Вторая глава

Она дёрнулась рефлекторно, не успела среагировать, отвлёкшись на вид того, как постепенно затухал свет в окнах дома напротив. Почему собаки, причём все, насколько знала Таля, неистово обожали гоняться за голубями? И зачем в их довольно маленьком дворе повесили настолько много кормушек? Парочки вполне хватило бы, чтобы накормить местных птиц, а к ним сюда, судя по всему, слетались аж с соседних районов. Провернув затёртый поводок вокруг своей ладони, Горобец потянула Джима назад, ближе к себе. Тальяна все десять лет, сколько жил у них пёс, пыталась вспомнить, каким образом он вообще появился в доме и почему ему дали такое имя. Ответ на второй вопрос лежал на поверхности — в юности девушка бредила Есениным, а потому не могла бы дать никакой другой клички питомцу, однако первый вопрос, казалось, не имел шанса сбросить с себя ширму загадки. Вроде бы, Джима нашла мама за булочной неподалёку. Или Ксюша. И совсем не за булочной, а обнаружила его, трясущегося, рядом со школьным забором. В любом случае, десять лет назад Таля умоляла маму оставить нечто отдалённо смахивающее на овчарку у них, клятвенно обещала гулять каждый вечер, чтобы уже ко второй неделе спихнуть эту обязанность на Валентину Андреевну. К слову, судя по лукавой ухмылке, примерно на это мама рассчитывала с самого начал. — Джим, фу! Хватит! — Горобец аккуратно, боясь причинить боль псу, дёрнула поводок ближе. Зачем-то этот парень с пронзительными, слишком понимающими для собаки глазами, всякий раз лез на клумбы. Раньше Тальяна часто с ним разговаривала. Он первый узнавал об оценках, слушал её повторяющиеся рассказы стихотворений, которые задавали учить наизусть, ласково тёрся о ногу, стараясь успокоить хозяйку, если та принималась лить слёзы. И Джиму же Таля в первую очередь рассказала о желании поступить в Москву. Конечно, это всё глупости, он ничего не понял, однако девушка прочитала тогда в его глазах грусть какого-то абсолютно вселенского масштаба. Словно пёс осознал: его хозяйка совсем скоро уедет из дома насовсем. Как выяснилось, вышло чуть меньше, всего лишь пять лет. — Пошли, — длинный поводок вновь натянулся, обвивая ладонь Горобец сильнее. Если бы девушка позволяла Джиму обнюхивать каждый ствол дерева, они бы вернулись домой через сутки, не меньше. Первый же телефонный разговор с мамой после переезда в Москву распотрошил Тальяну. Буднично, будто не понимая всей серьёзности, Валентина Андреевна поведала, мол, Джим учудил глупость несусветную. Едва входная дверь квартиры закрылась за Талей, пёс ушёл в ванную, лёг там и отказывался выходить целых двое суток. Рычал даже, когда мама с Ксюшей заходили, пытаясь выволочь собаку на прогулку. Горобец тогда со слезами на глазах выслушала рассказ, а после положила трубку и горько зарыдала, чувствуя себя настоящей предательницей. Ведь он верил ей. Честно не ложился спать, пока Тальяна делала уроки, ждал её прихода из школы, непременно вилял хвостом, слыша слово «гулять», сказанное её голосом. А Таля уехала, скупо поцеловав его в лохматую щеку на прощание. — Джи-им, — с улыбкой произнесла девушка, увидев, как он пригнулся, заприметив голубей чуть дальше. Будь Джим человеком, наверное, сегодня демонстративно бы отвернулся, когда мама выпустила его из комнаты после обеда, вот только это неумение обижаться отличало его от людей. Собака — лучший друг, который попросту не знает, как носить в себе тяжесть гложущей обиды. — А чего у вас собака без намордника? — На самом деле Горобец не нужно было поднимать глаза, чтобы увидеть улыбку Волкова, крикнувшего свой шутливый вопрос практически на весь двор. Он умел улыбаться одним лишь голосом, обладал талантом, которым оставалось только восхищаться. — Вы поаккуратней, — хохотнула Тальяна, — загрызёт. — Ой, как страшно! — Саша поднял вверх руки, будто бы сдавался перед видом грозного пса, в жизни не обидевшего даже мухи. Периодически, в те редкие вечера школьных времён, когда Таля таки выполняла свой долг и выходила