Часть 5

Прошла неделя. Семь дней оглушительной тишины. Джей погрузилась в работу с таким остервенением, что ее помощники шептались за спиной. Но теперь это была не бегство. Это была попытка выстроить хоть какой-то порядок в своем внутреннем хаосе. Она все так же жила в своей стерильной квартире, но теперь по ночам она не ворочалась, а сидела с чашкой чая и смотрела в окно, позволяя воспоминаниям приходить и уходить, не пытаясь их задавить. Однажды вечером, разбирая почту, она наткнулась на конверт без обратного адреса. Внутри был единственный лист бумаги. На нем — неуверенный, но старательный рисунок. Собака. Та самая, с грустными глазами, один в один как у Эна в старой тетради. Только на этот раз у собаки была крошечная, едва заметная улыбка. Ни подписи, ни записки. Только рисунок. Джей просидела с этим листком до глубокой ночи, гладя пальцами шероховатую бумагу. Это не было прощением. Это было что-то другое. Знак. Молчаливый сигнал: «Я жив. Я помню». А потом зазвонил телефон. Не Эн. Не Ви. Неизвестный номер. Она ответила. — Алло? Мисс Джей? — проскрипел тревожный мужской голос, который она с трудом узнала. — Это Тэд. Парень Узи. Мы... нам нужна помощь. Сердце Джеи упало. — Что случилось? — Это Эн. Он... блять, он не вылезает из баров уже три дня. Не спит, не ест, просто пьет. Узи пыталась его остановить, он чуть не сломал ей руку, не глядя толкнул. Он в отключке, мисс. Мы не справляемся. Он слишком большой, а он... он себя не контролирует. Я не знаю, кого еще звонить. Узи сказала, что только вы... Его голос дрожал. Джей слушала, и холодная стальная пружина внутри нее снова сжалась. Но на этот раз это был не гнев. Это была решимость. Острая и ясная. — Где вы? — ее голос прозвучал ровно и властно, по-старому. Тэд назвал адрес какого-то заведения в районе, куда она бы никогда в жизни не поехала. — Я еду. Не трогайте его. Просто не дайте ему сдохнуть, пока я не доеду. Она бросила телефон, схватила ключи и куртку. Страх? Да, до тошноты. Но вместе с ним — странное спокойствие. Потому что теперь она знала, что делать. Не потому что «должна». А потому что это был ее брат. И он тонул. И больше некому было его вытащить, кроме нее. Даже если он будет ненавидеть ее за это. Даже если это будет последнее, что она для него сделает. Она выбежала из квартиры, хлопнув дверью. Тишина кончилась. Начиналась буря. Джей ворвалась в бар с таким видом, будто собиралась выкупить его, а затем снести бульдозером. Глаза, привыкшие выискивать слабые места в контрактах, мгновенно выхватили из полумрака знакомую высокую фигуру, сгорбленную над стойкой. Эн. Рядом метались Тэд и Узи, пытаясь оттащить от него какого-то типа, которому Эн, видимо, наступил на ногу. — Эй, дылда, смотри куда прешь! — рычал тот, пытаясь вырваться. Эн медленно повернул к нему голову. Его лицо было пустым, глаза мутными. — Отстань, — прохрипел он, и в его голосе не было ни страха, ни злости, лишь апатичная усталость. — Я тебя заставлю, ублюдок! — Тип рванулся вперед. В этот момент между ним и Эном возникла Джей. Невысокая, в дорогом пальто, которое резко контрастировало с обшарпанным интерьером. Ее лицо было бледным, но абсолютно спокойным. — Тронь его, и твоя следующая работа будет мытьём общественных туалетов в промзоне, — ее голос был тихим, но он прорезал шум музыки, как лезвие. — И я не шучу. Убирайся. Мужик, видя ее безумные, холодные глаза и оценивая дорогой наряд, заколебался, пробормотал что-то невнятное и отступил. Джей повернулась к Эну. Он смотрел на нее, не узнавая, будто сквозь толстое стекло. — Поехали, — коротко бросила она, хватая его за локоть. Он попытался вырваться, его движение было тяжелым и неуклюжим. — Отста... отстань от меня... — он мотнул головой, и его взгляд на мгновение прояснился, наполняясь старой ненавистью. — Ты... Ты зачем приперлась? Иди нахуй... к своей работе... к