Часть 4

Прошло два дня. Тишина в квартире была оглушительной. Джей не вышла на работу, отписавшись о внезапном «вирусе». Она не отвечала на звонки, не проверяла почту. Она существовала в подвешенном состоянии, перемещаясь между идеально убранной кухней и гостиной, не прикасаясь ни к чему, будто боялась разрушить хрупкую иллюзию порядка, который был ей опорой. А потом приходила ночь. И иллюзия рушилась. Ей пять. Она сидит в своем маленьком кресле, болтая ногами, которые еще не достают до пола. В дверь входят родители. Лица у них усталые, отстраненные. Мать держит на руках сверток. — Джей, познакомься. Это твой брат, Эн. Она смотрит на сморщенное личико, на крошечные пальцы. И сердце ее, уже познавшее горечь постоянных ссор родителей и капризы годовалой Ви, которая орет по ночам и швыряет игрушки, наполняется странной, щемящей надеждой. —Он будет другим? — думает она, еще не зная слов для таких сложных мыслей. Она подходит ближе, осторожно трогает его ручку. Он хватает ее палец. Крепко. И она говорит. Громко и четко, глядя на родителей, как будто дает клятву: — Если что-то случится... я всегда готова помочь брату. Родители переглядываются с каким-то странным, недетским облегчением. Джей проснулась с криком, застывшим в горле. Она сидела на кровати, вся в холодному поту, сердце колотилось где-то в районе горла. Комната была погружена в предрассветную тьму, такая знакомая и такая внезапно чужая. «Всегда готова помочь брату». Слова, сказанные когда-то с детской искренностью, теперь висели в тишине тяжелым, ядовитым упреком. Помочь? Она его сломала. Она его выгнала. Она встала, ноги подкашивались. Пошла на кухню, на ощупь налила воды. Рука дрожала. Стакан зазвенел о зубы. «Он будет другим». А каким он стал? Забитым, запуганным существом, которое сбежало от нее в первый же удобный момент. Костер ярости, который горел в ней последние дни, вдруг погас, оставив после себя лишь горстку холодной пепла и всепроникающее, тошнотворное чувство вины. Она прошла в его комнату. Дверь была открыта. Все лежало на своих местах, кроме нескольких вещей, которые он забрал. Стеллаж с его рисунками. Собаки, звездолеты, странные, трогательные существа с грустными глазами. Она всегда говорила, что это ерунда. Что надо думать о серьезных вещах. Она взяла один из набросков — щенка с огромными, доверчивыми глазами. Бумага была шероховатой под пальцами. «Я всегда готова помочь брату». Где он сейчас? Ночевал ли он где-то? Может быть, он вернулся к Ви? К той, что травила его и выставила на посмешище? Или он болтается по улицам, как тогда, когда его подобрала та девчонка? Мысль о том, что он может быть в беде, пронзила ее острее любого ножа. Она была его надзирателем, его тюремщиком. Но она же была и его щитом. А теперь щита не было. Она опустилась на его кровать, зажав рисунок в руке. Ком в горле мешал дышать. Она не позволяла себе плакать. Слезы были слабостью. А слабость она презирала больше всего на свете. Но сейчас, в холодной тишине рассвета, в комнате своего сбежавшего брата, Джей понимала — ее идеальный, контролируемый мир дал трещину. И через эту трещину наружу вырывалось все, что она так тщательно хоронила годами: страх, одиночество и сокрушительная, всепоглощающая вина за сломанное детство. Свое. Его. Их общее. Она сидела так до самого утра, смотря в пустоту, сжимая в руке бумажного щенка с грустными глазами. И впервые за долгие годы не знала, что делать дальше. Ей одиннадцать. Она только что вернулась из своей школы, отложила в сторону учебники — алгебра, история, все, что нужно знать, чтобы получить хорошую работу, много денег. Деньги — это еда, одежда, крыша над головой. Это аксиома, вбитая в нее с пяти