гулять с Джимом перед сном, они встречали отправляющегося гулять Сашу. Отчего-то ему разрешали таскаться аж до самой ночи, или он не спрашивал вовсе. В любом случае, парень частенько выползал на улицу ближе к десяти вечера, чем вызывал настоящую, неподдельную зависть. Самой Горобец в это время следовало топать в подъездном полумраке на третий этаж. — Не страшно гулять так поздно? — Словно издеваясь, Волков мотнул головой на висящий в небе полумесяц. — Я ж с защитником! — Тальяна кивком показала на Джима, который забавно вилял хвостом и обнюхивал парня, остановившегося в паре шагов. — Домой уже? — Просто удивительно, как вопрос совсем не изменился за десять лет. Та же интонация, такой же прищур Саши. — Кружочек сделаем и домой, — со вздохом девушке вновь пришлось одёрнуть поводок. Дурацкие голуби явно нарывались на взбучку, нарочно медленно вышагивая по газону. — Пошли тогда, — Волков развернулся, как если бы вообще не предполагал отказа. — Поохраняю вас с охранником. И почему он не нравился маме? Что такого она видела в Саше, чего не могла рассмотреть Таля? Да, прогуливал иногда уроки, периодически забывал о существовании домашнего задания, порой хулиганил, но разве другие вели себя иначе? Практически все парни из их класса, за исключением пары экземпляров, смахивали на обалдуев. Нельзя сказать, будто Волков уж как-то слишком выделялся на общем фоне. — Ему уже сколько? Лет пятнадцать? — Саша потрепал Джима за ухом, мигом став дрожавшим другом для пса. Ему требовалось всего ничего — ласка. — Десять, — не сдержав смешка, Тальяна заметила двинувшихся следом голубей. — А я помню, мы ещё малые были, когда ты с ним гулять выходила. — Видимо, Таля производила неизгладимое впечатление, если столь плёвая деталь врезалась в память бывшего одноклассника. — Джимка же? — Ты даже имя помнишь? — искренне удивилась Горобец, аж глаза округлила от неожиданности. — Я вообще животных люблю, — казалось, он разговаривал с псом. Во всяком случае, взгляд Волкова был обращён точно не к Горобец. — Мне батя запрещал собаку заводить. Если бы Таля сейчас не видела рядом с собой, буквально на расстоянии сантиметров пятнадцати здорового лба почти под два метра ростом, непременно подумала бы, что около неё принялся ошиваться мальчуган лет пяти. Голос Саши аж дрогнул на словах о собаке, которую не позволял завести отец, но в его интонации не была слышна обида или зависть, скорее нечто похожее на радость за другого. Такая всегда звучит с проклёвывающейся сквозь неё нотой горечи. — Почему? — Довольно глупый вопрос, если честно. Вряд ли Волкову приводили весомые аргументы против того, чтобы у них в доме поселился лохматый друг. — Говорил, я гулять с ним не буду, — Саша хмыкнул, наверное, вспомнив себя в том возрасте и поняв: отец был прав. — Ты насовсем вернулась или так, погостить? — Погостить насовсем, — горькая ухмылка вздёрнула один уголок губы Тальяны. — Слушай, а ты не знаешь, как там наши? Мама ничего толком не рассказывала. — Тебе подробно или в двух словах? — Видимо, Джим хорошо знал историю каждого выпускника восемьдесят шестого года конкретно из десятого «А» третьей школы, раз снова ринулся за проклятыми голубями. — Хватит! — громким шёпотом гаркнула на пса Горобец и прокрутила поводок на ладони ещё раз для верности. — Давай подробно. — Часа три есть? — расхохотался Волков. — Можно, я возьму? Больно шустрый он у тебя. — Только не вырони, — Тальяна осторожно раскручивала поводок, боясь слишком рано отпустить его из пальцев, которые устали за время прогулки от постоянного напряжения. До этого момента она не осознавала, насколько сильно жёсткая верёвка впилась в кожу. Должно быть, освещайся двор хоть чуточку лучше, девушка увидела бы вдавленные алеющие полосы, перекрывающие линию жизни. — Трёх часов нет, — она внимательно, натурально не дыша, следила за тем, как Саша крепко ухватился за поводок, просунув ладонь в петлю. — Ну, Машка Ларина замуж выскочила, родила дочь и развелась, — а парень неотрывно