Первая глава

Этот запах невозможно перепутать. Услышав его однажды, больше никогда тебе его не забыть. Он въедается намертво в слизистую, остаётся там до последнего вздоха, когда тело уже обмякло, мозг перестал соображать, глаза окончательно утратили возможность распознавать лица родных. А этот запах вокзала всё равно будет в памяти. Главенствуют ноты гари от креотоза, которым пропитывают шпалы. Непременно доносится аромат горящего табака, обёрнутого в бумагу. Отчего-то не хороших сигарет, какого-нибудь «Camel», а непременно дряни вроде «Беломора». И ещё пирожков. Жареных в масле. С луком и яйцом. Тальяна сморщилась и почесала нос, учуявший знакомый запах ещё в плацкартном вагоне поезда. Честно говоря, девушка хотела бы сейчас сказать, будто в голове всплыли картинки, как семь лет назад она уезжала отсюда совсем юной, неопытной, несла в руке совсем лёгкую сумку, теперь сменившуюся на чемодан, однако в реальности дела обстояли несколько иначе. Семь лет назад Горобец уезжала отсюда вовсе не поездом, на такую роскошь денег не водилось. Тогда Таля забиралась на автовокзале в душный автобус красного цвета, где ужасно воняло бензином, а вместо пирожков у касс продавали чебуреки. Хотя, возможно, бабушки и пирожками тоже приторговывали, но девушка отлично помнила, как облила блузку соком, вытекшим именно из чебурека. Кто-то, проходя мимо, задел Горобец плечом. Какой-то мужчина, затягивающийся папиросой. Скорее всего, нечаянно, спешил поскорее оказаться дома, вот и толкнул Тальяну, так некстати стоящую прямо посреди перрона. Она лишь улыбнулась, провожая взглядом торопыгу. Этот мужчина, судя по портфелю, ручка которого была зажата в левой ладони, приехал сюда в командировку, тогда как девушка возвращалась домой. Ей попросту незачем было торопиться. Поезд издал громкий свист, грохот, качнулся и медленно двинулся дальше, а Горобец только внимательно всматривалась в людей, что выглядывали из окон плацкартного вагона, про себя думая, на какой станции кто выйдет. Вот те двое — мама с дочкой, ехавшие по соседству с Талей, собирались выйти на конечной — в Нижнем, а за остальных девушка ручаться не могла. — Такси нужно? — чуть стесняясь спросил парень, подошедший к Горобец. На перроне кроме неё да этого юноши никого не осталось. Всех командировочных уже расхватали более бойкие водители. — Нет, спасибо, — Тальяна просияла, рассчитывая улыбкой немного ободрить таксиста. — Да недорого, — его тихий голос исчезал за звуком колёс поезда, вынуждая девушку говорить громче. — Не нужно, — почти прикрикнула она и улыбнулась ещё шире. Путь в три остановки Горобец могла проехать и на автобусе, не сахарная ведь. На самом деле, она в любом случае не стала бы брать такси, учитывая разницу в цене. Для чего, спрашивается, переплачивать, если дорога займёт пятнадцать минут от силы? Правильно, лишняя трата денег. Таля не торопилась, специально шла медленно, рассматривая людей. Сколько из них мечтали умотать из Тулы однажды и больше никогда не возвращаться обратно? Да каждый второй, пожалуй. Тучная женщина с маленьким мальчиком, на вид лет пяти, обмахивалась газетой, сидя на неудобном кресле в зале ожидания, пока ребёнок наворачивал круги возле брошенной прямо на пол сумки. А вот та пожилая парочка, судя по выглядывающей из клетчатого баула рассаде, явно планировала сесть в электричку, как только дедушка закончит выбирать сканворды в ларьке. Жизнь шла своим чередом, окружающие занимались привычными делами, не видя разворачивающуюся рядом с ними драму. Хотя Горобец искренне считала ситуацию, в которую попала, скорее временными трудностями, но всё равно запашок у случившегося был как у