лет. «Если вдруг нас не станет, ты — глава семьи, Джей». Дверь с шумом распахивается, и на пороге появляется шестилетний Эн. Его форма в пыли, под глазом расцветает синяк, а по лицу текут грязные слезы. — Дже-ей! — всхлипывает он, бросаясь к ней и обвивая ее тонкую талию руками. — Меня... меня Билли и его друзья... они сказали, что я дылда неуклюжая, и толкали... и ударили... Его слова тонут в рыданиях. Ярость, мгновенная и бешеная, вспыхивает в ней. Ей хочется найти этого Билли и размазать его по стенке. Но она смотрит на дрожащие плечи брата, на его полные страха глаза, и ярость отступает, сменяясь чем-то другим щемящей, острой нежностью и желанием защитить. Она опускается на колени, чтобы быть с ним на одном уровне, и обнимает его. — Тихо, тихо, все хорошо, — ее голос мягкий, вопреки всему. Она вытирает его слезы краем своей рубашки. — Так бывает у всех. Все через это проходят. Это ложь. Она сама никогда не позволяла себя бить. Она дралась так отчаянно, что к третьему классу ее все боялись. Но ему она говорит сладкую ложь. Лишь бы он не плакал. Лишь бы в этих желтых глазах, так на нее похожих, не было страха. — Правда? — он смотрит на нее с безграничным доверием. — Правда, — она целует его в макушку. — Теперь иди, умойся. Все будет хорошо. Он обожает ее. В эти минуты она для него богиня, спасительница. Он ходит за ней по пятам, как маленький щенок. Ей иногда надоедает, но в глубине души это греет хоть кто-то в этом доме ее любит без условий. Дверь в комнату с грохотом открывается. На пороге стоит семилетняя Ви. Ее лицо перекошено злобой. — Опять ты его тут успокаиваешь, как дура? — ее голосок пронзительный и злой. — Сам виноват, что размазня! Надо было дать сдачи, кретин! Джей вскакивает, закрывая Эна собой. — Ви, заткнись! Иди в свою комнату! — Поехала ты нахуй, командирша! — выкрикивает Ви, и из ее уст, таких маленьких, вылетает такая утробная, взрослая брань, что у Джей на миг перехватывает дыхание. — Что смотришь? Сама научила, сука! Слышала, как ты по телефону с той стервой из параллелки трепалась! Джей, не помня себя от ярости и стыда, хватает Ви за руку и тащит из комнаты, стараясь прикрыть уши Эну, чтобы он не услышал очередной порции матерщины, которую уже выкрикивает его средняя сестра. Джей проснулась, резко села на кровати. В ушах еще стоял визгливый голосок Ви и ее собственное сердцебиение. Она провела рукой по лицу. «Так бывает у всех. Все через это проходят». Ложь. Она начала лгать ему с самого начала. Создавала ему иллюзию мира, которого не существовало. Показывала ему только одну свою сторону — защитницы, утешительницы. А всю грязь, все сражения, всю черную работу по выживанию она брала на себя, пряча за маской силы. И где-то по пути эта маска приросла к лицу. А нежность, которую она ему когда-то дарила, превратилась в жесткий, удушающий контроль. Она так боялась, что его сломают, что сломала его сама. Она посмотрела на свои руки. Руки, которые могли составлять миллионные контракты и которые когда-то вытирали слезы шестилетнему мальчику. «Поехала ты нахуй, командирша!» Да. Она и была командиршей. Для обоих. И один сбежал, а другая возненавидела. Она встала и подошла к окну. Город просыпался. Где-то там был он. Тот самый мальчик, который верил каждому ее слову. И она оттолкнула его, назвав слабым. Слабым, как когда-то в шесть лет. Она сжала кулаки. Осознание, медленное и неумолимое, ползло по ней, как яд. Она не просто потеряла брата. Она уничтожила то, что когда-то давало ей силы тащить эту ношу. Единственного человека, который смотрел на нее не как на дойную корову или надзирателя, а как на сестру. И сейчас, в оглушительной тишине своей идеальной квартиры, она