смотрел за псом, который вынюхивал что-то у края газона. И опять же, освещайся двор в полную силу фонарных столбов, стало бы очевидно, какой искренний восторг у Волкова вызывал сам факт прогулки с Джимом. — Макс Бортник в Геленджик переехал, Анька Стрижкова вон уже вторым беременна. — Ого! — Всё, на что была способна Таля. На кого-кого, но на Аню она бы и не подумала. Насколько помнила Горобец, Стрижкова собиралась уехать учиться в Москву, строить блистательную карьеру актрисы, ни о каких детях речи не шло. — Андрюха Вишняков в Афгане погиб в восемьдесят седьмом, — Саша сглотнул, словно ему давалось тяжело произносить эти слова. — Никитос Замуруев пропавшим без вести числится. — Ты тоже, ну… — Видел Бог, она пыталась подобрать правильное выражение, искала в лексиконе достаточно мягкую формулировку для вопроса, который напрашивался сам собой. Просто не смогла. Не существовало этой формулировки со сглаженными углами для вопроса о войне. — Да, — кивнув, парень на мгновение ухмыльнулся, как если бы представил себе мыслительный процесс, разворачивающийся в мозгах Тальяны. — Не спрашивай ничего. Всё равно не расскажу. Она знала это нежелание обсуждать страшное, чувствовала кожей, набив шишки в разговорах с Гришей, когда тот буквально взрывался, стоило девушке задать неосторожный вопрос о погибших товарищах или боевых операциях. Любопытство — не грех, однако всё, что касалось темы войны, словно пропитывалось смертельной карой. — Я сеструху твою видел недавно, — Волков сменил тему так быстро, что Горобец не успела сориентироваться. — Совсем взрослая уже стала. — Первый курс, — довольная улыбка бросила в глаза Тали несколько искр, делая их светящимися во мраке вечера, который постепенно переходил в ночь. — Где учится? — Краем глаза девушка заметила, как Саша слегка дёрнул поводок на себя, избавляя глупых голубей от излишнего внимания Джима. — В меде, — Тальяна даже приподняла подбородок. Собственное поступление в Московский педагогический не вызывало у неё такой гордости. — Это получается, ей сколько? Восемнадцать? — Пёс, окончательно отчаявшись подружиться хоть с кем-нибудь из местных птиц, решил помочиться на клумбу покойной тёти Кати. Впрочем, едва ли её теперь это могло рассердить. — Девятнадцать месяц назад исполнилось. — И ровно месяц назад Горобец не сдержала очередного обещания приехать на день рождения сестры. Как и все семь лет до этого. — Мы когда в первый класс пошли, она как раз родилась. Рождение Ксюши хорошо отпечаталось в памяти Тальяны. Не сам день, а тот период времени. Тогда у них дома были завешаны все зеркала чёрными тканями, принесёнными родственниками и друзьями, на кухне стоял портрет деда с чёрной лентой внизу, на тумбочке рядом с маминой кроватью всегда лежал носовой платок, отчего-то вечно влажный. Лишь спустя время Таля поняла, что он был пропитан слезами. — Алик! — Они втроём одновременно обернулись на женский голос. Больше всех заинтересовался Джим, замеревший рядом с голубем, который, наверное, расстроился, потеряв внимание пса. — Я тебя уже полчаса жду! — А я вот тут с собакой гуляю, — присев на корточки, Саша потрепал Джима за ухом. — Я заметила, — практически прошипела девушка, подошедшая ближе. — Привет, Лиз, — с улыбкой сказала Тальяна. — Эльза, — она произнесла это едва ли не по буквам. Таля ещё в школе не понимала, почему Лиза Кудряшова так отчаянно называла себя странным, совершенно непонятным именем Эльза. И почему других заставляла себя называть так — тоже оставалось загадкой. Скорее всего, в её понимании это… прозвище звучало весомее, чем данное родителями имя, вот только Горобец оно казалось чересчур неестественным. Ну, действительно, какая Эльза у них в Туле? — Помнишь Тальку? — распрямившись, Саша хохотнул, увидев активно виляющего хвостом Джима. Нет, с голубями нужно было что-то делать. — В гости к маме приехала? — Лиза скрестила руки на груди, отчего объёмная кожаная куртка сделала её плечи в десять раз больше, чем они были на самом