чебуреков — паршивый. Ну, вот о чём Тальяна мечтала? Правильно, уехать в Москву, отучиться, начать работать. Может, даже какой-нибудь служебной комнатой в коммуналке обзавестись, если повезёт, а на деле вышло иначе. Нет, девушка образование-то получила и поработать успела, однако в её планы определённо не входило возвращение в родную Тулу. Видать, Бог сильно смеялся над планами Горобец, раз не дал и года той жизни, о которой она мечтала. Выйдя на улицу, Таля перехватила ручку сумки, тут же улыбнувшись. Второй троллейбус подъехал на остановку аккурат через секунду после того, как девушка встала под козырёк. Наверное, кто другой не обратил бы внимания, но Горобец любила искать знаки, причём непременно положительные, и это совпадение восприняла за хороший сигнал. Хоть где-то ей должно было повезти. — За проезд передаём! — противный голос кондукторши сумел протиснуться сквозь людей, которые наваливались друг на друга, явно планируя узнать, через сколько селезёнка шла горлом. — Девушка, передаём! Тальяна пыталась засунуть руку в карман джинсов и вместе с тем, не перекрывая себе кислород локтем практически лежащего на ней мужика, высмотреть, к кому именно обращались. — Да-да, вам говорю! — поймав взгляд Горобец, кондуктор аж покраснела. — Сейча… — Таля кряхтела и выгибалась в совершенно неестественную позу, боясь выронить сумку. Не поднимет ведь в такой толкучке. — Ехать будем или нет? — рявкнул тот мужик, пытающийся выдавить из Горобец последний атом воздуха. — Щас вот мадам заплатит, и поедем! — Кивок кондукторши указал точно на девушку. И если это она считала хорошим знаком судьбы, то что тогда ожидать от плохих? — Вот, возьмите, — Тальяна протянула ладонь с зажатыми двадцатью копейками. Лишь бы не выронить, иначе придётся до дома топать пешком. — Угу, — пересчитав, недовольная жизнью женщина бросила монеты в сумку и крикнула, садясь на собственное место. Даже в условиях жуткой давки именно её кресло не занимали, словно трон властителя вселенной. — Гриш, можешь трогать! Вместе с двинувшимся троллейбусом Горобец качнулась всем телом, не упав исключительно благодаря кому-то стоящему сзади. Наверное, Таля придавила такого же бедолагу, как и она сама, вынужденного ехать в душном, забитом под завязку людьми автобусе. — Извините, — прошептала девушка, не сумев даже толком голову повернуть. Горобец, неуклюже выгибая руку в попытке одновременно держаться за поручень и не сломать себе кость в области локтя, ухмыльнулась, прокрутив в голове слово «мадам», которым нарекла её кондуктор. Просто удивительно, как люди старались задеть постороннего человека в совершенно безобидной ситуации. Может, этого требовало нечто глубоко запрятанное внутри? Какая-то невозможная ненависть к этой жизни, где любая молодая девушка вызывала у взрослой женщины, вынужденной ходить по троллейбусу с потрёпанной сумкой, животную зависть? — Сзади, проходим! Дайте другим зайти! — прогремела кондуктор, как только забитый людьми троллейбус притормозил на следующей остановке и открыл двери. Никто из пассажиров даже не думал выходить. — Барышня, ну отойдите, а? Не одна ж вы! Она смотрела прямо на Тальяну, видимо, посчитав её идеальной жертвой для нападок. Что, в принципе, не далеко ушло от правды, ведь девушку всегда воспитывали человеком вежливым, мама учила не отвечать на хамство тем же, а потому сейчас Горобец лишь плотнее прижалась к поручню и ближе подтянула сумку. — Да тут некуда уже двигаться! — заступаясь, гаркнула женщина, стоящая позади Тали. Скорее всего, именной ей довелось несколькими минутами раньше выдержать на себе вес девичьего тела. — И орать не надо! Не глухие! Опустив голову, Горобец