понимала — ее победа над обстоятельствами оказалась самым сокрушительным поражением в ее жизни. Ей восемнадцать. Квартира погружена в вечерние сумерки. На столе, заваленном учебниками по алгебре и физике, горит лампа. Джей, уже с абсолютно взрослым, усталым лицом, сидит рядом с тринадцатилетним Эном, объясняя ему сложную задачу. Он старательно выводит цифры, его высокая, но еще нескладная фигура сгорблена над тетрадью. — Здесь нужно вынести общий множитель, понимаешь? — ее голос ровный, терпеливый, но в глубине глаз усталость. Бесконечная. — Ага... Кажется, понял, — он кивает, бросая на нее быстрый, почтительный взгляд. Он все еще смотрит на нее как на полубога. Дверь в гостиную с скрипом открывается, впуская облако едкого табачного дыма. На пороге стоит Ви. Ей четырнадцать, но взгляд у нее уже взрослый, циничный. В руке сигарета. — Опять умствуете, блядь? — сипло бросает она, плюхаясь на диван и закидывая ноги на столик. — Надоели уже со своей ебучей алгеброй. Джей даже не поворачивается, лишь ее пальцы слегка сжимают карандаш. — Ви, я тебя тысячу раз просила не курить в квартире. И убери ноги со стола. — А ты мне кто, блядь, такая, чтобы указывать? — Ви с насмешкой выпускает струю дыма в потолок. — Мамаша ненастоящая. Задолбала уже своим уставом, мразь. Эн напрягается, его взгляд бегает от сестры к сестре. Он ненавидит эти ссоры. — Ви, пожалуйста... — тихо начинает он. — А ты заткнись, мальчик на побегушках, — отрезает Ви, не глядя на него. — Сидишь тут, подлизываешься к нашей «гениальной» сестренке. Думаешь, она тебя любит? Ей похуй на всех. Она просто выполняет свою «священную миссию», ебаная героиня. Джей резко встает. Ее лицо бледное от гнева. — Выйди из комнаты. Сейчас же. — Иди нахуй, — спокойно отвечает Ви, затягиваясь. — Я тут тоже живу. Или ты уже и на это патент оформила, сука корпоративная? Джей делает шаг к дивану, и в этот момент пепел с сигареты Ви падает на чистый ковер. Что-то в Джей срывается. Она не кричит. Ее голос становится тихим и опасным. — Подними. — Сама подними, уборщица, — усмехается Ви. И тогда Джей, не помня себя, взмахивает рукой и с силой бьет по сигарете, вышибая ее из пальцев Ви. Окурок отлетает в угол. На секунду воцаряется тишина. Ви смотрит на свои обожженные пальцы, потом на Джей. В ее глазах загорается дикое, животное торжество. — Ага... Наконец-то показала свое настоящее ебало, стерва, — она шипит, поднимаясь. — Думала, всегда будешь святой ходить? Нет, сука. Ты такая же гнилая, как и все. Она плюет на пол, прямо рядом с упавшим окурком, и, громко хлопнув дверью, уходит в свою комнату. Джей стоит, тяжело дыша, сжав кулаки. Она чувствует жгучий стыд. Она ударила сестру. Пусть и по руке. Она опускается на стул, пряча лицо в ладонях.Маленькая, теплая рука ложится ей на плечо. — Джей?.. Все хорошо? — голос Эна тихий, испуганный. Она не может ответить. Она просто сидит, чувствуя, как трещит по швам ее железная броня, обнажая уставшую, запутавшуюся девушку, которая слишком рано стала взрослой. И она понимает, что Ви, в своем уродливом гневе, права. Она не героиня. Она тюремщик в тюрьме, которую построила сама. Джей проснулась с одним лишь ощущением — вкусом пепла во рту. Не табачного. Пепла от сгоревших лет, надежд, от той хрупкой нежности, что когда-то была между ней и братом. Она не просто теряла его сейчас. Она теряла его годами, с каждым таким сном, с каждой ссорой, с каждым ударом, нанесенным в отчаянии. И теперь, когда его не было, тишина в квартире звенела не его отсутствием, а оглушительным гулом ее провала. Ей девятнадцать. Она уже не учится в школе, а работает стажером в той самой корпорации, дни напролет проводя за компьютером. Возвращается