деле. Да она в принципе выглядела слишком миниатюрной для этой явно мужской кожанки, из-за чего худощавые ноги, выгодно подчёркнутые короткой юбкой, смотрелись совсем тощими. — Домой вернулась, — вытянув ладонь, Горобец стянула петлю подводка с ладони Волкова. Хотелось уйти подальше от прожигающего взгляда Кудряшовой, спрятаться в подвале, закрыться пуленепробиваемой дверью и сверху повесить замок. Лучше штук пять для верности. — Ладно, я пойду. — С возвращением, — Лиза махнула высоким хвостом, туго затянутым резинкой, и это выглядело эффектно. Вот Тальяна так не умела. — Свидимся ещё, — подмигнув напоследок, Саша закинул руку на плечо Эльзы и поцеловал в висок, прямо как в школе. Если Таля ничего не путала, они начали встречаться, когда Саша был в десятом классе, а Лиза, соответственно, училась на год младше. На самом деле, об этой девушке ходили разные слухи, не подкреплённые никакими фактами. Говорили, будто её подвозил в школу какой-то крутой мужик на «Волге», трепались, мол, она получила предложение выйти замуж от местного хозяина фарцовочного цеха, а ещё плели, что Эльза — главная «давалка» района. Вот только ничего из этого никто не осмеливался произнести громче, чем шёпотом. Горобец считала Кудряшову обычной девчонкой, которая хотела выбиться из общей массы любыми способами. Всегда, абсолютно всегда Лиза ходила на стрелки к парням, стояла неподалёку и готовилась в любую секунду вытереть кровь носовым платком. Именно она танцевала в центре актового зала на дискотеке, она плевала на правила и приходила в школу с подведёнными глазами. А вот на «Волге» с мужиками не ездила. Точно.

***

Деревья заволокли небо раскидистыми кронами, полностью закрыли безоблачное голубое полотно яркими зелёными листами, отчего везде падала тень. Практически ни единого просвета, так, лишь изредка на глаза попадались короткие пробелы, куда удавалось заглянуть солнцу и продемонстрировать настоящие оттенки оградок. Таля втянула носом воздух. Что удивительно, совсем не чистый, слизистую натурально зажгло от противного запаха табака. Здесь всегда смолили без перерыва разные люди, создавая настоящий кумар. Как человек некурящий, девушка моментально замечала омерзительный душок папирос, а уж когда он доносился со всех сторон — подавно. Впрочем, оно и понятно, почему люди принимались вытаскивать из пачек «Беломора» папиросы настолько часто, словно планировали выйти не только с заплаканными глазами, но и чёрными от копоти лёгкими. Курево позволяло хотя бы немного ослабить силу удара, который наносило кладбище всем живым, заглядывающим на могилы к близким или не очень людям. Это место попросту располагало к тому, чтобы подпалить кончик сигареты и затянуться. — Смазать надо, — пробормотала мама, первой входя в ограду, издавшую неприятный скрип. — А я клала масло, вроде, — Горобец раскрыла ручки зажатого в левой руке пакета и заглянула внутрь. Да, всё на месте. — Кисточку надо было захватить, — абсолютно безжизненным голосом, будто на автомате произнесла зашедшая последней Ксюха, а после аккуратно прикрыла за собой ту самую скрипучую дверцу кованого забора. Конкретно на могилу папы не падал ни один огрызок солнечного света, всё скрывала давящая тень. Тальяна давно заметила: родительские дни всегда были погожими, никогда не лил дождь или, упаси Боже, гроза с рассекающими неба молниями. Казалось, что даже погода не собиралась добавлять мрачности, её и так ощущалось достаточного. — Ну, здравствуй, Николай Витальевич, — мама провела ладонью по камню, грустно улыбнувшись. Она наведывалась сюда достаточно часто, пускай в последние лет пять и предпочитала лишний раз не заглядывать на могилу к мужу. Обычно после посещений этого поистине ужасающего места её приходилось отпаивать смесью пустырника да корвалола. А раньше приезжала каждые выходные, как правило, без дочерей, чтобы провести время наедине с мужем, который ушёл слишком рано и по меркам отцовства, и брака уж точно. — Привет, пап, — присев на