Пирожок и прощание

Глава IV — Пирожок и прощание В Мирли вечера всегда пахли карамелью. Даже воздух будто подтаивал от сладости, а окна в корпусе подростков отражали мягкий свет вечерних ламп, словно внутри жили не дети, а маленькие солнца. Только одно окно на втором этаже всегда оставалось тёмным. Там жила Мария. Она не любила свет. Не потому что боялась — просто он мешал думать. Свет — это для тех, кто надеется, что завтра будет лучше. А Мария знала: завтра — это просто новая сцена, где ты опять должен сдерживать бурю внутри. В тот вечер, когда всё началось, на кухне Мирли пахло пирожками. Сливочное тесто, мёд и немного вишни — повариха Ринта пекла для послушных детей награду дня. Те, кто вёл себя спокойно, не дрался и не устраивал энергетических выбросов, получали сладость. Правило простое. Для всех, кроме Марии. — Не положено, — каждый раз говорили ей. — Ты сегодня снова сорвалась, Мария. Она не спорила. Просто уходила в свою комнату, где потолок казался ниже, чем в других. Но в тот день что-то изменилось. Когда Ринта уже убирала лотки, на кухне появилась девушка. Невысокая, хрупкая, в белом халате с вышитым логотипом «MirLi». Её звали Алина. Она была одной из тех, кто работал с «трудными детьми». Только вот Мария не считала себя трудной. Мир просто был слишком мягким для неё. — Мария ведь сегодня старалась, — сказала Алина, подойдя к поварихе. — Она ни на кого не кидалась, не вызвала ни дождя, ни ветра. Это уже прогресс. — Алина, не лезь. У нас система. — Ринта отмахнулась, но Алина уже что-то тихо прошептала, наклоняясь над противнем. Через пару минут она стояла у двери Марииной комнаты. На блюдце лежал один-единственный пирожок. Маленький, с чуть потрескавшейся корочкой. — За хорошее поведение, — сказала Алина с лёгкой улыбкой. — Только не говори никому. Мария посмотрела на неё настороженно. — А если узнают? — Тогда скажем, что я съела два. — Алина подмигнула. Мария взяла пирожок. Он был тёплый. Даже слишком — будто внутри него хранилось всё тепло, которого ей так не хватало. Впервые за долгое время она не знала, что сказать. Просто села на кровать и ела молча, чувствуя, как сладость вишни щиплет губы. — Почему ты мне это дала? — наконец спросила она. Алина пожала плечами. — Потому что ты заслужила. — Никто так не думает. — А мне всё равно, что думают другие. После этих слов Мария впервые почувствовала странное — не благодарность, нет, а тревогу. Словно в её душе зашевелилось что-то мягкое, но чужое. --- Через два месяца Алину увезли из Мирли. Сначала говорили — отпуск. Потом — лечение. А потом перестали говорить вовсе. На доске объявлений появилось короткое сообщение: > «Алина Г. скончалась. Просим соблюдать тишину и уважение». Мария прочитала эти слова три раза. Ни слёзы, ни слова. Только тихое давление в груди, будто кто-то медленно вкручивал туда гвоздь. В тот вечер снова пахло пирожками. Но вишни не было — заменили яблоками. И запах вдруг стал отвратительным. Мария сидела в своей комнате. Снаружи кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то звал «маму-Фёрби». А у неё в голове снова звучал голос Алины: «Ты заслужила». — Я заслужила, да? — прошептала она, сжимая в руках подушку. — А ты? В комнате стало холодно. Воздух дрогнул. На окнах выступил иней, и по полу поползли белые полосы — следы замерзшего дыхания. Это не была буря, не торнадо. Это было молчание, настолько холодное, что даже стены покрылись инеем. Мария подошла к зеркалу. В отражении — глаза, тёмные и пустые, как безлунное небо. — Если бы я не взяла этот пирожок, ты бы не умерла? — спросила она у отражения. Ответа не было. Только тихий треск стекла, будто само зеркало не выдержало взгляда. --- Через несколько дней её вызвали к психологу Мирли. — Мария, ты знаешь, что Алина умерла? — Да. — Тебе грустно? — Нет. Он записал что-то в блокнот, постукивая ручкой по столу. — Ты не чувствуешь вины? — Я не убивала. Она произнесла это с уверенностью, но где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Ведь в Мирли все знали: дети, чьи силы завязаны на эмоциях, могли разрушать, даже не желая. Алина часто сидела рядом, гладила её по плечу, даже когда Мария была в гневе. А вдруг тогда, в один из её выбросов, она случайно... Мысль была мерзкой. Но липкой. Как сахар, расплавленный в кипятке. --- С того дня Мария перестала брать сладости. Даже когда ей предлагали. — Не хочу. — Но ты заслужила, — говорили сотрудники. И каждый раз в её голове откликалось: «Алина тоже заслужила». Она всё чаще сидела одна у окна. Иногда вызывала небольшой дождь — просто чтобы заглушить внутренний шум. Никто не подходил. Все боялись. Однажды ночью она вышла на крышу корпуса. Луна была тусклая, в облаках. — Скажи мне, Алина... — прошептала она в темноту. — Почему добрые люди умирают, а я всё ещё здесь? Ответом был только лёгкий ветер. Но где-то далеко, за стеклянными стенами, кто-то шепнул: «Потому что ты не закончила своё дело». Мария не знала, чей это был голос — её собственный или чей-то чужой. Но с этого вечера она больше не плакала. --- В Мирли продолжали жить по расписанию. Пирожки пеклись каждую пятницу. Дети смеялись. А в старых списках сотрудников имя «Алина Г.» так и осталось зачёркнутым, как будто её никогда и не было. Только Мария помнила. И каждый раз, когда кто-то из работников пытался заговорить с ней, в комнате на миг становилось темнее. Она не делала этого специально. Просто внутри неё жило нечто, что росло вместе с ней — глухая пустота, обёрнутая в сахарную вату чужой доброты. И когда кто-то произносил: — Мария, ты ведь не виновата… Она улыбалась. Холодно. И шептала: — Алина так не думала.