домой выжатой как лимон. Эну четырнадцать. Он стал еще выше, но в его глазах все та же детская незащищенность. Их странный ритуал сохранился: иногда глубокой ночью он, как призрак, пробирается в ее комнату и молча ложится рядом. Она, уже почти спящая, автоматически обнимает его, чувствуя, как его высокое, но худое тело прижимается к ней в поисках безопасности. В эти моменты в ее измотанной голове проносится одна и та же мысль: «Спасибо тебе. Ты единственный, кто меня любит». Это была их тайная крепость, островок в бушующем вокруг них хаосе. Их крепость пала в один вечер. Дверь в квартиру распахивается с таким грохотом, что Джей вздрагивает, а Эн, сидевший с ней на кухне за учебниками, подскакивает на месте. На пороге, шатаясь, стоит Ви. Ей пятнадцать. От нее пахнет дешевым пивом, сигаретами и чем-то чужим, чужим до тошноты. Ее лицо — маска наглого вызова. — Ну привет, семейство, — ее голос хриплый. — Соскучились по мне, суки? Джей медленно встает, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Где ты была двое суток? — Трахалась, блядь! — Ви громко, с вызовом смеется. — А теперь угадайте с трех раз? Я, блять, беременна. Воздух на кухне застывает. Эн замирает, его глаза становятся круглыми от непонимания и ужаса. — Что? — голос Джей звучит глухо, будто ее ударили в солнечное сплетение. — Глухая, блядь? Бер-емен-на! — растягивает Ви. — И знаешь что самое веселое? Я хрен знает, от кого. Их было трое, этих кентов. И все — старше меня чуть ли не в два раза. Весело, да? Джей подходит к ней вплотную. Ее лицо ледяная маска, но внутри все горит. — Ты... узнала об этом когда? — Неделю назад, — Ви пожимает плечами, с наслаждением наблюдая за ее реакцией. — Просто решила не портить вам настроение раньше времени. У Джей темнеет в глазах от ярости. Неделю. Неделю эта дура ходила и таила в себе эту бомбу. — Завтра же идешь и делаешь аборт, — звучит приговор. Голос Джей не терпит возражений. — Ты в пятнадцать лет, блять, даже школу не окончила! Ты спишь с кем попало и даже не знаешь, от кого ребенок! Ты с ума сошла! — А похуй! — кричит Ви в ответ. — Это мой ребенок! Я его рожу! — Родишь и что?! — Джей теряет остатки самообладания. — Будешь мыть полы в подъезде, чтобы купить ему памперсы? Или надеешься, что я буду содержать твоего ублюдка, как содержала тебя?! Ты даже о себе позаботиться не можешь, а тут — ребенок! Ты его в помойное ведро бросишь через неделю, как свою жизнь бросаешь! — А ты не имеешь права мне указывать! Ты не мать мне, стерва! — Мать сдохла бы на твоем месте от стыда! — выкрикивает Джей. — Иди сделай аборт. Или я тебя сама вышвырну отсюда к твоим бойфрендам, посмотрим, как долго ты у них продержишься! Эн, который все это время сидел, прижавшись к стене, вдруг вскакивает. — Прекратите! — его голос срывается. — Хватит! Но его не слышат. Ви, рыча от ярости, хватает со стола первую попавшуюся чашку и швыряет ее в стену. Фарфор разбивается с оглушительным треском. — Я тебя ненавижу! Я тебя проклинаю! Джей, не колеблясь, отвешивает ей пощечину. Звук хлопка сух и страшен. Ви замолкает, прижимая ладонь к щеке, ее глаза горят немой ненавистью. На следующий день аборт сделали. Медикаментозный. Срок был маленький. Ви вернулась домой серая, молчаливая, злость в ней сменилась ледяным, бездонным молчанием. Они с Джей не разговаривали неделями. А Эн... Эн не выходил из своей комнаты почти целый день. Когда он вышел, он не смотрел ни на одну из них. Крепость рухнула, а ее обломки ранили самого беззащитного. И Джей, глядя на его испуганное, отстраненное лицо, впервые с абсолютной ясностью поняла: они все в аду. И тащат друг друга только глубже. Кабинет психолога пахло не кофе и