корточки, Таля обняла небольшой памятник. — Я вернулась, представляешь? Там, в Москве, девушка даже представить себе не могла, до чего сильно её тянуло к месту, где отец спал вечным сном, зато сейчас ощутила в полной мере. На глазах выступили слёзы, размывали картинку овальной пожелтевшей фотографии отца, однако Горобец всё равно старалась рассмотреть её максимально чётко. Просто так хотелось, без задней мысли. — Привет, папуль, — с другой стороны памятника, так же аккуратно опустившись на согнутых ногах, Ксюха поцеловала отца в щеку. Разумеется, лишь на фотоснимке. Находиться у папы одновременно было бесконечно легко и вместе с тем невыносимо сложно. Дышалось легче, как случается с любым родным человеком рядом, однако набрать полную грудь воздуха не выходило, ибо мешали бетонные плиты боли, сдавливающие рёбра со всех четырёх сторон. Раньше Таля не понимала, зачем им сюда таскаться всем втроём. Вернее, даже не так. Она не могла осознать, для чего им с Ксюшей переживать этот кошмар раз за разом, смотря на надгробную плиту, где были выбиты имя, фамилия и отчество человека, который в её сознании оставался живым. Уехал на рыбалку, как частенько любил, да и припозднился. Тринадцать лет — слишком долгий срок для любого лова, но с этой мыслью жилось проще. А ещё Горобец, особенно в первые пару лет, не могла понять, почему они обязаны ездить к человеку, который оставил их одних в огромном мире. Ей самой тогда едва исполнилось тринадцать, Ксюхе — шесть. Каким вообще образом взрослому мужчине в голову могла прийти мысль, будто повесить на плечи жены дочь-дошкольницу и подростка — отличная идея? Пожалуй, Таля до сих пор его за это не простила. — Тут теперь буду, — хохотнув, девушка вытерла с лица несколько упавших капель слёз. — Комнату мою забрать решила, — рассмеялась сестра так, словно они не сидели у могилы. Горобец не простила папу, сколько бы ни пыталась заставить себя. В её понимании он был эгоистом, предателем, если угодно, но именно это слово она никогда не употребляла. Боялась, наверное, почувствовать откликающуюся правдивость, ведь окончательно марать светлый образ отца в памяти как-то не хотелось. В детстве она им очень гордилась, правда. Рассказывая про папу, так непохоже на себя приподнимала подбородок, плечи расправляла, а уже спустя всего лишь несколько лет старалась спрятать глаза, если речь заходила про Николая Витальевича. Кому ж захочется гордиться пьющим папкой? А пил он жутко, по-чёрному, не гнушался никакого алкоголя. За исключением метилового спирта разве что. И в принципе, люди со стороны могли запросто этого не заметить, ведь картинка счастливой семьи, кропотливо поддерживаемая мамой, выглядела вполне прилично. Ну, какой мужик не заглядывал в рюмочную после смены на заводе? Да каждый первый! Вот только стопкой «горькой» отдых папы от трудовых будней не ограничивался. Единственное, чего никогда не могла понять мама: откуда он брал деньги! Ей-богу, всю получку отдавал ей до последнего рубля, она самолично выдавала ему на папиросы и обед в заводской столовой, прочитывала вплоть до копейки, а папка всё равно умудрялся тяпнуть. Талант, не иначе. И на самом деле, сравнивая с родителями некоторых ребят из класса, Таля понимала, что у неё дома ещё не всё так плачевно, однако даже своим тринадцатилетним мозгом весь процесс надвигающегося ужаса девушка осознавала достаточно хорошо. В отличие от многих, папа продолжал упорно работать, несмотря на постоянную пьянку, получил высший разряд мастера, его портрет повесили на городской доске почёта. Только какая разница, ежели вся эта благодать катилась в тартарары? — Таль, там из лампадки достань огарок, — разбирая набитый пакет, сказала мама. — Слушай, мам, всё равно сюда лезет, — процедила Ксюха с раздражением и вырвала забравшийся прямо на могилу лист одуванчика. — Я уж не знаю, что с ними делать, ей-богу! — мама устало вздохнула. — Хоть пропалывай, как грядку. Нельзя сказать, будто папа был алкоголиком. Совсем нет. Выпивал