своей ебучей корпорации... — На сегодня я с работы уволена, — парировала Джей, сжимая его локоть так, что костяшки ее пальцев побелели. Она смотрела не на него, а на Тэда и Узи. — Помогите. До машины. Вместе они, как заправские носильщики, поволокли его неподъемную, пьяную тушу к выходу. Эн бормотал, ругался, пытался упираться. — Оставь меня... Я не хочу к тебе... Я не твой брат... помнишь? Ты сама сказала... — Заткнись, — сквозь зубы процедила Джей, запихивая его на заднее сиденье своего автомобиля. — Ты мой брат, даже если ты конченый алкаш и дебил. Это не отменяется. Она захлопнула дверь, резко обернулась к Тэду и Узи. — Спасибо. Я разберусь. Узи кивнула, ее фиолетовые глаза были полны тревоги. — Он... он не виноват. Ему просто очень хреново. — Я знаю, — Джей села за руль и завела мотор. — Теперь я знаю. Она тронулась, оставив их двоих на обочине. В салоне пахло дорогим кожаным салоном и дешевым виски. Эн лежал на заднем сиденье, уткнувшись лицом в подушку, его тело время от времени содрогалось от глухих, давящихся рыданий. — Ненавижу тебя... — прошипел он в кожу. — Ненавижу... Джей смотрела на дорогу, сжимая руль. Ее лицо в свете фонарей было каменным. — Знаю, — тихо ответила она. — Это твое право. Она везла его не домой. Она везла его в пустую, только что купленную ею на свои, а не на корпоративные деньги, квартиру. Без прошлого. Без воспоминаний. Только голые стены и необходимость начать все с начала. С того, чтобы просто пережить эту ночь. А там... там будет видно. Буря, которую она так ждала, началась. Но теперь она была не разрушительной силой, а единственным способом смыть всю ту грязь, боль и ложь, что копились годами. И она была готова пройти через нее. До конца. Она привезла его не в ту стерильную тюрьму, где вырос их общий ад, а в новую, пустую квартиру. Сняла ее за бешеные деньги в течение тех самых семи дней тишины. Без мебели, кроме матраса на полу в спальне и пары складных стульев. Без прошлого. Только голые белые стены и панорамные окна с видом на незнакомую часть города. Эн почти не сопротивлялся. Алкоголь и exhaustion сделали свое дело. Он позволил ей втолкнуть себя в лифт, довести до двери и буквально ввалить внутрь. Он рухнул на матрас и лежал, уставившись в потолок, его грудь тяжело вздымалась. Джей закрыла дверь, повернула ключ и забросила его на верхнюю полку, куда он не мог дотянуться. Потом сняла пальто, аккуратно повесила его на спинку стула и подошла к нему. — Вставай. Ты воняешь, как бомж, — ее голос был лишен эмоций, чистый приказ. — Отъебись... — прохрипел он, отворачиваясь к стене. Она не спорила. Она просто наклонилась, схватила его за плечи и с силой, которой он от нее не ожидал, потащила с матраса. — Я сказала, вставай! Он зарычал, оттолкнул ее. Она отлетела, ударившись плечом о косяк двери, но не издала ни звука. Ее глаза вспыхнули тем самым старым, холодным огнем. — Хочешь драться? — она выпрямилась. — Давай. Но сначала приведи себя в порядок. Драться с вонючим овощем — ниже моего достоинства. Он с ненавистью посмотрел на нее, но поднялся. Пошатываясь, побрел в направлении, куда она ткнула пальцем — в сторону ванной. Она шла за ним. — Раздевайся. — Выйди, — он уперся руками в раковину, глядя на свое отражение — осунувшееся, небритное, чужое. — Нет. Ты или сам это сделаешь, или я сделаю это за тебя. Выбирай. Он резко развернулся, его лицо исказила ярость. — Чего ты добиваешься, а? Чего, блять? Думаешь, сейчас поиграешь в заботливую сестру, и я всё прощу? Мы снова будем семьей? Ты с каким-то хуем в голове, Джей? Ты сломала всё! ВСЁ! Она стояла, неподвижная, принимая его удар. Потом сделала шаг вперед. — Я не играю. Я убираю за своим братом-алкашем, потому что больше некому. А потом, когда ты протрезвеешь, мы поговорим. А сейчас — последний разговорю. Раздевайся. Или я тебя раздену. Он замахнулся. Медленно, неуклюже. Она