деньгами, как ее офис, а чем-то нейтральным, успокаивающим. Дерево, бумага, может, травяной чай. Джей сидела с идеально прямой спиной, руки лежали на коленях, пальцы сжаты в замок. Она чувствовала себя голой. — Вы говорите, что взяли на себя ответственность за младших брата и сестру в очень раннем возрасте, — психолог, женщина лет пятидесяти с мягким, но внимательным взглядом, делала пометки в блокноте. — Расскажите о своих родителях в тот период. Какую роль они играли? Джей усмехнулась, коротко и беззвучно. Это был не смех, а выдох, полный старой горечи. — Роли? Её не было. Они... присутствовали. Физически. Жили в той же квартире. Но это было как жить с мебелью. С очень дорогой, бессмысленной мебелью, которая иногда издавала звуки. Она замолчала, подбирая слова. Это было труднее, чем провести сложные переговоры. — Они не били нас, не орали. Они просто... игнорировали. Завтракали, ужинали — в тишине. Смотрели телевизор. Уходили на работу. Возвращались. У них была своя жизнь. А мы были... фоном. Неудачным приобретением. Она посмотрела в окно, вспоминая. — Иногда, очень редко, мать могла сказать: «Джей, твоя сестра опять получила двойку. Разберись». Или отец: «Джей, у брата болит горло, своди к врачу». И всё. Ни «как ты?», ни «справишься?». Просто констатация факта и приказ. «Ты должна». Это было как мантра. «Ты должна заботиться о младших. Ты должна хорошо учиться. Ты должна быть примером». Она снова замолчала, ее горло сжалось. — А когда я подросла, добавилось: «Ты должна поступить в престижный вуз. Ты должна получить высокооплачиваемую работу. Мы в тебя вложили всё». Вложили. Как в успешный стартап. Без любви. Без поддержки. Только требования. А когда Ви начала срываться, пить, гулять... они просто разводили руками. «Джей, ты же старшая. Ты должна была не допустить». Она выдохнула, и из ее груди вырвалось что-то похожее на рыдание, но без слез. Звук сухой, надломленный. — Я с пяти лет, блять, слышала только «ты должна»! А что я хочу? Мне хоть раз кто-то спросил? Я сама перестала себя спрашивать! Я стала машиной по выполнению долга! А они... они просто наблюдали со стороны, как их эксперимент по созданию идеальной дочери идет ко дну, и делали вид, что не при чем. Психолог мягко кивнула. —Вы взяли на себя родительскую функцию, будучи сама ребенком. И это колоссальная нагрузка. А там, где нет поддержки настоящих родителей, она становится невыносимой. Вы не могли позволить себе быть слабой, ошибаться. Потому что за вашей спиной не было никого, кто бы вас подхватил. Джей смотрела на нее, и вдруг все кусочки пазла, все ночные кошмары, вся ярость и пустота — все это сложилось в одну ужасающую картину. Она не была монстром по своей природе. Ее выковали. Выковали равнодушием и непосильным долгом. — Я... я сломала их, да? — ее голос стал тихим, почти детским. — Брата... сестру... Я стала для них таким же тираном, какими были для меня родители? Только более жестоким, потому что я была рядом. Потому что они меня любили. И я этим пользовалась. Она не ждала ответа. Ответ она знала сама. Он горел в ее груди раскаленным углем. Впервые за долгие годы Джей позволила себе не быть сильной. Она сидела в кресле психолога и плакала. Не рыдала, как в квартире, а тихо, безнадежно, по-взрослому. Плакала о сломанном детстве, о потерянных сестре и брате, и о той девочке, которой когда-то была она сама и которую похоронила под грудой чужих «ты должна». Выйдя из кабинета, Джей ощущала странную пустоту, будто из нее вынули раскаленную, отравляющую душу сердцевину. Осталась лишь оболочка — уставшая, потрепанная. Она села в свою машину, но не завела мотор, просто уставилась в лобовое стекло на суетливый город. Слова