кто-то уже не дышал. Кровь, тёплая, липкая, растекалась по камням, собиралась в лужи, отражала далёкие огни пожаров. Владымир стоял в центре этого кровавого озера, и его меч, опущенный к земле, капал алым. Дыхание его было ровным — только лёгкая испарина на лбу да дрожь в пальцах выдавали, чего ему стоила эта битва. Он смотрел наверх, на ступени, где стоял последний, кто ещё осмеливался преградить ему путь. Командир городской стражи. Седая борода, плащ, ещё час назад белый как первый снег, теперь серый от пыли и копоти. Глаза — стальные, цепкие, прожившие слишком долгую жизнь, чтобы бояться смерти.       — Ты убил моих людей, — сказал командир, и голос его не дрогнул.       — Они не хотели сдаваться, — ответил Владымир.       — Они выполняли приказ. Мой приказ.       — Значит, плохой был приказ. Командир усмехнулся — сухо, безрадостно. Медленно, словно нехотя, он вынул меч из ножен. Клинок, длинный, узкий, с золотой инкрустацией на гарде, тихо звякнул, выходя на свет. Это был не парадный клинок — такие дарят за выслугу лет. Это был боевой меч, прошедший не одну войну, помнивший вкус крови и звон вражеской стали.       — Я начал служить городу, когда тебя ещё не было на свете, — сказал командир, спускаясь по ступеням. — Я видел, как приходят и уходят завоеватели. Они обещают мир, а приносят смерть. Они обещают свободу, а приносят цепи. — Он остановился в десяти шагах от Владымира. — И все они кончали одинаково. Здесь. На этой площади.       — Я не завоеватель, — сказал Владымир.       — Все вы так говорите. Они замерли. Два воина, два меча, две судьбы, сошедшиеся на этой площади, чтобы решить, кому жить, а кому умереть. Командир атаковал первым. Владымир ожидал, что старик будет медленным — но ошибся. Клинок командира вылетел вперёд со скоростью змеиного броска, целя в горло. Владымир едва успел подставить лезвие, и удар пришёлся в гарду, выбив сноп искр, ослепивших его на мгновение.       — Быстро, — выдохнул Владымир, отступая на шаг.       — Я не всегда был стариком, — ответил командир, и вторая атака последовала сразу за первой. Он рубанул снизу, целя в незащищённый живот. Владымир отбил — но удар был такой силы, что его собственный клинок едва не вылетел из руки. Он шагнул назад, восстанавливая равновесие, и в этот момент командир нанёс третий удар — колющий, прямой, в грудь. Владымир ушёл в сторону, и клинок командира, просвистев в дюйме от его плеча, вонзился в деревянный столб, поддерживающий навес у входа в совет. Древесина треснула, оружие застряло на мгновение — достаточно, чтобы Владымир успел отступить на безопасное расстояние.       — Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только уважение.       — Я не закончил, — ответил командир, вырывая меч из столба. Они сошлись снова. Клинки встречались раз за разом, высекая снопы искр, и звон металла разносился по площади, отражаясь от стен домов, пугая птиц, заставляя дрожать стёкла в окнах. Владымир наступал — но командир не отступал. Он встречал каждый удар, парировал, уклонялся, контратаковал. Его техника была старой — той, которую уже не преподают в академиях, которую забыли, которую вытеснили более эффективные, более жестокие стили. Но в этой старости была своя сила. Каждое движение командира было выверено годами, каждое — смертельно.       — Ты медлишь! — заорал командир, рубя сплеча. — Почему?       — Я не хочу тебя убивать! — ответил Владымир, отбивая удар.       — Придётся! Командир резко взметнул меч вверх и обрушил его вниз, целя в макушку. Владымир ушёл в сторону, и клинок, описав дугу, вонзился в мостовую, выбив сноп камней. Командир рванул меч на себя, вырвал его, и осколки гранита брызнули в стороны, хлестнув Владымира по лицу. Тот отшатнулся, зажмурился на мгновение — и этого мгновения командиру хватило. Удар пришёлся в плечо. Клинок, скользнув по наплечнику, рассёк кожу, и Владымир почувствовал, как горячая кровь заливает руку.       — Первая кровь, — сказал командир, отступая. Владымир взглянул на плечо. Рана была неглубокой — но она была. Первая за этот бой. И, возможно, не последняя.       — Теперь я не буду сдерживаться, — тихо сказал он, поднимая меч.       — Только на это и рассчитывал, — ответил командир. Площадь перед зданием городского совета превратилась в арену. Двое — молодой воин в потемневшем от крови доспехе и седой командир в разорванном плаще — кружили друг напротив друга, и между ними не было места ни словам, ни сомнениям, ни пощаде. Командир атаковал первым. Он не был похож на старика. Его клинок, длинный и узкий, пел в воздухе, высекая искры, и каждый удар был смертельным. Владымир отбил первый, отступил на шаг, принял второй на ребро щита — дерево треснуло, металлическая оковка погнулась. Третий удар пришёлся в плечо — Владымир едва успел уйти, и лезвие скользнуло по наплечнику, срывая заклёпки. Кровь брызнула из рассечённой кожи, заливая руку.       — Хорошо, — прохрипел Владымир, и это было единственное слово, которое он произнёс за весь бой. Он перешёл в атаку. Его меч — новый, купленный в Акварии, ещё не знавший его руки — вдруг запел. Не так, как пел в тренировках, а по-другому — низко, яростно, хищно. Владымир рубанул справа — командир едва успел подставить клинок, и от удара его отбросило на два шага. Владымир рубанул слева — командир отступил, и его плащ, зацепившись за угол здания, с треском разорвался.       — Не убежишь! — прорычал Владымир, и в его голосе не было ничего человеческого — только ярость, голод, жажда убивать. Они столкнулись в центре площади, и их клинки заскрежетали, высекая снопы искр. Владымир напирал, командир отступал — ещё шаг, ещё, ещё. Спина старика коснулась холодной стены дома, и выхода не было.       — Умри! — закричал Владымир, занося меч для последнего удара. Командир ушёл в перекат. Меч Владымира вонзился в камень там, где только что была голова старика, и клинок зазвенел, вибрируя, как струна.       — Не сегодня, — выдохнул командир, вскакивая на ноги. Его ответный удар был быстрым, как укус змеи. Владымир не успел ни отбить, ни уклониться — лезвие вошло в бок, туда, где доспех был тоньше всего, и Владымир закричал. От боли, от ярости, от бессилия. Кровь хлынула из раны, заливая доспех, капая на мостовую. Он упал на одно колено, зажимая рану рукой. Командир стоял над ним, тяжело дыша. Его меч, обагрённый кровью, дрожал в руке.       — Вставай, — сказал он. — Я не убиваю лежачих. Владымир поднял голову. Глаза его, чёрные от боли и ярости, смотрели на старика. В них не было страха. Не было мольбы. Только обещание. Он встал. Медленно, опираясь на меч, выпрямился. Кровь текла по ноге, заливала сапог, оставляя на камнях красный след. Но он стоял. Стоял и смотрел.       — Последний удар, — сказал командир.       — Да, — ответил Владымир. Они бросились друг на друга одновременно. Клинки встретились в воздухе, и звон металла разнёсся над площадью, заглушая шум битвы, заглушая крики умирающих, заглушая всё. Владымир рубанул — командир отбил. Командир кольнул       — Владымир ушёл. Они кружили, наскакивали, отступали, и в этом танце смерти не было ни красоты, ни благородства — только грязь, пот, кровь и железо. Командир выдохся первым. Он был стар. Его лёгкие не справлялись, сердце колотилось как бешеное, руки дрожали от напряжения. Он пропустил удар — не смертельный, но достаточно сильный, чтобы отбросить его назад. Владымир наседал, и старик отступал, теряя равновесие, падая, поднимаясь, снова отступая.       — Сдавайся! — закричал Владымир, и в его крике было не торжество, а отчаяние. — Сдавайся, старик!       — Никогда! — ответил командир и бросился вперёд с последней, отчаянной атакой. В этот миг мир сузился до лезвий. Командир целил в горло — рубящий, неудержимый удар. Владымир не стал закрываться. Он шагнул вперёд, принимая клинок старика на наплечник — металл взвизгнул, но выдержал, — и его собственный меч, описав короткую, смертоносную дугу, вошёл в бок командира. Точно между пластинами кирасы, туда, где доспех был тоньше всего. Клинок вошёл без звука — только мягкий, влажный хруст разрываемой плоти. Командир охнул. Выронил меч. Упал на колени. Он смотрел на Владымира снизу вверх, и в его глазах, серых, усталых, не было ни страха, ни боли — только удивление. Словно он не верил, что это происходит на самом деле. Владымир стоял над ним, тяжело дыша. Меч в его руке дрожал.       — Я не хотел, — сказал он. Командир не ответил. Он упал на спину и замер. Глаза его смотрели в небо, и в них не было ничего — только пустота, которая наступает, когда жизнь уходит. Владымир опустил меч. Кровь капала с клинка на мостовую, и в этой тишине, наступившей после боя, каждый удар капли был слышен, как удар колокола. Он смотрел на тело командира и не мог отвести взгляд. Этот человек мог бы быть его другом. В другой жизни. При других обстоятельствах. Каэл'тур прошёл мимо поединка, не удостоив его даже взглядом. Он знал, что командир справится. Он знал, что Владымир умрёт. Это была лишь формальность — последняя, предсмертная судорога города, который уже не принадлежал себе. Абиссар поднялся по ступеням и остановился перед дверями городского совета. Дубовые створки, окованные железом, с вырезанными на них древними рунами защиты — теми самыми, что должны были уберечь это место от врагов. Каэл'тур усмехнулся. Он поднял ладонь, и в ней загорелось пламя — не красное, не оранжевое, а синее, глубокое, как бездна, из которой он пришёл. Оно пульсировало, росло, становилось всё ярче, всё горячее.       — Прощайте, — сказал он, и синее пламя вырвалось из его руки, ударив в двери. Дерево застонало. Металл зашипел. Руны, вырезанные на створках, вспыхнули, пытаясь сопротивляться, но синее пламя было сильнее. Оно сжигало магию защиты, как огонь сжигает бумагу, — безжалостно, неотвратимо, окончательно. Двери почернели, покрылись трещинами и рассыпались. В проёме показался зал совета — пустой, тёмный, пахнущий пылью и страхом. Каэл'тур улыбнулся. Злорадно, победно. И в этот момент — вопль. Он раздался откуда-то сбоку, из-за угла, из темноты, где не было ничего, кроме пустых улиц и мёртвых домов. Вопль был нечеловеческим — низким, утробным, полным такой боли, такой ярости, такого голода, что Каэл'тур, видавший многое на своём веку, замер. Он обернулся. Владымир обернулся. Умирающий на мостовой командир приподнял голову и застыл. Из переулка выползало нечто. Оно было огромным — выше любого из них в два раза, даже стоя на четвереньках. Тело, когда-то гибкое и изящное, теперь превратилось в груду иссохшей, серой плоти, обтянутой кожей, которая трескалась при каждом движении, обнажая чёрные, блестящие мышцы. Руки, длинные, неестественно вытянутые, заканчивались когтями — кривыми, грязными, длиной в ладонь, — которые царапали камень, оставляя глубокие борозды. Хвоста не было. Там, где когда-то переливалась чешуя, зияла рваная рана, затянутая грубой келоидной тканью. Когда тварь выползла ближе, Владымир смог разглядеть лицо. Оно было самым страшным. Вытянутым, как у ящерицы, с широкими скулами и впалыми щеками. Глаза — чёрные, без белков, без зрачков, без единого проблеска сознания. Волосы, редкие, сальные, висели на голове жалкими клочьями, не скрывая лысину, покрытую твёрдыми, как кость, наростами. Рот был растянут в ширину почти до ушей, и в нём, в несколько рядов, росли зубы — острые, загнутые внутрь, чтобы вцепиться и не отпускать. Она ползла. Медленно, тяжело перебирая руками, волоча за собой нижнюю часть тела, которая, казалось, уже не слушалась. Но в этом движении не было слабости. Была смерть. Владымир и командир, забыв о только что закончившемся поединке, отступили друг от друга. Они двигались синхронно, как будто всю жизнь сражались бок о бок, — расходясь в стороны, чтобы атаковать монстра с двух флангов. Но монстр не смотрел на Владымира. Её чёрные, пустые глаза были устремлены на командира. Она ползла за ним. Не обращая внимания на Владымира, на его меч, на его готовность к бою, она двигалась к старику, который лежал на мостовой в луже собственной крови, прижимая рукой рану.       — Не атаковать, — голос Каэл'тура прозвучал тихо, но Владымир услышал его сквозь шум в ушах.       — Что?! — он обернулся к абиссару.       — Не атаковать, — повторил Каэл'тур, и в его голосе была сталь. — Это не твоя добыча. Смотри. Владымир хотел возразить, хотел крикнуть, что не может стоять и смотреть, как монстр убивает человека, который всего минуту назад пытался убить его. Но что-то в голосе Каэл'тура, в его взгляде, устремлённом на тварь, заставило его замереть. Он принял приказ. Сквозь зубы, сквозь ярость, сквозь всё, что кричало в нём: «Спаси!» — он замер. Монстр подползла к командиру. Тот смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах, серых, усталых, был страх.       — Ты... — прошептал он. — Ты та, кого мы... Она не дала ему договорить. Её рука, иссохшая, страшная, метнулась вперёд и схватила командира. Монстр поднесла его голову к своему рту. Зубы, острые, загнутые внутрь, сомкнулись на шее. Раздался влажный, чавкающий звук — и голова отделилась от тела. Владымир отвернулся. Его вырвало прямо на мостовую, в лужу крови, смешанную с грязью и пеплом. Он стоял на четвереньках, и тело его сотрясала рвота. Каэл'тур не отвернулся. Он смотрел. На то, как монстр жуёт голову командира, как кровь течёт по её подбородку, как чёрные, пустые глаза не видят ничего, кроме следующей цели. Он смотрел и ждал.       — Ещё... — сказала монстр, и голос её — низкий, вибрирующий — прозвучал в тишине площади, как похоронный звон. — Ещё... живы... Она отбросила то, что осталось от головы командира, и повернулась. Не к Владымиру. Не к Каэл'туру. К церкви. Туда, где в стенах старого собора молились люди.       — Она идёт туда, — сказал Каэл'тур, и в его голосе не было удивления.       — Мы должны остановить её, — выдохнул Владымир, вытирая рот.       — Нет. — Каэл'тур покачал головой. — Не мы. Монстр двинулась вперёд. Медленно, тяжело, волоча тело, которое когда-то было прекрасным. Она шла к церкви. К людям. К тем, кто сдирал с неё чешую, кто бросал её в кувшины, кто убивал её сестёр.       — Она имеет на это право, — тихо сказал Каэл'тур. Владымир смотрел ей вслед и не мог пошевелиться. Впервые в жизни он не знал, что делать. Впервые в жизни он не был уверен, что прав. А над Акварией, над этим умирающим и рождающимся заново городом, занимался рассвет. Бледный, серый, предвестник нового дня. Дня, в который у них не было права проиграть. Святой отец Варфоломей смотрел на девушку, стоявшую перед ним, и не мог отвести взгляд. Его рука, поднятая для крестного знамения, замерла, пальцы мелко дрожали. Он перекрестил её — раз, другой, третий, — но ничего не произошло. Дева не исчезла. Не закричала от боли. Она стояла и смотрела на него своими глубокими синими глазами, и в них не было ни злобы, ни ненависти — только печаль.       — Господи, помилуй нас, грешных, — прошептал священник, опуская руку. В церкви началась паника.       — Выпустите нас! — закричала женщина, прижимая к груди ребёнка. — Она ведьма! Она проклянёт нас всех!       — Откройте двери! — заорал мужчина, бросаясь к выходу. Он схватился за дверную ручку, дёрнул — дверь не поддалась. Дёрнул сильнее, и в тот же миг вскрикнул, отшатнувшись. Из щелей, из-под порога, из трещин в дереве полезли муравьи. Чёрные, блестящие, кусачие. Они уже покрывали его руки, шею, лицо, впивались в кожу. Человек закричал, сбивая их с себя, но муравьёв становилось всё больше.       — Что происходит?! — завопила старуха у алтаря. И тогда в окна влетели вороны. Чёрные, огромные, с блестящими глазами, они кружили под потолком, били крыльями по головам, клевали в макушки и плечи. Кто-то упал, закрывая голову руками. Кто-то, обезумев, бросился к алтарю, сбил подсвечники — горячий воск потек по камню.       — Тише, дети мои! Во имя Господа, успокойтесь! — закричал Варфоломей, поднимая руки. Но его никто не слушал. Юмара стояла посреди этого хаоса, и лицо её было спокойным. Слишком спокойным. Она медленно подняла руки к голове, пальцы коснулись платка — белого, расшитого серебром.       — Почему вы так поступили? — спросила она, и голос её прозвучал тихо, но слышали все. Платок упал на пол. Волосы — чёрные, длинные, тяжёлые — рассыпались по плечам, и в свете свечей они блестели, как вороново крыло. Люди замерли. Даже вороны притихли, усевшись на балки.       — Неужели вы настолько жадные? — Юмара сделала шаг к святому отцу. Она шла медленно, босая, по холодному камню; белое платье струилось за ней, как морская пена. Люди расступались, прижимаясь к стенам, падая на колени.       — Вы сдирали с нас чешую, — говорила она без гнева, но с болью. — Бросали живьём в кувшины, чтобы красить жемчуг. Убивали наших детей, когда они подплывали слишком близко к берегу. — она остановилась в трёх шагах от святого отца. — А теперь вы молитесь. Кому? Богам, которые вас не слышат?       — Замолчи, ведьма! — закричала из толпы женщина. Мать Искры. Она расталкивала прихожан локтями, её красное лицо было искажено яростью. — Не смей осквернять храм! А ну выпусти нас!       — Не ведьма я, — тихо сказала Юмара, поворачиваясь к ней. — Морская дева. Слова эти ударили, как гром. Тишина стала плотной, почти осязаемой. А потом кто-то — старик, сидевший у алтаря, — вдруг закричал, падая на колени:       — Это она! Та, кого мой дед видел у рифов! Прости нас, прости! И люди бросились к ней. Не с ножами — с мольбами. Падали ниц, протягивали руки, плакали, просили прощения. Та, что только что проклинала, била себя в грудь и выла. Старик полз на четвереньках, цеплялся за подол её платья: «Прости, прости, прости». Юмара смотрела на них, и в её глазах стояли слёзы. Не от умиления — от жалости. Она видела их страх, их готовность унизиться перед кем угодно, лишь бы выжить.       — Не вы мне нужны, — сказала она твёрже. И повернулась к Варфоломею. — А вы, святой отец. Тот побледнел. Лицо его стало белым, как полотно.       — А что святой отец сделал не то? — не унималась мать Искры, поднимаясь с колен. В её голосе слышалась истерика. Юмара посмотрела на неё долго и тяжело — так, что та опустила глаза.       — Всё с него началось, — сказала дева. И в тот же миг снаружи раздался вопль. Нечеловеческий — низкий, утробный, полный такой боли, такой ярости и такого голода, что стёкла в окнах задрожали, а свечи на алтаре погасли. Варфоломей схватился за сердце. Лицо из белого стало серым, пепельным.       — Оно выбралось из моря, — прошептал он. — Оно выбралось… то, кого мы запечатали тогда. С его жертвы всё началось. Он посмотрел на мать Искры. У той глаза расширились, лицо дёрнулось — и она вдруг осела на пол, потеряв сознание. Когда-то, двадцать лет назад, это «оно» утащило её мужа в ночном приливе. Она узнала этот крик. Кто-то из прихожан бросился к ней, но Юмара уже повернулась к дверям.       — Поздно, — сказала она. — Поздно молиться. Поздно просить. Оно идёт. И в церкви снова зазвучали крики, и молитвы, и плач. А где-то там, за стенами, по мокрой мостовой, оставляя кровавые следы, ползло то, что когда-то было прекрасным. Владлина бежала. Она сметала всё на своём пути — магия вырывалась из её рук, не спрашивая разрешения, не зная пощады. Ледяные шипы вонзались в стены, в столбы, в тела тех, кто ещё пытался сопротивляться. Но сопротивляющихся было мало. Город пал. Она выскочила на площадь перед городским советом и замерла. Трупы. Много трупов. Десять стражников, разбросанных по мостовой, и один — в богатой кирасе, с разорванным плащом, без головы. Над ним стояли Владымир и Каэл'тур. Оба смотрели на тело, и в их молчании было что-то тяжёлое, давящее.       — Владлина! — Каэл'тур обернулся первым. Его глаза, золотые в свете факелов, внимательно осмотрели её — грязную, растрёпанную, в крови, но живую. — В канализации что-то случилось? Владлина подбежала к брату, упала перед ним на колени, обняла. Владымир положил ладонь на её голову, и она прижалась к его руке, как кошка, ищущая тепло.       — Морскую деву нашли, — сказала она, поднимая глаза на Каэл'тура. — Но другую.       — Другую? — переспросил он.       — Не ту, которую мы спасли. Другую. Старую. Очень старую. — Владлина встала, отряхивая колени. — Она выползла из канализации. Я видела её, когда бежала к вам. Она… — Владлина запнулась, вспоминая. — Она страшная. И большая. И она шла сюда.       — Сюда? — Владымир нахмурился.       — К командующему, — сказал Каэл'тур. — И она его нашла. Он кивнул на обезглавленное тело. Владлина посмотрела на труп, на лужу крови, на следы, ведущие от переулка, и её лицо стало белым.       — Она убила его?       — Сожрала, — поправил Каэл'тур. — И пошла дальше.       — Куда? Каэл'тур посмотрел на восток. Там, за крышами домов, над шпилями старой церкви, занимался рассвет. Бледный, серый, холодный.       — В церковь, — сказал он. Владлина и Владымир переглянулись.       — По всей видимости, эта дева отличается от остальных, — задумчиво проговорил Каэл'тур, потирая подбородок. — Раз напала на командующего… Неужели она знает тех, кто всё это начал? Он посмотрел на церковь, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли страх.       — Она пошла туда, — сказал он.       — Но там же освящённая земля, — приподняла бровь Владлина. — Для твоей природы это опасно. Ты не сможешь войти.       — Не спорю, — усмехнулся Каэл'тур. — Ноги обожжёт, но я не растаю. — Он повернулся к ним. — Владымир, Владлина — захватывайте центр. Зачистите оставшихся. А я — в церковь.       — Один? — спросил Владымир.       — Один, — ответил Каэл'тур. — Это не ваша война. И не мой бой. — Он поправил плащ и шагнул вперёд. — Но я должен это увидеть. Он пошёл. Быстро, широким шагом, не оглядываясь. Владымир и Владлина смотрели ему вслед, пока его фигура не скрылась за углом.       — Он справится? — спросила Владлина.       — Он абиссар, — ответил брат. — Он всегда справляется. Они повернулись к площади, к телам, к городу, который ещё не знал, что война для него почти закончена.       — Работаем, — сказал Владымир. Монстр оказалась у дверей церкви. Она поднялась на вытянутые руки — впервые за этот долгий, страшный путь — и замерла перед распахнутыми створками. Её тень, чудовищная, искореженная, упала на каменный пол, накрыв собой и молящихся, и святого отца, и Юмару. В её глазах, чёрных, пустых, не было ничего — только голод, боль и тьма, которая не знает пощады. Она занесла руку для удара. И в этот момент — вспышка. Стены церкви озарились золотым светом. Руны, вырезанные на камне много веков назад, загорелись, засияли, и невидимая сила ударила в монстра, отбросив его назад. Она завыла — страшно, пронзительно, так, что стёкла в окнах лопнули, а свечи, зажжённые прихожанами, погасли.       — Оно не войдёт, — прошептал кто-то из толпы. — Руны защищают нас. Мы спасены. Но Юмара покачала головой.       — Она пришла за вами, святой отец, — сказала она, глядя на Варфоломея. — Не за ними. За вами. Святой отец побледнел. Его лицо, и без того серое, стало пепельным, мёртвым. Он отступил на шаг, прижался спиной к алтарю, но бежать было некуда.       — Скажите людям правду! — закричала Юмара, и в её голосе, таком мелодичном ещё минуту назад, теперь зазвучала сталь. — Скажите, что вы сотворили!       — Замолчи! — завопил Варфоломей, ударяя посохом об пол. Глаза его, серые, выцветшие, налились кровью. — Замолчи, тварь! Это вы нечистые! Ваша нимфа соблазнила нашего багисарца, а потом вы начали соблазнять нас! Вы ничем не отличаетесь от...       — Не наша матерь хотела оказаться под багисарцем! — закричала Юмара, и её голос перекрыл голос священника. — Он принудил её! Он взял её силой, а когда она родила нас, вы — вы, люди, вы, слуги его — вы сотворили с ней такое, что она теперь смерти вашей хочет! Это вы — зло, — сказала Юмара, и в её голосе не стало больше ни боли, ни печали — только ярость. — Не мы. Она повернулась к дверям, к монстру, который всё ещё бился о невидимую стену, оставляя на ней кровавые следы.       — Давай! — крикнула она. И птицы, сидевшие на карнизах, на крышах, на деревьях, сорвались с мест. Вороны, галки, чайки — сотни, тысячи птиц — ринулись к церкви. Они бились в стены, в окна, в двери, и там, где их клювы и когти касались камня, руны гасли, трескались, рассыпались. Барьер падал. Монстр, почувствовав это, завыла с новой силой. Она била рукой по стенам, и камень крошился, осыпался, открывая проход.       — Нет! — закричал святой отец. — Нет, остановите её! Остановите! Но никто не двинулся с места. Люди смотрели на него, на Юмару, на стены, которые рушились. И в их глазах был страх.       — Вы сделали это, — сказала женщина, та самая, что только что проклинала Юмару. — Вы, святой отец. Вы начали всё это. Варфоломей хотел ответить, но не успел. Крыша рухнула. Монстр смотрел внутрь церкви. В центре Акварии, в роскошном кабинете городского совета, хозяин города метался от стены к стене. Золото. Мешки с золотом лежали на столе, на полу, на подоконниках. Он сгребал его дрожащими руками, ссыпал в мешки, перевязывал, бросал — и снова хватал. Его лицо, когда-то ухоженное, с холёной бородкой и масляными глазами, теперь было перекошено страхом. Он бормотал что-то себе под нос, проклинал стражу, проклинал заговорщиков, проклинал тот день, когда согласился стать правителем этого проклятого города.       — Ничего, ничего, — шептал он, завязывая очередной мешок. — У меня есть деньги. Я куплю новый дом. Куплю новую жизнь. Я... Владымир ворвался в кабинет первым, с ноги выбив дубовые створки, которые должны были защищать хозяина от непрошеных гостей. Следом вбежала Владлина, на ходу пуская ледяные шипы в тех стражников, что ещё пытались сопротивляться. Их было немного — трое, четверо, все в богатых доспехах, с золочёными мечами, но богатство не спасает от магии.       — А вот и хозяин города, — сказал Владымир с озорством в голосе, медленно приближаясь к столу. Он не спешил. Он знал, что этот человек никуда не денется. Владлина закончила со стражей, подошла к брату и облокотилась на него. Её рука всё ещё светилась холодным синим светом.       — А теперь рассказывай, — сказала она. — Что да как у вас тут?       — А то долго придётся искать нам нужную информацию, — добавил Владымир, скрещивая руки на груди. Хозяин города присел. Его лицо, ещё минуту назад красное от страха, стало белым, как мел. Он смотрел на Владлину, на её руку, на синий свет, исходящий из её ладони, и не мог вымолвить ни слова.       — Я... я не знаю, о чём вы, — выдавил он наконец. Владлина усмехнулась. Она подняла руку, и в её ладони загорелся ледяной шип — маленький, острый, смертоносный.       — А теперь подумай, — сказала она ласково, почти нежно. — Может, вспомнишь? Хозяин города посмотрел на шип, потом на Владымира, потом на дверь, где лежали тела его последних защитников. И понял — выхода нет.       — Хорошо, — прошептал он. — Я расскажу. Всё расскажу. Только не убивайте.       — Не убьём, — пообещал Владымир. — Если скажешь правду.       — И если она нам понравится, — добавила Владлина, и шип в её руке стал длиннее. Хозяин сглотнул. Его кадык дёрнулся, и Владымир заметил, как дрожат его руки, как блестят глаза — не от слёз, от страха. Монстр замерла снаружи церкви. Её огромное, искореженное тело заполнило собой всю дыру в крыше. Чёрные пустые глаза медленно обвели церковь — скамьи, прихожан, алтарь, погасшие свечи — и остановились на нём. На святом отце.       — Убийца, — прорычала она, и в этом рыке было столько ненависти, что стены содрогнулись. Она протянула одну руку внутрь. Тяжело, медленно, сокрушая каменные плиты своей чудовищной тяжестью. Люди падали на колени, закрывали лица руками, молились — кому? Багисерцу, который их не слышал? Деве, которая пришла убивать? Себе, которые не заслужили пощады? Её рука — длинная, страшная, с когтями, окровавленными после расправы над командиром, — схватила Варфоломея.       — Нет! — закричал он, дрыгая ногами, пытаясь вырваться. — Нет, отпусти! Я слуга Божий! Я... Она поднесла его к своему лицу. Близко. Так близко, что он видел каждую трещину на её иссохшей коже, каждую каплю крови на её зубах.       — Убийца, — повторила она, и её дыхание — смрадное, горячее — обожгло его лицо. Она уже открыла рот, уже приготовилась сомкнуть зубы на его голове, когда сзади раздался звук. Пение. Тихое, мелодичное, полное такой печали, что даже монстр замерла. Она медленно повернула голову туда, откуда шёл звук. Юмара стояла посреди церкви, босая, в сером платье, и пела. Это была песня морского народа — древняя, как само море, полная боли, тоски и надежды. Она пела о матерях, потерявших детей. О сёстрах, ушедших на глубину и не вернувшихся. О той, кого люди превратили в монстра. Она подняла подол платья, показывая ноги, покрытые шрамами — теми самыми, что остались после спасения. И запела иначе. Громче, отчаяннее. Это была песня прощения. Монстр слушала. Её рука, сжимавшая святого отца, дрожала. Чёрные глаза, пустые ещё мгновение назад, наполнились чем-то живым — слезами?       — Привести... жителей, — сказала она, и голос её — низкий, вибрирующий — прозвучал в тишине, как приговор. Она посмотрела на святого отца, зажатого в её лапе. — Всех. Сюда. Медленно, почти бережно, она опустила Варфоломея на пол. Он рухнул на колени, хватая ртом воздух.       — Уйди, нечистая! — завопил он, брызгая слюной. — Уйди! Со мной свет! Со мной благословение Багисерца! Вы все сгорите в адском пламени!       — Какое у тебя благословение, папаша? Голос раздался сверху, с разрушенной крыши. Все подняли головы. Каэл'тур сидел на краю пролома, свесив ноги вниз, и смотрел на происходящее с ленивым, почти скучающим видом. Его чёрный плащ, словно бездна, развевал ночной ветер. Луна, пробиваясь сквозь облака, освещала его силуэт, делая его частью самой тьмы.       — Багисарец, которому ты поклоняешься, не даёт благословения, — продолжил он, покачивая ногой. — Да и вообще, ты его слишком уж осветил. Он тот ещё бабник. Столько женщин пострадало от него и его злобной жены, что и не счесть. Он посмотрел на прихожан, прижавшихся к стенам, на Юмару, застывшую с поднятым подолом, на монстра.       — То, что дева сказала, — чистая правда, — сказал он. — Могу и сам заверить. Да и доказательство прямое есть. Вот, прямо перед вами — морская дева, дочь вашего Багисерца. И по замыслу вашего святого отца она должна была напасть на вас. — Он усмехнулся. — А вы живы. Как так вышло, а?       — А что тогда со зверьми, что перекрыли дорогу?! — завопила мать Искры, вырываясь вперёд. Её лицо, красное, распалённое, было искажено яростью. Каэл'тур посмотрел на неё, прищурился.       — А вы, уважаемая, помолчите для здоровья, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — А то вашему сыну несдобровать. Первая жертва сейчас убьёт тех, кто ближе к тем, кто её убил, — он кивнул на монстра, — а потом за потомков схватится. Жители переглянулись. Кто-то посмотрел на мать Искры, кто-то на святого отца, кто-то на Каэл'тура. В их глазах читалось непонимание. Тяжёлое, горькое, неотвратимое.       — Правильно вы услышали, — сказал Каэл'тур, вставая на крыше во весь рост. — Это прямое вам доказательство. Ваш святой отец молится Багисарцу-изменнику. И сам совершил неправедное дело — переспал с женой кузнеца. Тишина взорвалась. Люди смотрели на мать Искры, на её побелевшее лицо, на её дрожащие губы. Кто-то ахнул, кто-то отшатнулся, кто-то зашептал молитву.       — Это правда? — спросил старик, сидевший у алтаря. — Это правда, Варфоломей? Святой отец молчал. Его лицо, серое, мёртвое, ничего не выражало.       — Думаю, мы найдём общий язык, морская дева, — сказал Каэл'тур, переводя взгляд на монстра. — Мои люди приведут к вам жителей. А вы свою месть совершите. Монстр медленно кивнула. Потом посмотрела на Юмару.       — Сбереги, — сказала она. Каэл'тур щёлкнул пальцами. Юмара взлетела в воздух, описала дугу и оказалась в его объятиях на крыше. Он прижал её к себе, удерживая, пока она приходила в себя.       — Не бойтесь, — сказал он, глядя на монстра сверху вниз. — Сберегу я вашу девочку. И другим помогу. Он прижал Юмару ближе — чтобы наверняка не упала — и посмотрел на неё.       — А ты как тут оказалась? — спросил он. — Помню, ты была в лагере. Юмара, всё ещё дрожащая, подняла на него глаза.       — Была, — ответила она. — Но... у морских дев есть магия. Я переместилась при помощи воды в город. А потом сюда — с помощью Сап. Каэл'тур приподнял бровь.       — Сап?       — Мяу. Он повернул голову. На обломке стены, у самого края пролома, сидела кошка. Белая, пушистая, с длинным роскошным хвостом и глазами, похожими на два драгоценных камня.       — Понятно, — протянул Каэл'тур. Он щёлкнул пальцами, и по воздуху прошла волна — невидимая, но осязаемая, заставившая всех, кто был в церкви, замереть на мгновение.       — А вот теперь поговорим все втроём. И вы, — он посмотрел на прихожан, — тоже не расходитесь. Будет что послушать. Владымир перебирал бумаги в кабинете городского совета. Свитки, письма, договора, заверенные печатями — всё это летело на пол, на стол, на подоконники, пока он искал то, что могло бы объяснить, как этот город дожил до такого. Владлина сидела верхом на хозяине города и методично, без особой спешки, обрабатывала его лицо кулаком. Кровь брызнула из разбитой губы, смешиваясь со слезами и потом. Хозяин города — ещё час назад важный, надменный, в расшитом золотом камзоле — теперь был жалким, дрожащим комком, который молил о пощаде. Но пощады не было. Владлина знала: этот человек — не главный. В этот момент в голове у неё — и у Владымира одновременно — раздался голос.       — Соберите всех жителей у церкви. Без вопросов. Голос Каэл'тура. Чёткий, спокойный, не терпящий возражений. Владлина замерла с занесённым кулаком. Владымир поднял голову от очередной стопки бумаг.       — Слышала? — спросил брат.       — Слышала, — ответила сестра, слезая с хозяина. Тот, почувствовав свободу, попытался отползти в угол, но Владлина ленивым движением приморозила его сапоги к полу.       — Сиди, — сказала она. — С тобой ещё не закончили. Она подошла к брату, заглянула в бумаги, которые он успел просмотреть. Договоры о поставках жемчуга. Списки карет, уходящих в неизвестном направлении. Имена — много имён, одни зачёркнуты, другие обведены красным.       — Что ж, — сказал Владымир, складывая самые важные документы в стопку. — Раз такой приказ, надо собирать. Он кивнул на хозяина, который сидел в луже собственной крови, прижимая руки к лицу.       — Он хоть живой?       — В норме, — ответила Владлина, отряхивая руки. — Но уродом останется, даже если его больше не трогать. Она подошла к хозяину, наклонилась, схватила его за ворот и поставила на ноги.       — А теперь пойдёшь с нами. И скажешь своим людям, чтобы не сопротивлялись. Понял? Хозяин кивнул, всхлипывая. Его разбитые губы шевелились, но слов не было.       — Веди, — сказал Владымир, подхватывая стопку бумаг. Они вышли из кабинета, оставляя за собой разбитые двери, перевёрнутую мебель — и город, который отныне переставал быть их врагом, потому что враг был сломлен. Над Акварией занимался серый, холодный рассвет, когда к церкви начали стекаться люди. Их вели воины Каэл'тура — боргуны, люди, эльдары — те, кто ещё час назад сражался на улицах, а теперь выполнял приказ своего Лорда: не убивать, не грабить, не насиловать. Собирать. Приводить. Объяснять, что всё кончено, что появился новый хозяин города, что сопротивление бессмысленно. Жители шли молча. Кто-то сжимал в руках узелки с пожитками, кто-то нёс детей, кто-то просто шёл, опустив голову, и не смотрел по сторонам. Стражников среди них не было — тех, кто выжил, разоружили и заперли в казармах. Город пал. А у разрушенной стены церкви, прямо на площади, их ждало чудовище. Монстр сидела на обломках и смотрела на входящих. Её чёрные, пустые глаза скользили по лицам, и те, кто попадал под этот взгляд, бледнели, крестились, падали на колени.       — Сколько их? — спросила она, и голос её, низкий, вибрирующий, прозвучал над площадью.       — Все, кто был в городе, — ответил один из воинов. — Тех, кто прятался, ищут. Монстр кивнула. В этот момент на крышу церкви, подхваченные порывом ветра, опустились две фигуры. Олюква приземлилась легко, как кошка, сразу найдя равновесие на покатой черепице. Её сильванские ноги привыкли к любой поверхности — деревьям, камням, мокрым крышам. Она огляделась, поправила платье и шагнула вперёд, туда, где на краю пролома стояли Каэл'тур с Юмарой на руках. Искра приземлилась иначе — с вскриком, на четвереньки, вцепившись в черепицу дрожащими пальцами.       — Осторожно! — крикнула Олюква. Каэл'тур протянул свободную руку и поймал Искру за ворот платья. Она замерла и вдруг, сквозь панику, увидела внизу, на площади перед церковью, знакомое лицо.       — Мама? — прохрипела она, пытаясь вырваться. — Мама! Внизу, среди прихожан, мать Искры подняла голову. Увидела дочь на руках у чужака — и её лицо перекосилось от ярости.       — Ах ты дрянь! — завопила она, тыча пальцем вверх. — Так ты с ними! Так ты предала нас!       — Уважаемая, — крикнул Каэл'тур с крыши, и в голосе его звучало озорство, — я бы на вашем месте сейчас помолчал. Он прижал к себе Искру, к своей груди. Искра, всё ещё дрожащая, уткнулась лицом ему в плечо и затихла. Олюква подошла ближе — спокойно, без страха, словно ходить по крышам было её призванием. Каэл'тур обнял и её, прижав к спине Искры. Теперь он держал троих — морскую деву, сильванку и человека.       — Ну вот, — сказал он, улыбаясь. — Так-то лучше. Итак, мои дорогие, — Каэл'тур посмотрел на своих спутниц, — теперь извольте объяснить, зачем вы так со мной поступили? В его голосе звучала обида — настоящая или наигранная, понять было трудно. Искра, всё ещё висевшая на его руке, скривилась.       — Что? Я не ваша дама!       — Изволю поправиться, — Каэл'тур поднял указательный палец. — Мои дамы... и дама-сопротивляшка.       — Я вчера пыталась тебе рассказать, — начала Олюква. — Но ты, Каэль, не решил слушать. И мы с Юмарой придумали план.       — Опять сбежать от моей опеки? — Каэл'тур посмотрел на Юмару. — Да, я помню, что ты ещё не стала моей наложницей. — Он перевёл взгляд на монстра, застывшего внизу. — Но в этом не будет проблем? Искра наконец посмотрела в другую сторону и увидела её. Огромную, страшную, с когтями, с зубами, с чёрными пустыми глазами. И закричала.       — Тихо, — сказал Каэл'тур, но Искра не слышала. Она вырывалась, царапалась, пыталась сползти с крыши, лишь бы оказаться подальше от этого чудовища. Но монстр услышала крик, повернула голову и издала вопль — низкий, вибрирующий, полный такого гнева, что крик Искры замер у неё в горле.       — О мой свет, — прошептала она, замирая. — Что же я сделала...       — А ну не свети мне тут, — усмехнулся Каэл'тур. — Лучше темни, родная. Ведь я собираюсь объединить остров в одно целое.       — О чём вы говорите? — спросил кто-то из жителей, стоявших на площади. Каэл'тур наклонился, чтобы его было лучше слышно.       — Правду говорю, — сказал он, и в голосе его зазвучала сила. — Я собираюсь объединить наш остров в единое место для всех. Создам город, где каждый сможет жить, не оглядываясь на происхождение, не боясь за свою шкуру. Город, где не будет места разделению.       — Не слушайте его! А-а-а! — закричал святой отец, которого монстр схватила в свою ладонь. — Это тёмные помыслы! Никто... Монстр сжала его. Варфоломей захрипел, замолчал, и только его глаза, безумные, выпученные, продолжали метаться по сторонам.       — Эти так называемые «тёмные помыслы», — продолжил Каэл'тур, — как я помню, спасли ваши шкуры во времена эпохи Кровавых. Жители зашептались. Кто-то перекрестился, кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, поднял голову и посмотрел на абиссара с любопытством.       — Народ Акварии, — сказал Каэл'тур, выпрямляясь во весь рост. — Я Каэл'тур Даркнес, потомок древней крови Абиссаров. Люди ахнули. Кто-то отшатнулся, кто-то, наоборот, шагнул вперёд, чтобы лучше рассмотреть того, о ком ходили легенды.       — Хотя сейчас это не так важно, — продолжил он. — В этой церкви, куда вы ходили все эти годы, вы поклонялись Багисерцу, который бросил вас на верную гибель. И как вы видите, он не пришёл на вашу помощь и сейчас. Верно, дева? Монстр низко зарычала в ответ — не то соглашаясь, не то предупреждая.       — Но я здесь для другого, — сказал Каэл'тур. — Я хочу, чтобы ваш город остался цел. Я прошу вас стать моими союзниками. Чтобы потом мы стали едины.       — Мы пойдём по проповеди тьмы, — сказал один из жителей, и в голосе его слышался страх.       — Да, вы правы, — кивнул Каэл'тур. — Но и во тьме есть свои плюсы. Вспомните на досуге — или сейчас — что было в ту эпоху и благодаря кому вы живы. Да и есть прямой пример — моё войско. Это всецело мои сторонники. Те, кто помнит правду. И знает её. Жители зашептались. Переглядывались, спорили, кивали. Кто-то из тех, кого привели только что, вникал в разговор, пересказывал соседям, кивал на церковь, на монстра, на абиссара на крыше.       — Тогда зачем вы напали? — спросил другой житель, стоявший за пределами церкви. Каэл'тур обернулся на голос. В этот момент Искра схватилась за его рубаху покрепче и крикнула:       — Папа! В толпе, у самого входа на площадь, стоял отец Искры — кузнец, в засаленном фартуке, с перевязанной головой и испуганными глазами. Он смотрел на дочь — на руках у чужака, на крыше, среди тех, кого ещё час назад называла врагами.       — А вот и знакомство с твоим отцом... — медленно сказал Каэл'тур, и в голосе его появилась сталь. — И мои предположения оказались верны. Искра посмотрела на него в недоумении.       — Это обсудим в уединении, — тихо сказал он, так, чтобы слышали только его девочки. Потом он снова повернулся к горожанам и продолжил:       — А церковь? — крикнула женщина из толпы, указывая на разбитые стены, на дым, на монстра, застывшего у алтаря.       — Это уже не мы, — спокойно ответил Каэл'тур. — Мы избавились от стражи, которая стояла на пути. Хотя их и стражей не назовёшь — слишком просто мои люди укладывали их на землю. В толпе зашумели, зашептались. Кто-то из бывших стражников, с перевязанной рукой, хотел возразить, но сосед дёрнул его за рукав.       — Да и зачем мне разрушенный город, — продолжил Каэл'тур, — если можно просто избавиться от мух? — Он сделал паузу, и взгляд его стал жёстче, тяжелее. — Хотя тут не только от мух. Но и от паразитов города. Он посмотрел на святого отца, висящего в ладони монстра. Посмотрел на мать Искры, которая, услышав про паразитов, побледнела и попятилась, словно эти слова были сказаны про неё. Жители Акварии молчали. Тяжёлое, давящее молчание нависло над площадью, нарушаемое лишь всхлипами раненых да далёким треском догорающих факелов. Сотни глаз смотрели на абиссара, стоящего на разрушенной крыше с тремя женщинами. Каэл'тур стоял неподвижно, как изваяние, давая времени сделать свою работу. Рядом, вцепившись в его рубаху, дрожала Искра. Её отец так и стоял в толпе, не сводя с дочери глаз. Мать, что минуту назад кричала о предательстве, теперь молчала, прижав ладонь ко рту.       — Я не прошу вас верить мне сейчас, — сказал Каэл'тур, нарушая тишину. Голос его был спокоен, даже мягок, но в этой мягкости чувствовалась сила, которой не хотелось перечить. — Я прошу вас вспомнить. Вспомнить, что было в вашей жизни, когда вы верили. Когда молились. Когда просили защиты. Он повёл рукой в сторону монстра, всё ещё держащего в ладони святого отца.       — Вот она, ваша вера. Вот он, ваш святой. Тот, кто благословлял лодки перед выходом в море. Тот, кто крестил ваших детей. Тот, кто стоял у смертного одра ваших родителей и обещал им вечную жизнь в свете Багисерцев. Монстр слегка сжала ладонь, и святой отец захрипел, забился в её руке, но она не убивала его. Только держала, как напоминание.       — А теперь посмотрите на неё, — Каэл'тур кивнул в сторону Юмары, которая стояла у его плеча, прижимаясь к нему. — Морская дева. Существо, которое ваши проповедники называли нечистью. Которая, по их словам, крала ваших мужей и детей. Которая, по их словам, была проклята Багисерцами за грехи своих предков. Он положил руку на плечо Юмары, и она вздрогнула, но не отстранилась.       — А теперь спросите у неё, кто на самом деле крал. Кто на самом деле был проклят. Кто превращал её сестёр в чудовищ, чтобы потом убивать и сдирать чешую для красоты ваших жён и дочерей. В толпе кто-то ахнул. Кто-то отвернулся. Кто-то опустил глаза в землю.       — Морская дева, которая сейчас держит вашего святого, — продолжал Каэл'тур, и голос его стал жёстче, — когда-то была такой же, как Юмара. — он посмотрел на Юмару, затем на монстра. — Она плавала в этих водах, пела свои песни, растила детей. А потом пришли люди. Сети. Ножи. Жажда наживы. Он помолчал, давая словам осесть в душах слушателей.       — Её чешую содрали живьём. Прямо здесь, на этом берегу. А тело бросили в канализацию, как мусор. И она выжила. Она ждала. Годами, десятилетиями, пока не дождалась.       — Но она убивает! — выкрикнул кто-то из толпы. — Она убила наших стражников! Она могла убить нас!       — А вы не убили бы на её месте? — спросил Каэл'тур, и вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень. Толпа замерла.       — Она не хотела, — вдруг сказала Юмара. Голос её, тихий, певучий, прозвучал в тишине отчётливо, как звон колокольчика. — Она... она защищалась. Сестёр. Детей. Она сделала шаг вперёд, высвобождаясь из объятий Каэл'тура, и посмотрела на монстра. Ту, что была когда-то такой же, как она. Ту, что стала чудовищем по вине людей.       — Она помнит, — сказала Юмара, и в голосе её слышались слёзы. — Она помнит, как пела. Как ныряла на рассвете. А они... они... Она не договорила. Монстр зарычала — низко, утробно, и в этом рыке слышалась такая боль, что несколько женщин в толпе заплакали.       — Я прошу вас понять, — сказал Каэл'тур, возвращая Юмару к себе. — И признать. Он обвёл взглядом толпу, ища те лица, которые могли бы стать его союзниками. Рыбаки с обветренными лицами, торговки с красными от соли руками, ремесленники, чьи семьи кормились здесь, в этом городе, поколение за поколением.       — Ваш город, — произнёс он, — возводили не Багисерцы. Его создавали ваши деды, прадеды, отцы. Вы сами. Камень за камнем, улицу за улицей. Вы подняли этот город из земли, а потом появились святые и сказали: «Это мы благословили, освятили, дали вам». И вы поверили, потому что легче верить, чем строить самим. Я предлагаю вам то, чего у вас никогда не было, — он отпустил девушек, которые были в его объятиях, и поднял руку. На его ладони вспыхнул огонь — синий, холодный, пульсирующий, словно живое сердце. — Это называют тьмой, — объяснил Каэл'тур, глядя на пламя. — Так говорят ваши святые, так учат ваши книги. Но эта тьма согревает моих людей, защищает их и построит город, где не будет места тем, кто живёт за счёт чужой крови. Он сжал пальцы, и огонь погас. Тишина стала полной, абсолютной, и в этой тишине каждый услышал своё сердце.       — Я не заставляю вас выбирать сейчас, — сказал Каэл'тур, и в его голосе не было больше силы, только усталость и, как ни странно, надежда. — Я прошу только одного: не мешать. Не мешать строить. Не мешать жить. Не мешать тем, кто хочет работать, растить детей, стареть в мире и покое. Он сделал паузу, и в этой паузе каждый снова услышал своё сердце.       — Кто со мной? Тишина. А потом из толпы вышла женщина. Старая, согбенная, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта морских путей. Она встала так, чтобы Каэл'тур видел её, остановилась, глядя на него снизу вверх, и долго молчала. А потом опустилась на колени.       — Если ты построишь город, где слово действительно, я пойду за тобой. Даже во тьму. Каэл'тур спрыгнул с крыши, легко приземлившись на землю, подошёл к ней, наклонился, взял за руку и поднял.       — Я построю такой город, — сказал он. — Клянусь. И за старой женщиной пошли другие. Молодые рыбаки, чьи лодки гнили на берегу. Торговки, чьи лавки пустели. Ремесленники, чьи руки умели делать красивые вещи, но не находили покупателей. Они подходили к Каэл'туру, опускались на колени или просто протягивали руки, и он принимал их всех — каждого, кто готов был поверить. В стороне, у стены разрушенной церкви, стояла мать Искры. Она смотрела на дочь, которая всё ещё была на крыше рядом с Олюквой и Юмарой, и в её глазах боролись стыд, страх и что-то ещё, похожее на сожаление. Чудовище молчало. Оно смотрело на людей, на тех, кто ещё минуту назад боялся его, а теперь, кажется, начинал понимать. И в его чёрных, бездонных глазах, там, глубоко, что-то менялось. Медленно. Очень медленно. Но менялось. Монстр сделала один тяжёлый шаг вперёд, к Каэл'туру, и замерла. Он поднял голову, встретился с ней взглядом, и она, впервые за много лет, разжала свои огромные, кривые когти. Не для удара. Для прикосновения. Она коснулась его плеча одним пальцем — легче, чем могла, но этот жест был тяжелее любого объятия, страшнее любой угрозы. Это была благодарность. Абиссар кивнул, принимая и то, и другое, и обернулся к толпе.       — Ну что ж, — сказал он, и голос его был спокоен и твёрд. — Пора строить город. В эту ночь многие жители Акварии не могли уснуть. Город раскололся на два лагеря: тех, кто приветствовал перемены, и тех, кто оставался верен старым верованиям. Но был и третий лагерь — те, кто был причастен к убийству морских дев, и их дети. Среди них был брат Искры. Мать Искры кричала, умоляла и обещала, но Искра ничего не смогла сделать, узнав правду вместе с отцом. Юмара сидела у стены, обнимая палец монстра, который уже не казался таким страшным. В её чёрных глазах, освещённых огнём, проступало что-то, похожее на покой. Владымир и Владлина обходили город, проверяя, всё ли спокойно, и Владымир, глядя на сестру, вдруг поймал себя на мысли, что она улыбается. Настоящей, спокойной улыбкой. А Каэл'тур сидел на крыше, на том самом месте, где час назад держал в объятиях трёх женщин, и смотрел на море. Ветер доносил запах соли и свободы. Где-то там, за горизонтом, ждали другие города, другие люди, другие войны. Но сегодня — сегодня он мог просто смотреть на звёзды и чувствовать, как что-то внутри него, давно окаменевшее, начинает оттаивать.       — Ты как? — раздался голос рядом. Он обернулся. На крышу, ловко, как кошка, взобралась Олюква. Она села рядом, положила голову ему на плечо.       — Хорошо, — сказал он. Она помолчала, потом тихо спросила:       — А что будет с ней? С той, которая...       — С той, кого люди сделали чудовищем? — перебил Каэл'тур. Олюква кивнула.       — Она давно мертва, — сказал Каэл'тур. — Цель теперь — убить тех, кто во всём замешан. Они собраны, осталось только малое.       — Ты собираешься отдать их всех ей? — спросила Олюква. Каэл'тур посмотрел на неё.       — Верно, — сказал он. — Потому что иначе зачем всё это? Столько жизней забрали — и цена за них оплатится их же кровью и кровью их детей. Чтобы был урок для всех. Всему есть цена. Она прижалась к нему крепче, и они сидели так, глядя, как море встречается с небом, а где-то внизу, среди обломков старого мира, рождался новый. Внизу раздался голос:       — Мой лорд! Каэл'тур опустил взгляд. У подножия разрушенной стены, среди обломков черепицы и битого камня, стоял Морнэмир. Даже после штурма, даже в полумраке догорающих факелов, эльдарец выглядел безупречно: плащ застёгнут на все пряжки, волосы убраны, лицо спокойно. Только лёгкая усталость в глазах выдавала, что этот день был долгим.       — Праздничный ужин готов, — доложил он, поднимая голову. — Кровать заносят.       — Чудесно! — Каэл'тур легко поднялся с крыши, словно и не сидел на ней, расслабленно болтая ногами. Он протянул ладонь Олюкве, и та, не колеблясь, вложила в неё свою. — А теперь — отпразднуем. Щелчок пальцев — и воздух вокруг них сгустился, свернулся в тугую спираль, а затем выдохнул их на мраморный пол главного холла города. Здание, которое ещё утром было символом власти Акварии, её гордостью и оплотом, теперь дышало иначе. Тяжёлые дубовые двери, покрытые резьбой, распахнуты настежь, впуская свежий морской воздух. Внутри горели сотни свечей — не магических, обычных, восковых, чей живой, тёплый свет струился по стенам, отражаясь в полированном мраморе. Холл был прекрасен. Высокие, уходящие вверх своды поддерживали колонны из светлого камня с прожилками золотистого кварца, и каждая такая прожилка, попадая в луч свечи, начинала мерцать, словно внутри стены текло расплавленное золото. Пол, выложенный мраморной плиткой, образовывал замысловатый узор из морских волн и раковин, и в центре этого узора, там, где сходились все линии, теперь стоял длинный стол, сколоченный наспех из досок, но покрытый белоснежной скатертью, которую кто-то успел раздобыть неизвестно где. Стены холла украшали фрески — старые, потускневшие от времени, но всё ещё различимые. На них были изображены морские баталии, триумфальные возвращения, пиры в честь побед. И среди всей этой древней, тяжёлой роскоши, как живая вода, текли люди. Люди Акварии вместе со служивыми Каэл'тура накрывали на стол. Кто-то тащил тяжёлые деревянные подносы с хлебом, кто-то расставлял глиняные кувшины с вином, кто-то раскладывал приборы — ножи и ложки из простого металла, но начищенные до блеска, так что в них отражались свечи. Сначала, когда воины Каэл'тура вошли в город, жители боялись. Сильванцы с их острыми ушами и бесшумной походкой казались призраками, крагги — ожившими скалами, боргуны — зверями, эльдары — существами из другой, недосягаемой жизни. Но час шёл за часом, и страх потихоньку таял, как утренний туман под солнцем. Теперь женщины Акварии, чьи мужья ещё утром держали в руках копья против чужаков, стояли плечом к плечу с сильванками у походных кухонь, делясь рецептами ухи и секретами выпечки хлеба. Рыбаки, чьи сети годами гнили на берегу, с уважением разглядывали топоры краггов, и те — о чудо! — показывали им, как держать оружие, чтобы удар был точным и не требовал лишней силы.       — Смотри, — сказал старый крагг по имени Угрэм, протягивая свой топор молодому рыбаку. — Не кистью — плечом. Всё тело вкладывай. А то как баба с коромыслом машешь. Рыбак обиженно надулся, но взял топор, попробовал, и его лицо вытянулось от удивления: удар и правда вышел тяжелее, точнее. У дальней колонны, где тени сгущались, а свечи горели реже, несколько молодых горожанок перешёптывались, поглядывая на эльдаров. Те, как им и было свойственно, держались чуть в стороне, с достоинством, которое трудно было назвать высокомерием, но и простым его не назовёшь. Однако даже сквозь эту сдержанность проступало любопытство.       — А уши у них правда такие? — шептала одна, румяная, с толстой косой.       — Такие, — отвечала вторая, пониже, с глазами, горящими как уголья. — И слышат они, говорят, за версту. Всё, что шепчут.       — Ой, — первая прижала ладони к щекам. — А вдруг они и сейчас... Обе рассмеялись и, переглянувшись, шагнули ближе к тому месту, где стояли трое эльдаров, обсуждая что-то на своём языке. Каэл'тур, проходя мимо, заметил эту сцену и усмехнулся.       — Узнай Дромбрэй, — сказал он негромко, так, чтобы слышала только Олюква, — что к его народу так дамы тянутся. Думаю, он возьмётся за брачность.       — Дромбрэй? Это кто? — спросила Олюква, прижимаясь к его плечу.       — Старый, верный, занудный, уважаемый, скотина, эльдарец, — перечислил Каэл'тур с широкой, почти мальчишеской улыбкой. В голосе его звучала такая насмешка, что Олюква невольно улыбнулась в ответ.       — Он правитель эльдаров?       — Не то чтобы правитель... — Каэл'тур задумался, замедляя шаг. — Но и просто сторонником его не назвать. У эльдаров, как и у сильванцев, нет единого правителя над всеми народами своего вида. Есть старейшины, есть вожди кланов, есть те, чей голос весит больше. Дромбрэй из таких. Его слово — закон для многих. Если он скажет, что союз с нами — дело чести, никто не посмеет спорить.       — Вот как, — приняла информацию Олюква, и они снова пошли вперёд, между столов, мимо смеющихся людей, мимо краггов, показывающих мускулы, мимо женщин, чьи взгляды уже не были полны страха. — О, вон Юмара. Она кивнула в сторону дальней арки, где, прижимаясь к стене, стояла морская дева. На ней было то самое платье, которое сшила Герда — тёмно-синее, с вышивкой по подолу, и в этом свете, среди мрамора и золота, она казалась ожившей фреской, картиной из древних времён, когда море и суша ещё не разделились.       — И правда, — сказал Каэл'тур, замедляя шаг ещё сильнее. — Но пока притормозим. Они остановились у колонны, в тени, откуда было видно всё: и стол, и гостей, и Юмару, и Искру, которая суетилась у кухонных столов, помогая разбирать припасы.       — Олюква, — сказал Каэл'тур, и голос его стал серьёзнее. — Как ты относишься к тому, чтобы Юмара и Искра стали моими наложницами наравне с тобой? Олюква замерла. Её лицо, только что спокойное и умиротворённое, вдруг окаменело, губы надулись, брови сошлись к переносице. Она злобно посмотрела на Каэл'тура, и в этом взгляде было столько ревности, что абиссар невольно улыбнулся — но удержал улыбку. А потом она посмотрела на Юмару. На то, как та стоит у стены, одинокая, потерянная, в чужом мире, где ещё недавно её сестёр убивали за чешую. На то, как её пальцы, тонкие, с едва заметной голубизной под ногтями, теребят край рукава. На то, как она поднимает глаза на проходящих, и в этих глазах — интерес и страх одновременно.       — Если я соглашусь их принять, — сказала она медленно, подбирая слова, — ты не будешь никого из нас выделять? Как... как конкретную... Она не могла подобрать нужное слово. Или не хотела. Каэл'тур повернулся к ней, взял её лицо в ладони, заглянул в глаза — тёмные, глубокие, полные тревоги.       — Олюква, милая, — сказал он тихо, и в голосе его не было сейчас ни насмешки, ни озорства — только нежность. — Я буду любить вас одинаково. Разделять с вами стол, делить кровать, слушать ваше мнение и вместе с вами выбирать. Вы станете моими женщинами. — Он провёл большим пальцем по её щеке, убирая выбившуюся прядь. — Особенно сегодня... Кроме Искры, которая ещё не понимает, чего лишается. Но и настаивать не буду.       — Особенно — сегодня? — переспросила Олюква, и её лицо начало розоветь. А потом до неё дошло. — Ах ты... Угх! Она ударила кулаком в его грудь. Удар вышел не сильным, скорее символическим, но Каэл'тур, усмехнувшись, схватил её за запястье.       — Ну а что такого? — спросил он, и в его глазах зажглись те самые озорные огоньки. — Крыша сделана из крепкого материала. Стены из камня. Кровать моя широкая стоит в спальне. Неправильно будет, если мои дамы будут со мной в палатке, да ещё на неудобной кровати. Ты и сама как-то сказала, что та кровать неудобна.       — Но я не про это говорила! — возмутилась Олюква, пытаясь высвободить руку.       — А тут и не важно, — отрезал Каэл'тур, не отпуская её. — Пойдём, пора праздновать. Он повернулся, увлекая её за собой, и они вышли из тени колонны прямо в свет, туда, где смеялись люди, звенели кубки и пахло свежим хлебом и жареной рыбой. Юмара, заметив их, шагнула вперёд, но остановилась, не решаясь приблизиться. Искра, стоявшая у стола с кувшином в руках, подняла голову и тоже замерла, глядя на приближающегося Каэл'тура.       — А вот и наши героини! — провозгласил Каэл'тур, подходя к ним. — Без которых мы бы не открыли ворота. Без которых этот город не узнал бы правды. Он отпустил Олюкву, подошёл к Юмаре, взял её за руку и подвёл к столу. Потом — к Искре, которая, всё ещё сжимая кувшин, смотрела на него расширенными глазами.       — Садитесь, — сказал он, указывая на место рядом с собой. — Все трое. Сегодня вы — мои почётные гостьи. А завтра... Он не договорил. Улыбнулся, подмигнул Олюкве, которая всё ещё пыталась выглядеть рассерженной, и поднял кубок.       — За новую Акварию! — провозгласил он так, что все услышали. — За тех, кто верил. За тех, кто шёл. За тех, кто будет жить!       — За новую Акварию! — подхватили голоса. И кубки, поднятые вверх, встретились со звоном, от которого, казалось, даже старые фрески на стенах ожили, вспомнив времена, когда этот город действительно был живым. Кто-то из краггов затянул песню — низкую, тягучую, как ветер в горах. Кто-то из людей подхватил, кто-то из эльдаров добавил свою, высокую, прозрачную партию. Голоса сплетались, расходились, снова сходились, и в этом нестройном, но живом хоре было что-то древнее, первозданное, то, что было до разделения на своих и чужих, до ненависти и страха. Олюква сидела рядом с Каэл'туром, чувствуя тепло его плеча, и смотрела на Юмару, которая впервые за всё время улыбалась. На Искру, которая, забыв про кувшин, смотрела на всё это с таким изумлением, словно попала в другой мир. На людей, которые ещё утром боялись тех, кто был за стенами города, а теперь смеялись вместе с ними, пили, пели. Каэл'тур смотрел на этот зал, на этих людей, на тех, кто пришёл с ним, и тех, кто был против него ещё сегодня утром. На крагга, который показывал девушке, как правильно держать топор. На эльдарку, которая учила человеческую девочку складывать салфетки в замысловатые фигуры. На старуху, которая час назад сказала ему, что пойдёт за ним даже в тьму, а теперь сидела рядом с боргуном и рассказывала, как в молодости за ней ухаживали и как она была самой красивой на всём побережье. А Каэл'тур сидел и смотрел на это всё. На свой новый город. На своих новых людей. На женщин, которые скоро станут его женщинами. И где-то глубоко в груди, там, где много лет была только тьма и холод, начинало что-то разгораться. Он посмотрел на Олюкву, потом на Юмару. Каждая посмотрела на него. И он протянул им ладони. И они приняли их. Олюква знала, куда он их зовёт. А Юмара могла только гадать.