регулярно, стабильно уходил в запои, которые длились по несколько недель, но никаких дебошей в их доме не случалось. Он был таким безобидным, молчаливым пьяницей. Причём молчал папка независимо от выпитого алкоголя, сам по себе являлся крайне закрытым человеком. Однако факт его пьянства всё равно отражался на семье и в первую очередь — на маме. Валентина Андреевна, будучи учителем, уважаемой фигурой не только в школе, но и за её пределами, всю свою сознательную жизнь старалась создать идеальный фасад семьи, где две дочери прекрасно учились без какой-либо протекции матери, где муж усердно работал, с заметным постоянством получая повышения. Никто понятия не имел, какого труда ей стоило скрывать пьянство супруга. Во многом помогали родители Николая Витальевича, живущие с семейством под одной крышей до самой своей смерти. Виталий Александрович — дедушка Тали и Ксюхи, говоря откровенно, принимал в той самой помощи меньшее участие, предпочитал просто не замечать пьющего сына, полностью фокусируясь на внучках и невестке. Кто бы знал, сколько крови он попил у Валентины Андреевны, ужаснулся бы. Он казался Тальяне самым страшным в мире человеком. Не пил, не распускал руки, а всё равно напоминал домашнего монстра. Некоторые ситуации девушка видела сама, о других рассказывала мама, тогда как бабуля всегда предпочитала снисходительно улыбаться и не привлекать к минусам мужа лишнего внимания. Она в принципе отличалась своей добротой, которая часто не шла на пользу. Ещё в подростковом возрасте Таля решила: ни в коем случае она не выберет себе в супруги мужчину, похожего на деда. Разумеется, Тальяна знала совсем крошечные детали, но даже они поражали своей жестокостью. Дед всегда изменял бабушке, не принимал никаких попыток это скрыть, а однажды, когда она застукала его с любовницей, просто выставил жену за дверь. По какой причине бабуля, тихо плача, сидела на лестнице и ждала ухода любовницы, не понимал никто по сей день. А однажды, проснувшись, он решил, что его парализовало. Придумал себе инсульт, которого в действительности не было, и с тех пор в доме не существовало ни единого спокойного дня для бабушки. Она ежедневно приносила ему еду в комнату, включала и выключала свет, телевизор, даже таскала в ванную мыть. Надо ли говорить, сколько слёз бабуля проливала, когда её муженёк на своих двоих уходил играть с мужиками в домино? Пожалуй, хватило бы на целый океан. — Надо тогда в следующий раз тяпку взять, — вслух рассуждала Таля, глядя на то, сколько сорняков выдернула сестра. — Да я уж так, — Ксюха сдула прядь волос, выбившуюся из хвоста и упавшую на глаза. Не сложно догадаться, что Тальяна деда не слишком жаловала. Всегда была приветлива, о другом речи не шло, но предпочитала держать от него на расстоянии. У него имелась совершенно дурацкая привычка учить жизни всех без исключения, правда, особенное предпочтение он отдавал нотациям в пользу старшей внучки. Видать, Ксюша по возрасту не подходила. Деду не нравилось решительно ничего. Таля не красилась — плохо. Прилично одевалась — ещё хуже. Не гуляла с мальчиками допоздна — вообще кошмар. На всю жизнь Тальяна запомнила прозвище «серая мышь», которым наградил её любимый дедушка, когда внучка в очередной раз вечером сидела за уроками, пока другие девчонки из класса уже во всю ходили по кинотеатрам с кавалерами. Зато его полностью устраивало поведение сына. Он не просто не осуждал Николая Витальевича, а даже поддерживал, говоря, мол, с такой мегерой-женой любой мужик бы запил. Непонятно, почему мама ни разу не зарядила свёкру по лицу за подобные высказывания. Наверное, приличное воспитание не позволяло дать затрещину. — Ксюнь, изгваздалась вся! — шумно выпустив напряжённый выдох, мама покачала головой и достала из пакета блины. А вот бабушка всегда поддерживала невестку. Не впрямую, старалась сглаживать углы, лишний раз не заставлять Валентину Андреевну пересекаться с явно выпившим лишнего мужем, однако ощущение выбранной бабулей стороны