не уклонилась. Его кулак пролетел в сантиметре от ее виска и со всей дури врезался в гипсокартонную стену. Раздался глухой удар, штукатурка осыпалась. Они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга — он с животной яростью, она с ледяной решимостью. — Кончено, Джей, — выдохнул он, и в его голосе вдруг прорвалась вся накопленная боль. — Всё кончено. Просто оставь меня. Дай сдохнуть спокойно. — Нет, — ее ответ был простым и окончательным. Она снова подошла и стала расстегивать пуговицы на его грязной рубашке. Он не сопротивлялся. Просто стоял и смотрел, как ее пальцы, привыкшие печатать на дорогой клавиатуре, возятся с тряпкой, пропахшей потом и водкой. Она раздела его, включила воду в душе и втолкнула его под струи. Он стоял, сгорбившись, пока горячая вода смывала с него пену и три дня забвения. Джей сидела на полу в коридоре, прислонившись к стене, и слушала, как за дверью шумит вода. Впервые за много лет она не контролировала ситуацию. Она просто была там. Готовая принять любой его удар. Любую его ненависть. Потому что это было все, что у нее осталось. И это было больше, чем ничего. Он вышел, закутанный в полотенце, бледный и дрожащий. Она молча протянула ему чистные спортивные штаны и футболку — купленные накануне, его размера. — На, — сказала она. — Есть хочешь? Он молчал, глядя в пол. — Ладно, — она поднялась. — Тогда спать. Завтра поговорим. Она указала на матрас и вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Она села на складной стул у окна, глядя на огни города. Она не будет спать эту ночь. Она будет стоять на посту. Как тогда, когда ему было шесть и он боялся темноты. Только теперь тьма была не снаружи. Она была внутри него. И она была готова дежурить до самого рассвета. Рассвет застал Джей все на том же стуле. Город за окном медпенно просыпался, а в квартире царила гробовая тишина. Она слышала каждое его движение за стеной — тяжелое дыхание, скрип матраса, когда он ворочался. Он вышел из комнаты ближе к полудню. Бледный, с трясущимися руками и пустым взглядом. Он выглядел разбитым и постаревшим на десять лет. Он прошел на кухню, но остановился, увидев, что там ничего нет, кроме пачки чая, электрического чайника и двух крубок. Джей молча встала, вскипятила воду и насыпала заварки в две кружки. Потом поставила перед ним одну из них. Он не смотрел на нее. — Говори, — хрипло произнес он, уставившись в пар, поднимающийся от чая. — Что за пиздеж ты мне готовила всю дорогу? Что мы «поговорим»? Джей сделала глоток своего чая. Горечь разлилась по языку. — Никакого пиздежа, — ответила она спокойно. — Просто поговорим. Как взрослые люди. Если ты способен на это. Он горько усмехнулся. —Взрослые? Ты довела меня до состояния животного, а теперь хочешь говорить как взрослые? Иди нахуй со своим лицемерием. — Хорошо, — она поставила кружку. — Тогда поговорим как животные. Ты — шавка, которая скулит и гадит где попало, потому что у нее не хватило яиц посмотреть правде в глаза. А я — сука-надзиратель, которая эту правду от тебя прятала. Устраивает? Он поднял на нее взгляд. В его желтых глазах, таких похожих на ее собственные, бушевала буря из ненависти, боли и отчаяния. — Какую правду? Что я никчемный ублюдок, которого все бросили? Это я и так знаю! — Нет, — ее голос стал тише, но от этого только жестче. — Правду о том, что ты не один. Что я тоже никчемный ублюдок. Что мы оба — продукты ебнутой системы, которую построили наши ебнутые родители. И мы оба проебали все, что можно было проебать. Он смотрел на нее, застыв. — Я... я не проебывал... — попытался он возразить, но голос его дрогнул. — Проебывал! — она резко стукнула ладонью по столешнице. Звонко хлопнуло. — Ты проебывал свои таланты, заливая их алкоголем! Ты проебывал шанс стать сильным, убегая от проблем! Ты проебывал нашу сестру, позволяя ей гнить заживо, потому что тебе было проще жалеть себя, чем попытаться до нее достучаться! И я проебала вас обоих, пытаясь сделать из вас идеальных солдат, а не людей! Мы оба — конченые неудачники, Эн! И единственное, что у нас осталось — это сидеть в этой ебучей пустой квартире и делить друг с другом эту пизду! Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и беспощадные. Он сидел, сгорбившись, его плечи тряслись. Сначала она подумала, что это смех, но потом увидела слезы, капающие на его колени. Тихие, беззвучные, от которых становилось еще больнее, чем от истерики. — Что же нам теперь делать? — прошептал он, и в его голосе была настоящая, детская потерянность. — Что нам делать, Джей? Она смотрела на него — на своего великовозрастного, сломленного брата, и впервые за долгие годы не дала готового ответа. Не приказа. Не решения. — Не знаю, — честно призналась она. — Я не знаю, Эн. Но мы будем разбираться. Вместе. Или сдохнем. Третий вариант, похоже, отменили. Он поднял на нее заплаканное лицо. В его глазах не было прощения. Не было примирения. Но была какая-то новая, хрупкая надежда. Или просто усталость от войны. Она встала, подошла к нему и, не глядя, положила руку ему на плечо. Он не отстранился. Просто сидел, чувствуя тяжесть ее ладони. Они сидели так молча, пока чай в их кружках не остыл окончательно. Война не закончилась. Но наступило перемирие. Хрупкое, зыбкое, купленное ценой полного и безоговорочного разоружения перед лицом их общего горя. И это было начало. Он сидел на полу, прислонившись к голой стене, а она стояла перед ним, все еще пытаясь сохранить остатки своего достоинства, этот последний бастион контроля. Но ноги ее подкосились — от усталости, от нервного истощения, от всего пережитого за эти сутки. И он поймал ее. Не дал упасть. Просто взял и посадил к себе на колени, как когда-то, много лет назад, сажал маленькую плачущую девочку. Она была жесткой, негнущейся в его объятиях, все ее тело кричало о сопротивлении. — Отпусти, — прошипела она, но в ее голосе не было силы, лишь надломленная слабость. — Нет, — его ответ был тихим, но окончательным. Он осторожно, но настойчиво притянул ее голову к своей груди, чувствуя, как она вся напряжена, как струна. А сам уронил голову ей на плечо, уткнувшись лицом в ее шею. Она замерла. Ее дыхание было частым и прерывистым. — Я же... я же тебя сломала, — выдохнула она, и это прозвучало как признание, вырванное с мясом. — Знаю, — его голос был глухим, приглушенным тканью ее блузки. — А я тебя предал. Сбежал. — Я тебя выгнала. — А я поверил. Он глубоко вздохнул, и его объятие стало чуть крепче. — Люблю тебя, сестра, — прошептал он, и слова эти, такие простые, прозвучали как заклинание, разрывающее годы молчания. — Всегда любил. И буду любить. Даже если ты стерва. Даже если я тряпка. Даже если мы оба ебнутые. Похуй. Джей зажмурилась. Вся ее броня, все ее «должна», вся ее железная воля — все это рассыпалось в прах под тяжестью этих простых, дурацких слов. По ее щекам, прямо в его волосы, потекли горячие, беззвучные слезы. Она не рыдала. Она просто плакала. Впервые — не от ярости, не от отчаяния, а от облегчения. Ее руки, все еще сжатые в кулаки, медленно разжались. Одна дрожащая ладонь поднялась и легла ему на спину, другая вцепилась в его футболку, как тонущий хватается за соломинку. — Я тоже... — выдавила она, и голос ее сорвался. — Я тоже тебя люблю, дурак. Просто... я не умела... не знала как... — Теперь научимся, — он прошептал ей в шею. — Вместе. Будем учиться заново. Ругаться матом, орать друг на друга, а потом... потом вот так. Договорились? Она не ответила. Просто кивнула, прижимаясь к нему еще сильнее. Они сидели так на полу пустой квартиры — два сломленных, искалеченных человека, нашедших друг в друге не оправдание и не прощение, а просто причал. Им предстоял долгий и мучительный путь. Но сейчас, в тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, было неважно. Потому что они, наконец, перестали бороться друг с другом и просто держались. И это было сильнее любой войны. Они просидели так, казалось, вечность. Пока слезы не высохли, а дрожь в руках не утихла. Первым пошевелился Эн. Он не отпускал ее, просто его объятие ослабло. — Джей. —М-м? — ее голос был глухим, приглушенным его плечом. —Я, блять, есть хочу. Как волк. Она фыркнула. Звук был неуверенным, хриплым, но это было началом. — В холодильнике пусто, — ответила она, все еще не двигаясь. — Я только чай купила. —Героиня, блядь, — он слабо ткнул ее в бок. — Спасла от алкоголизма, чтобы я с голоду сдох. Гениальный план. Она наконец подняла голову. Ее лицо было размытым от слез, макияж растекся черными тенями под глазами. Она выглядела уязвимой. Настоящей. — Можешь сдохнуть и так, — парировала она, но в ее глазах не было прежней колючести. Была усталость. И что-то еще... облегчение. —Не позволю, — он осторожно отпустил ее, и она сползла с его колен на пол рядом. — Пойдем, сгоняем в магазин. Нашпигуем эту консервную банку едой. Она посмотрела на дверь, потом на ключ, лежащий на высоком шкафу. — Ты не сбежишь? — спросила она, и в ее голосе прозвучала не просьба, а просто вопрос. Ровный, без подтекста. Он посмотрел на нее, на свою непобедимую сестру, сидящую на полу в пустой квартире и боящуюся, что он убежит. — Нет, — сказал он просто. — Не сбегу. Слишком много дерьма вывалили. Надо разгребать. И... — он потупился, — мне за Узи стыдно. Я ее толкнул. — Извинишься, — Джей поднялась на ноги, ее движения были медленными, будто после долгой болезни. — Потом. Сначала еда. Потом... всё остальное. Она достала ключ и открыла дверь. Они вышли в подъезд. Он был высокий и нескладный, в мятых спортивных штанах. Она — в дорогом, но помятом костюме, с размазанной тушью. Они шли по улице, и прохожие оборачивались на эту странную пару. В магазине он набрал всякого дерьма — лапши быстрого приготовления, пельменей, сосисок. Она молча наблюдала, потом взяла с полки нормального мяса, овощей, хлеба. — Ты что, готовить собралась? — удивился он. —А кто еще? Ты? Ты яйцо пожарить не умеешь. —Научишь? —Научу, — она кивнула, и в углу ее губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Если не сдохнешь от моего cooking. Они вернулись в квартиру. Джей сняла пиджак, закатала рукава и принялась мыть овощи. Эн сидел на стуле и смотрел на нее. Не на надзирателя. Не на тирана. А на сестру, которая училась быть просто человеком. — Слушай, Джей... —Что? —Спасибо. Что приехала. Тогда... в бар. Она на секунду замерла, держа в руках помидор. — Не за что, — бросила она через плечо. — В следующий раз, блять, не доводи до такого. Лучше позвони. Приду и набью тебе морду заранее. Так будет гуманнее. Он рассмеялся. Настоящим, неистовым смехом, который долго не звучал в этих стенах. И она, стоя у раковины, улыбнулась по-настоящему. Впервые за долгие-долгие годы. Путь к исцелению был долог и тернист. Но они сделали первый, самый трудный шаг. Они перестали врать. Себе и друг другу. А все остальное... все остальное теперь было просто делом техники. И времени. Прошло еще пару недель. Пустая квартира постепенно обрастала жизнью. Появился дешевый диван, книжная полка с альбомами Эна и несколькими корпоративными томами Джеи, которые она притащила «на всякий случай». На холодильнике висела записка от Узи с рисунком собаки, а в шкафу лежала коробка пельменей «на черный день» — подарок Тэда, который сказал: «Мужик всегда должен иметь стратегический запас». Джей заходила почти каждый день. Иногда с работой, иногда просто так. Они учились говорить. Не кричать, не обвинять, а говорить. Это было сложнее, чем выучить иностранный язык. И вот однажды вечером, когда они спорили о том, какой сериал посмотреть, в дверь позвонили. Не короткий, вежливый звонок Узи, а