улыбнулась. Она так не умела. Лицо кондуктора сначала налилось кровью, чтобы уже через секунду побледнеть до состояния, близкого к мертвецкой бледности. Это в схватке с тихонями, вроде Тальяны, женщина заранее чувствовала себя победительницей, зато вот при встрече с равноценной соперницей весь запал гонора мигом исчезал. — А ты тоже, — стоящая позади попутчица слегка толкнула Горобец плечом, — чего молчишь, когда на тебя пасть разевают? — Да я… — Таля мотнула головой, не зная, как правильно ответить. — Спасибо большое. — Было б за что, — фыркнула женщина. Не привыкла она огрызаться. Не умела этого так же, как не умела водить автомобиль или менять смеситель в ванной. Девушка с самого детства выдрессировала в себе кротость, считая, что именно это качество в сочетании с природной добротой поможет свернуть горы. Правда, пока сворачивался исключительно язык Горобец в острых ситуациях, тут же трубочкой оказываясь за зубами. Тальяна не представляла себя ругающейся. Пожалуй, за всю жизнь она едва ли вспомнила бы хоть один раз, когда полноценно закричала. Нет, порой хотелось, иногда даже очень сильно, особенно, если девушка видела собственными глазами вопиющую несправедливость, вот только всякий раз она заставляла себя не влезать в разборки. Зачем? Тише едешь — дальше будешь. Не отсвечивая лишний раз, она избежала бесчисленное количество конфликтов, умудрившись за все двадцать пять лет не нажить ни единого недруга. Впрочем, друзьями тоже не обзавелась. — Простите, — стоило дверям автобуса открыться на очередной остановке, Горобец торопливо принялась выбираться на улицу, ступая так осторожно, словно под ногами минное поле. — Прошу прощения, позвольте. Её практически вытолкнули в спину, закрывшиеся двери почти клацнули по лопаткам, однако Таля успела вовремя сделать шаг вперёд, чтобы не зажевало блузку. Было бы крайне неудобно бежать за троллейбусом до следующей остановки, ведь та противная баба кондуктор, даже если бы заметила проблему, едва ли попросила бы водителя притормозить. Ничего не поменялось на родном районе. Всё те же раскидистые деревья скрывали решётки на окнах первого этажа дома, те же самые кусты выгодно подчёркивали жёлтый цвет пятиэтажки, тот же бордюр, занесённый толстым слоем пыли, ограждал грязные подорожники от дороги. Казалось, Горобец могла приехать сюда спустя пять веков и, не глядя, сказать, за каким конкретно деревом её одноклассницы курили после пятого урока. С лёгкой улыбкой Тальяна осматривалась по сторонам, отмечая всякое отсутствие новизны. Это было даже мило. То, как район законсервировался, будто старательно хранил себя для воспоминаний девушки, который нахлынули молниеносно. — Талька! — крикнул отдалённо знакомый голос. — Горобец, ты? — Привет! — Она расплылась во вполне искренней улыбке, немного ускорив шаг. Парень, придерживающий дверь подъезда, вряд ли стал бы ждать вечность. — Какими судьбами? — Наверное, у него затекла рука. Дверь с грохотом ударилась, закрывшись. — Да вот, вернулась домой, — подойдя уже почти вплотную, Горобец с силой качнула зажатую в ладони ручку сумки. — Ну, дела! — Саша Волков — одноклассник Тали — пожал плечами и забавно развёл руки в стороны. — Погоди, ты насовсем, что ли? — Угу, — с кивком подтвердила девушка. Они знали друг друга с первого класса, сидели даже за одной партой целых полгода, пока успеваемость Горобец не начала стремительно идти вниз из-за соседа, который натурально не давал учиться, травя свои дурацкие шуточки. Впрочем, все до единой Тальяна считала весьма забавными. — Не изменилась вообще, — он цокнул, оглядывая её с головы до ног, где так некстати были заляпанные туфли без