было сложно не почувствовать. Её ласковый тон, обращённый к ним обоим, заставлял и отца вести себя спокойно, и маме не давал распсиховаться. Таля любила бабушку всем сердцем, не знала более доброго, понимающего, всепрощающего человека. Пожалуй, исключительно благодаря ей относительно молодая семья Валентины Андреевны и Николая Витальевича не рухнула после первого же запоя. Бабуля стала тем самым клеем, который скреплял две части далеко не счастливого брака вместе. В голове у Тальяны очень хорошо отложился один день. Вернее — утро. Оно прекрасно показывало, каким была бабушка Лида, которую по отчеству язык не поворачивался назвать. Ничего формального с ней не ассоциировалось от слова совсем. Виталий Александрович — другое дело. Так вот в то утро всё шло свои чередом. Девочки в спешке собирались, одна в школу, другая — в детский сад. Пока мама запихивала Ксюху в севшие после стирки колготки, Тальяна перепроверяла собранный с вечера портфель, а папа чистил зубы, бабуля осторожно вышла в коридор и тихо так, словно боялась потревожить семейство, сообщила: дед умер ночью. Казалось, ей стало до ужаса неловко от повисшей паузы, она торопливо принялась объясняться, что не хотела никого будить, что уже сама его обтёрла мокрыми тряпочками и переодела, тогда как Таля смотрела на бабушку и силилась понять, откуда в этой хрупкой, низкорослой пожилой женщине такое количество железобетонной силы. — А к бабушке с дедом сходим? — поднимаясь, спросила Тальяна. — Обязательно! — Мама кивнула и достала из пакета бутылку с самодельным компотом из сухофруктов. На похоронах деда никто не проронил ни слезинки. Ксюшу из-за маленького возраста родители решили не брать, Тальяна боролась с внутренним ощущением освобождения от домашнего сумасшедшего, терроризирующего всю семью, а родители с бабушкой просто выглядели опустошёнными. Хотя, вполне возможно, у них в душах тоже происходила не хилая борьба с ужасной в своём цинизме радостью. Таля искренне надеялась, что после смерти деда жизнь бабушки изменится, станет краше, однако всё произошло по другому сценарию — бабуля ушла в иной мир спустя ничтожных два месяца. И вместе с тем все стропы, до того держащие отца на плаву, оборвались. Он запил по-настоящему, теперь уже никто не назвал бы его тихим пьяницей. Почти три месяца беспробудной гулянки, заканчивающиеся всегда одинаково — льющимися по лицу слезами напротив портрета бабушки Лиды с чёрной лентой наискосок. — Может, стол побольше поставим? — предложила Ксюха, плюхнувшись на лавку и стряхнув с ладоней землю. — Зачем? — Таля в удивлении приподняла бровь. — Тут столько места, что в футбол играть можно! — хохотнув, сестра вытерла пальцы о штанины лосин. — Вот я помру, меня рядом похороните, — будто бы невзначай бросила мама. — Не смешно! — процедила Тальяна, ощущая, как мурашки разбежались по рукам. Никого хоронить в ближайшее время она не планировала, тем более маму. Ей уже хватило за недолгие двадцать пять лет жизни похоронных процессий, ещё одна — перебор. — Когда-то же это произойдёт, — мама продолжала говорить о своей смерти с такой лёгкостью, как если бы они обсуждали, чем заправить овощной салат. — Мам, хватит, — ощетинившись, Ксюша посмотрела исподлобья на женщину, по лицу которой расплылась улыбка. — Да ну, бросьте, я же не сейчас в гроб собралась! — рассмеялась мама. Правда, только её одну забавляла эта тема беседы. — Лучше блинчики берите! Может быть, так влияло это место, скрытое кронами деревьев небо, однако никогда прежде мама не заводила разговор про свою смерть, даже в гипотетическом поле. Она всегда старалась уберечь обеих дочерей от мысли, что рано или поздно им придётся стоять у глубокой ямы, приседать, набирать в левую ладонь горсть земли и кидать, чтобы спустя секунду услышать, как комья бились о крышку гроба. Тальяна не хотела об этом думать ни в каком формате. Сама мысль о смерти мамы вводила в тело девушки анестетик, вроде того, который кололи при удалении зубов. Становилось жутко.