психолога висели в воздухе: «Вы не были обязаны справляться в одиночку. С вас спросили как со взрослой, не дав побыть ребенком. И теперь вы требуете того же от других». «Требую...» — мысленно повторила она. Да, требовала. Ломала. Контролировала. Она достала телефон. Палец замер над контактом «Эн». Что она могла ему сказать? «Прости»? Это слово казалось таким же бесполезным, как и ее попытки все исправить одним приказом. Он не вернется по команде. Не придет, потому что «она должна» его вернуть. Она пролистала контакты дальше. «Ви». Вызов. Гудки. Один, два, три... — Ну, что надо, командирша? — просипел в трубке хриплый, пропитанный никотином и ненавистью голос. — Нашла нового подчиненного? Или просто некому поругать? Раньше эти слова вызвали бы в ней шквал ярости. Сейчас она почувствовала лишь тяжелую, давящую усталость. — Я... — голос ее сломался. Она сглотнула. — Я была у психолога. На том конце провода на секунду воцарилась тишина. Потом раздался короткий, сухой, неверящий смех. — О, блядь! Поздравляю! Нашла, наконец, того, кто будет тебя слушать за деньги? И что, он тебе сказал, что ты святая? Что ты все делала правильно, а мы, ублюдки, тебя не ценили? — Нет, — тихо сказала Джей, глядя на свои пальцы, сжимающие руль. — Он сказал, что я... сломала вас. Так же, как сломали меня. Тишина в трубке стала гуще, напряженнее. — Что? — голос Ви потерял всю свою ядовитую браваду, став просто голосом уставшей, израненной девушки. — Он сказал, что я стала для вас такими же родителями, как наши, — только хуже. Потому что я была рядом. И я... я просила у него прощения. За то, что била тебя. За то, что запирала. За то, что не услышала, когда тебе было плохо. За аборт... за всё. Она слышала, как Ви на том конце резко, с присвистом затягивается сигаретой. — Хуево тебе, да? — наконец выдавила она, и в ее голосе не было торжества. Была какая-то странная, усталая общность. — Осознавать, что ты не героиня, а просто ебаная ошибка. — Да, — честно призналась Джей. — Хуево. Я не знаю, что делать. — А я хрен его знаю, — отрезала Ви. — Мне со своей-то хуйней не разобраться. Сидишь, идешь к психологу... Молодец, блядь. Нашла в себе силы не сдохнуть, а попытаться. Раньше надо было. — Знаю, — прошептала Джей. — Я знаю. — Ладно... — Ви снова затянулась. — Позвонила, выговорилась? Можешь идти дальше каяться. Или бухать. Как знаешь. Связь прервалась. Джей опустила телефон. Разговор не принес облегчения. Не было ни прощения, ни примирения. Было лишь горькое, тяжелое понимание, что они все — она, Ви, Эн — были жертвами одной и той же системы, одного и того же проклятия равнодушия. И ее «долг» оказался не спасением, а самым страшным наказанием для всех. Она завела машину и поехала. Не домой, в стерильную пустоту. Она ехала просто так, без цели, впервые в жизни не зная, что она «должна» делать дальше. И в этой неопределенности была новая, непривычная и пугающая свобода. Машина сама вынесла ее на набережную. Джей заглушила двигатель и осталась сидеть, глядя на мутную воду. В голове стоял гул, странная смесь опустошения и болезненной ясности. Она достала телефон и снова открыла контакты. «Эн». Она не могла позвонить. Не могла найти слов. Вместо этого ее пальцы сами начали набирать сообщение. Не оправдания, не просьбы. Просто факт. «Я была у психолога сегодня. Поняла, что была для тебя не сестрой, а копией наших родителей. Хуже. Потому что притворялась, что люблю, а на деле просто выполняла долг. Я сломала тебя. Я знаю. Я не прошу прощения. Оно ничего не изменит. Я просто... хочу, чтобы ты знал. Я всё поняла.» Она отправила и сразу же выключила телефон, не в силах ждать ответа, который, скорее всего, не последует. Потом