каблука. К тому же, на размер больше, отчего девушке приходилось подкладывать ватку в носок. — Ты тоже, — соврала Горобец. Волков потерял половину своей кудрявой шевелюры, место которой теперь украшали залысины. — Как дела вообще? — Да потихоньку, — подмигнув, Саша покачал головой, словно более глупого вопроса представить себе не мог. Впрочем, они не виделись… сколько? Лет пять уж. Да, Таля сморозила абсолютную ерунду. — Что нового? — Плечи девушки, немного опущенные, сдвигались ближе к грудной клетке. Не от тяжести сумки, она весила всего ничего, просто Горобец всегда стеснялась, общаясь конкретно с этим парнем. — Тебе с какого момента начинать рассказывать? — Волков уже в голос рассмеялся. Без издёвки, очень по-доброму расхохотался от того, как Тальяна выуживала нежизнеспособные темы для беседы. — Три года назад из Афгана вернулся, щас вот помаленьку кручусь. — Ясно, — как будто поняв, что здесь выспрашивать дальше не стоило, она сделала короткий шаг к двери. Таких вот Саш в каждом дворе, на каждой улице — десятки, если не больше. В Москве, конечно, встречались реже, видать, столичных мальчиков на убой старались особенно активно не ссылать, однако вся провинция буквально утонула в двухсотых грузах, захлёбывалась похоронками и справками об инвалидности тех, кому повезло вернуться домой живым. Горобец знала одного парня, делила с ним общежитие в Москве, куда юношу определили после возвращения интернационального долга. Его звали Гриша. Хотя почему звали? До сих пор он был жив, пускай и не слишком здоров. Так вот этот Гриша вливал в себя водку настолько отчаянно, словно пытался проспиртовать организм, а после выпитого «пузыря» принимался орать, кидаться на стены, угрожать вырезать всех, кто попадётся на глаза. Некстати он жил через стену от Тали. Стоило на полную мощь заиграть «Интернационалу», который Гриша ставил всегда, когда решал напиться, девушка закрывала дверь в свою комнату на ключ. В эти вечера он становился диким, бешеным, от знакомого Горобец милого юноши не оставалось даже полупрозрачного следа. На утро он обязательно извинялся, смотрел исподлобья, спрашивал, не натворил ли чего, но спустя день или два снова открывал бутылку водки. Тальяна пыталась поговорить с ним, что называется, на трезвую голову. Выспрашивала, кого Гриша хотел зарезать, на каких таких демонов кидался, вот только парень абсолютно не понимал, о чём шла речь. А может, только делал вид. Ведь его глаза, в которых резко появлялся блеск слёз, натурально вопили, что о таком забыть попросту невозможно. К слову, у Гриши отсутствовала половина левой руки, позволяя юноше рассчитывать на пенсию по инвалидности. Её аккурат хватало на три бутылки «горькой». — А ты тут по-прежнему? — Горобец мотнула головой на окна пятого этажа, где жил Волков. По крайней мере, раньше он обитал именно там. — Угу, — по-джентельменски распахнув дверь, Саша пропустил её в прокуренный подъезд. — Свидимся ещё! — Обязательно. — Таля выпустила из лёгких весь кислород, боясь пустить ещё блуждающий по пролётам сигаретный дым внутрь себя. На улице кто-то крикнул «Алик», и девушка не успела узнать, кто именно, предательская дверь захлопнулась ровно в ту секунду, когда она обернулась. С детства Горобец категорически не нравилась эта форма имени Волкова, которой того нарекли одноклассники классе в пятом. Возможно, даже раньше. Вот Саша — красивое имя. Александр — это про победу, про Пушкина или Македонского, про рыцаря в сияющих доспехах, про защитника. А кто такой Алик? Про таких мама всегда говорила «оторви да выбрось». Сидело в этой форме нечто пренебрежительное, отдавало чем-то простецким, совершенно не