настойчивый, резкий. Эн пошел открывать. Джей осталась сидеть на диване, слыша, как щелкает замок. На пороге стояла Ви. Но это была не та Ви, которую они видели в последний раз. Ее серебристые волосы были коротко и аккуратно подстрижены, длинные пряди, которые она раньше не удостаивала вниманием, исчезли. На ней была чистая, темная водолазка и простые джинсы. От нее не пахло ни сигаретами, ни перегаром. Лицо было бледным, но чистым, без следов вечной усталой злобы. И самое главное — ее глаза. Желтые, как у них обоих, но теперь в них не было пустоты или вызова. В них была усталая, но твердая ясность. Эн замер, не в силах вымолвить ни слова. — Что, дверь для меня закрыта? — ее голос был тихим, немного хриплым, но без прежней ядовитой хрипоты. Эн отступил, пропуская ее. Ви вошла и увидела на диване Джею. Они смерили друг друга взглядами — долгим, оценивающим. — Привет, сестренка, — первым нарушила молчание Ви. — Не ждали? Джей медленно поднялась. Она не знала, что сказать. «Прости» было уже сказано по телефону и повисло в воздухе между ними невысказанным при встрече. — Ты... — начала Джей. —Похорошела? — Ви усмехнулась, но беззлобно. — Да, блять, знаю. Удивительно, да? Не узнаете свою блудную наркоманку? — Перестань, — тихо сказал Эн, закрывая дверь. —А что? Правда же. — Ви прошла на кухню, окинула взглядом скромную обстановку. — Устроились неплохо. Уютненько. — Ви, — Джей сделала шаг вперед. — Зачем ты пришла? Ви перестала строить из себя небрежную. Она обернулась, и ее лицо стало серьезным. — Потому что надоело, — сказала она просто. — Надоело самой себе противной быть. Тот твой звонок... эта твоя, блять, искренность... меня добила. Сижу я, колюсь, и понимаю — я же просто копирую нашу мамашу. Только она в работе с головой уходила, а я в наркоту. Разницы — хуй. Все равно детей своих бросила. Только вы — мои дети, блять, — она мотнула головой в сторону Эна. — И я вас тоже бросила. Только в другом смысле. Она посмотрела прямо на Джей. — Ты извинялась. Теперь моя очередь. Прости. За всё. За то, что была ебучей стервой. За то, что гробила себя назло тебе. За то, что Эна в говно втянула тогда в клубе. Я... я закодировалась. От всего. От курения, от наркоты, от алкоголя. Сама. Пока что держусь. Пока что, блять, не сорвалась. В квартире повисла тишина. Эн смотрел на сестру, не веря своим глазам. Джей стояла неподвижно, переваривая ее слова. — Зачем? — наконец спросила Джей, и в ее голосе не было недоверия, лишь попытка понять. — Потому что если вы, два самых упрямых и ебнутых человека на свете, смогли сесть и начать говорить... — Ви развела руками, — то может быть, блять, и у меня есть шанс? Может, мы все еще семья? Не та, которую нам навязали, а... другая. Та, которую мы сами, наконец, сможем построить. Без долгов. Без «ты должна». Без ебнутых родительских установок. Она стояла посреди комнаты, готовая к отпору, к насмешкам, к тому, что ее вышвырнут. Но вместо этого Эн подошел и обнял ее. Медленно, осторожно, давая ей время оттолкнуть. Но она не оттолкнула. Она зажмурилась и прижалась к его груди, как когда-то, много лет назад. Джей смотрела на них. На своих младших брата и сестру. Сломленных, израненных, но все еще держащихся друг за друга. И она поняла, что ее работа — не контролировать их. Ее работа — просто быть рядом. Чтобы они знали, что есть к кому прийти. Даже если это будет больно. Даже если это будет сложно. — Ладно, — хрипло сказала Джей, подходя к ним. — Хватит тут обнимашки строить. Ты есть будешь? Я курицу запекаю. Ви фыркнула, вытирая глаза краем рукава. — Ты? Запекаешь? Господи, мы все умрем. — Умрем, но вместе, — парировал Эн, не отпуская ее. И впервые за много-много лет в воздухе между ними висела не тяжесть прошлого, а хрупкая, но настоящая надежда на будущее. Они были три острова, разрушенные одним штормом. И теперь, наконец, начали строить мосты.