она завела машину и поехала в офис. Ей нужно было делать то, что она умела лучше всего — работать. Погрузиться в цифры, отчеты, стратегии. В этот знакомый, бездушный хаос, где не было места «должна», а были только «цели» и «показатели». --- Эн сидел на краю дешевого дивана в съемной комнате, которую снял на первые деньги. Комната была маленькой, пахла чужими жизнями и отчаянной свободой. Он увидел сообщение. Он перечитал его раз, другой, третий. Слова впивались, как иглы. «Я сломала тебя». Он всегда это знал. Но видеть это признание от нее... было больно по-другому. Не как от внезапного удара, а как от медленного, неумолимого разложения чего-то, что когда-то казалось нерушимым. Он не ответил. Что он мог написать? «Всё в порядке»? Это была бы ложь. «Я тебя ненавижу»? Это уже не было правдой на все сто. Внутри была лишь каша из боли, обиды и какой-то жалкой, несбыточной надежды, которую он давно похоронил. Он вышел на балкон, вдохнул холодный воздух. Город шумел внизу, жил своей жизнью. Его жизнь теперь была здесь, в этой каморке, с неопределенным будущим. И где-то там была она, его сестра, которая наконец-то прозрела. Слишком поздно? Он не знал. --- Ви лежала на разваленном диване в своей квартире-студии, окруженная пустыми банками и пепельницей, полной окурков. Она видела пропущенный вызов от Джей. И слышала ее голос. Этот новый, сломленный голос. «Он сказал, что я... сломала вас». Ви с силой затушила сигарету, чувствуя, как знакомый гнев поднимается из желудка. Сломала? Да, блять, сломала! Выставила ее шлюхой, наркоманкой, отбросом. Загнала в угол, из которого единственным выходом казалось саморазрушение. Но сегодня в этом гневе была трещина. Потому что Джей не оправдывалась. Не требовала. Она... каялась. И в этом каянии было что-то настолько чужеродное, что это выбивало Ви из колеи. Она снова набрала номер своего дилера, потом передумала и бросила телефон в сторону. Он отскочил и упал на пол. Ей не хотелось ни наркоты, ни выпивки. Ей хотелось... она сама не знала, чего. Плакать? Орать? Разбить что-нибудь? Она закрыла глаза, и перед ней встал образ Джей — не железной леди в костюме, а девочки-подростка, которая ночами сидела над учебниками, чтобы «быть примером», и которая плакала в подушку, когда родители в очередной раз не заметили ее пятерку. «Мы все в этой дерьмовой лодке, — с горьким осознанием подумала Ви. — И вместо того, чтобы грести в одну сторону, мы всю жизнь пробивали в ней дно». --- Джей сидела в своем кабинете на двадцать пятом этаже. Перед ней горел монитор, но она не видела цифр. Она смотрела на ночной город, на огни, которые были похожи на россыпи одиноких звезд. Она больше не была тем несгибаемым командиром. Она была просто женщиной с разбитым сердцем и грузом вины, который ей предстояло нести до конца дней. Но впервые этот груз не парализовал ее. Он заставлял думать. Чувствовать. Она не знала, смогут ли они когда-нибудь быть семьей снова. Было ли это вообще возможным. Но она поняла одну простую, ужасную истину: чтобы остановить цепную реакцию боли, кто-то должен был сделать первый шаг. И даже если этот шаг ни к чему не приведет, даже если ее сестра и брат никогда ее не простят, она должна была его сделать. Не потому что «должна». А потому что иначе сдохнет. Окончательно и бесповоротно. Она снова включила телефон. Ответа от Эна не было. Она и не ждала. Она просто открыла новый черновик письма. Не для него. Для себя. Чтобы попытаться разобраться в том, кто она такая, без своего «долга». Это было страшнее любого корпоративного врага. Но впервые за долгие годы она чувствовала не страх, а странное, щемящее чувство — начало долгого, мучительного, но настоящего пути.