подходящим ему. Волков был простым, но не без второго дна. Располагающим к себе, однако назвать его раскрытой книгой Горобец не смогла бы ни за какие деньги. Он был Сашей, а не Аликом. Из всего класса только Тальяна называла его нормально, не позволяла переходить на подзаборные клички. И, наверное, по этой причине Саша всегда отзывался именно на её оклики сразу, не заставлял повторять дважды, как частенько поступал с другими, практически издеваясь. Или всё дело в том, что она была дочерью классного руководителя? Согласитесь, довольно важный человек в детской иерархии. Горобец ощущала привилегированность так же отчётливо, как чувствовала сползающие зимой колготки. И нельзя сказать, будто Таля осталась в восторге от того, что при ней никогда не списывали, не обсуждали стрелки за школой, не перемывали кости. Назвать её изгоем не повернулся бы язык, вот только каким клеймом наградить девушку, при виде которой молниеносно закрывались даже самые болтливые рты? Изгой и есть изгой. Не подумайте, её не сторонились, никто не решался поставить тарелку с макаронами и котлетой, которые выдавали после пятого урока в качестве обеда, на другой стол, однако общее ощущение инаковости присутствовало на постоянной основе. Горобец смахивала на белую ворону, как ни пыталась маскироваться под «свою». И здесь, наверное, прекрасно в ряд ностальгических мыслей вписался бы рассказ о Волкове, который единственным из всех не замолкал при виде одноклассницы, вот только он вёл себя абсолютно так же, как и другие. У детей в принципе стадный инстинкт на каком-то зашкаливающем уровне, уж Тальяне ли не знать, но тогда, в школьные годы, она тщетно искала причину в себе. Рассматривала отражение в зеркале, искренне не понимая, неужели все разбегались от вида прыщей на лбу или пластинок? Нет, конечно. Дело было вовсе не в угрях, окончательно прошедших к выпускному. Хотя, отдать Саше должное всё же стоило. Из всех лишь он порой просил у Тали списать домашку по русскому или, что случилось однажды, выспрашивал, какую тему для сочинения мама одноклассницы даст в качестве контрольной работы. И она с радостью бы рассказала, сдала все темы до последней, если бы знала хоть чуточку больше остальных учеников. Мама поразительно чётко разграничивала, где заканчивались личные отношения и начинались рабочие. По неведомой причине, она приближала к себе всех учеников, за исключением дочери. Ходили аж слухи, что Валентина Андреевна — настоящая сваха, умеющая вовремя подобрать правильного мальчика нужной девочке. На регулярной основе мама приглашала ребят из доверенного ей класса в гости, порой придумывала необходимость рисовать стенгазету, иногда вообще устраивала литературные чтения, буквально забивая крохотную двушку детьми. Как правило, приглашались туда сплошь избранные, никаких Аликов и в помине не было. Так вот на этих посиделках не редко образовывались пары. То Валентина Андреевна попросит какого-нибудь парня проводить до дома соседку по парте, ссылаясь на темень, то посадит двух ребят, явно приглянувшихся друг другу, вместе рисовать. Только Тальяне не перепадало никакого кавалера. Мама всегда любила повторять «Нечего тебе на этих олухов засматриваться!», и дочь не засматривалась. Ведь кому лучше знать: совсем юной девице или женщине, повидавшей жизнь во всех проявлениях? Впрочем, Горобец была бы рада, обрати на неё внимание хотя бы какой-нибудь захудалый Волков. Всяко лучше, чем ничего. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, Таля осматривала стены, которые никто за пять лет не удосужился покрасить, напротив, их словно специально ещё сильнее ободрали. И снова глобально ничего не изменилось. Разве что дверь соседей снизу стала железной, явно дорогой, но того стоило ожидать. Года два назад мама в телефонном разговоре с девушкой рассказывала, мол, тётя Катя, некогда обожавшая устраивать истерики из-за чересчур громкого шума в квартире сверху, ушла в мир иной, а теперь вместо неё заехала дочь с зятем. Обеспеченные, видать, раз смогли позволить себе дорогущую дверь. Выдохнув, Горобец зажала кругляшок звонка и тотчас услышала топот, доносящийся из коридора. Её ждали. Не только сегодня, всегда, на самом деле, дома было готовы принять Тальяну с распростёртыми объятиями, даже без предупреждения. Наверное, эта черта и отличала настоящий дом от суррогата в виде комнаты в общаге. Там девушку никто не встретил бы запахом жареной картошки. — Таля! — не успев до конца открыть дверь, завопила Ксюша — младшая сестра блудной дочери, наконец-то, вернувшейся в родные стены. — Приехала всё-таки! — Я же обещала, — Горобец сжала в объятиях точную копию себя, правда, на шесть лет младше. — Ты и в прошлом году обещала, — заметила сестра. В этом не было слышно обиды, однако Тальяна знала: она присутствовала. — Обещанного три года ждут, — стоящая чуть поодаль мама, улыбаясь при виде двух обнимающихся дочерей, не смогла сдержать поднимающиеся уголки губ. Впрочем, она и не хотела. Пахло жареной картошкой. И луком. Зелёным. Именно этот аромат впитался в красные обои прихожей, украшенные причудливыми золотистыми вензелями, он проник в белую плитку кухонного фартука, навечно стал частью скрипучих петель платяного шкафа в комнате сестёр. Очень может быть, даже вода в аквариуме, который стоял у мамы в комнате, на некоторую часть состояла из запаха этой самой жареной картошки. — Ксюш, задушишь ведь! — с притворным недовольством проворчала мама. — Да с неё станется, — хохот сестры остался на щеке Тальяны. Такой родной. Приятный. — Как ты выросла, — прошептала Таля скорее для себя, озвучила фразу, которую стоило сказать. Ведь сестра действительно сильно изменилась, пускай и оставалась в глазах девушки крохотной занозой, отказывающейся засыпать без света. — Ещё бы, — ухмыльнувшись, Ксюша театрально сделала шаг назад, как бы наглядно демонстрируя изменения. Между ними была та разница в возрасте, которая окажется незначительной примерно к третьему десятку — шесть лет. Сейчас, сегодня, девятнадцатилетняя Ксюха по-прежнему напоминала Тальяне неопытного ребёнка, просто вытянувшегося с годами и научившегося подводить глаза, однако воспринимать её за взрослого человека пока давалось с трудом. — Замученная какая-то, — почти ласково сказала мама, подойдя к старшей дочери и убрав упавшую на лицо прядь, выбившуюся из-за уха. — Как доехала? — Да там дед храпел на верхней полке, — Горобец отмахнулась, вспомнив свои ночные мучения. — Ну, ничего, — Валентина Андреевна оставила короткий, почти незаметный поцелуй на щеке Тальяны. Ей вообще с трудом давались проявления нежности. — Давайте мыть руки и за стол! — О, я первая! — рванувшая с места Ксюша умудрилась развеселить сестру, которая готовилась абсолютно к другому. Таля ехала сюда и настраивалась на нечто страшное. Бледное лицо матери, непременно с тёмными кругами под глазами, её исхудавшее тело, непременно выглядящее болезненно, задумчивый взгляд куда-то в пустоту. Девушка соврала бы, сказав, будто сумела свыкнуться с этими мыслями, вот только на деле выяснилось, что готовилась она к худшему. Три недели назад, когда мама позвонила и осторожно попросила вернуться домой, вскользь произнеся страшные слова «я тут приболела», Горобец пробила крупная дрожь. На ладони, держащей трубку стационарного телефона, мигом выступил пот, из-за которого пластик рисковал выскользнуть. О плёвой простуде так не рассказывают. Подобным образом извещают о серьёзных болячках. — Мамуль, ты как? — тихо, чтобы за звуком хлещущей воды не услышала заперевшаяся в ванной Ксюша, спросила Тальяна. — Всё хорошо, — мама улыбнулась, расставляя белые тарелки с голубой каёмкой по столу. — Как себя чувствуешь? — В голосе Тали слышался страх. Чистый, неподдельный. Такой всегда звучал, если девушка одновременно хотела и не желала знать правду. — Говорю же: хорошо! — Губы Валентины Андреевны немного поджались. — Что врачи говорят? — продолжала давить Горобец. Она ведь даже не знала, о чём спрашивала, била наобум, рассчитывая нечаянно попасть в цель. — Давай не будем? — Мама резко отвернулась и шумно выдохнула. И это подстегнуло страх Тальяны с новой силой, подобно хлысту, ударившему замешкавшуюся на дороге лошадь. Господи, ничего более жуткого девушка не слышала в своей жизни. И проблема заключалась даже не в том, что мама сказала, весь кошмар крылся в интонации. Неправдоподобно лёгкой, будто бы они обсуждали тарифы ЖКХ или погоду. То, с чем невозможно бороться, а оставалось лишь смиренно принять. И ровно этой интонацией, как правило, люди говорили о самых мрачных событиях. — Ну, надо же что-то делать, — Горобец перешла на шёпот, позволяя себе, не повышая интонации, практически кричать. — Ты мне скажи, наскол… — Я прошу тебя: хватит! — едва ли не по словам сказала мама. — Но… — Уже сформировавшаяся тирада о том, как необходимо держаться вместе, о возможности преодолеть все препятствия исключительно рука об руку, вернулись обратно в голосовые связки Тальяны вместе с раскрывшейся дверью ванной. — А хлеба нет, что ли? — разочарованно протянула Ксюша, стряхивающая капли воды с ладоней. Несколько попало на предплечье сестры. — Вот голова дырявая, а! — Маме не хватало только ударить себя ладонью по лбу, до того картинно она расстроилась. — Сейчас, сбегаю за буханкой. — Да ладно, так уж поедим, — плюхнувшись на стул, который она занимала с самого детства, Ксюха покрутила тарелку. — Прям как раньше, скажите? Она ничего не знала. Точно. Таля видела по наивным глазам сестры, что из них двоих младшая не владела информацией о мамином здоровье вовсе, хотя та и обещала ей рассказать при случае. Нельзя сказать, будто старшая могла зарываться в деталях диагноза, но ей Валентина Андреевна хотя бы рассказала о самом факте недуга, тогда как Ксюхе, судя по счастливому выражению лица, не было известно ровным счётом ничего. И пожалуй, это правильно. Из двух сестёр именно старшая всегда отличалась спокойствием, попросту не умела паниковать, словно заранее знала, что это не поможет решению проблемы. В своё время Ксюша на регулярной основе трижды на дню обливала стёсанные об асфальт колени перекисью, после непременно обрабатывая зелёнкой, а вот Тальяна просто не падала. Беспроблемный ребёнок по всем пунктам. — Таль, а ты это, — устроившись поудобнее, Ксюха втянула носом аромат положенной мамой в тарелку картошки, — насовсем или как? — Насовсем, — Таля с плохо скрываемой горечью кивнула. Пускай сестра решит, будто бы эта реакция — нежелание жить в глубинке. Пусть посчитает её зазнобой, заразившейся Московской суетой. — Половину шкафа тогда освобождать, да? — голос сестры дрогнул, как если бы она была готова сорваться на плач. Переглянувшись, мама с Тальяной захохотали в один голос. В этом смехе, прислушайся Ксюша, облегчение непременно разрывало бы барабанные перепонки. Раз её интересовала необходимость освобождения шкафа, значит, младшая ничего не знала. Впрочем, старшая тоже, но раз уж она вернулась из-за маминой болезни, то непременно выяснит.