Глава 8. Падение Тирентола

— Мам, ну ты же обещала! — жалобным голоском пролепетала маленькая девочка, обращаясь к своей матери, моющей посуду. — Эмми, солнышко, мы обязательно сходим на причал и увидимся с папой. Только чуть позже, — устало ответила женщина, вытирая тарелку. — А если папа снова уплывёт? Мы же так давно не виделись, — сказала Эмми и, взяв в руки куклу со стола, стиснула её в объятиях. — Он в ближайший месяц никуда не уплывёт. Сейчас ему нужно разгрузить судно, а потом мы с тобой придём к нему, и все вместе пойдём домой. По пути можем купить тебе чего-нибудь вкусненького, — сказала женщина, закончив с мойкой посуды и повернулась к дочери. Хоть мать девочки и выглядела уставшей, её лицо не покидала улыбка. — Мам, можно я пойду погуляю? — с сияющими глазами спросила Эмми, словно и не было никакой предыдущей беседы. — Я хочу на площадь, там наверняка найдутся ребята, с которыми можно поиграть! — Конечно, солнышко, иди, — ласково ответила мать. — Только не уходи с площади, я сама за тобой приду. Эмми, словно вихрь, метнулась с кухни, развернувшись на месте. Её улыбка, ещё недавно сиявшая на лице, испарилась без следа, как только она оказалась за дверью. Город уже несколько дней был в плену у серых, непроглядных туч, и, казалось, не собирался выпускать его из своих объятий. Шагая по лабиринтам узких улочек, Эмми вглядывалась в лица прохожих. Обычно суровые, но стойкие черты жителей Тирентола теперь были омрачены непривычной грустью. Серое небо, словно невидимый гнёт, давило на каждого, окрашивая мир в унылые тона. Эмми крепче прижала к себе свою верную спутницу — куклу. У неё были большие голубые глаза, которые, казалось, отражали всю печаль этого пасмурного дня, и платье из старой, выцветшей ткани, которое Эмми сшила сама. Эта кукла была её молчаливым слушателем, её утешителем, и сейчас, в этой серой, унылой атмосфере, она была единственным ярким пятном в мире Эмми. Цель Эмми была проста и понятна — добраться до городской площади. Площадь была сердцем Тирентола, местом, где всегда кипела жизнь, где звучали смех и голоса, где даже в самые хмурые дни можно было найти проблеск солнца. Там, Эмми знала, всегда гуляли другие дети. Дети, с которыми можно было играть в прятки за фонтаном, строить замки из песка у подножия памятника, или просто бегать, размахивая руками, чувствуя себя свободным и счастливым. Но сегодня путь к площади казался длиннее обычного. Улицы, обычно наполненные запахом свежеиспеченного хлеба из пекарни на углу или ароматом цветов с балконов, теперь пахли сыростью и пылью. Прохожие, спешащие по своим делам, опускали головы, словно пытаясь спрятаться от нависшего над городом уныния. Их шаги были тяжелыми, а взгляды – потухшими. Эмми чувствовала, как эта серость проникает в неё, как холодный ветер пробирается под тонкое платье. Она шла, внимательно осматривая каждый дом, каждую витрину. Её взгляд цеплялся за любые детали, которые могли бы хоть как-то развеять эту тоску. Вот старый фонарь, который обычно светил тёплым, золотистым светом, теперь тускло мерцал, словно тоже устал от этой бесконечной пасмурности. Вот витрина кондитерской, где обычно красовались яркие пирожные и торты, теперь выглядела блеклой, словно краски выцвели от дождя. — Не бойся, Лили, — прошептала она кукле, хотя сама чувствовала, как её маленькое сердечко сжимается от тревоги. — Мы скоро будем на площади. Там всегда весело. Там всегда есть солнце, даже если его не видно. Она представляла себе площадь: фонтан, который брызжет серебристыми струями, речку, которая рассекает город и проходит, в том числе, и через площадь, голубей, которые кружатся в воздухе, и детей, которые смеются, бегая друг за другом. Эта картина была её маяком, её надеждой в этом сером лабиринте улиц. И вот, наконец, за поворотом показался магический фонтан, тот самый, который обычно сиял в лучах солнца, но, к большому сожалению Эмми, сейчас он просто разбрызгивал воду, которая отражала лишь серые тучи над городом и множество чёрных точек, летающих в небе. Эмми ускорила шаг, её маленькие ножки почти не касались мокрой брусчатки. Фонтан, её любимое место, казался сегодня каким-то притихшим, его струи не играли, а лишь вяло стекали вниз, словно тоже устав от бесконечной серости. И голуби, обычно такие бойкие и шумные, сейчас сидели на краю фонтана, прижав перья к телу, и выглядели такими же поникшими, как и люди вокруг. Площадь, сердце Тирентола, сегодня была не похожа на себя. Вместо привычного гомона и смеха, здесь царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра и редкими, глухими шагами. Люди, словно тени, медленно перемещались по мокрой брусчатке, их лица были опущены, а плечи ссутулены. В их глазах, если Эмми удавалось заглянуть в них, отражалась та же всепоглощающая грусть, что и в небе над городом. Казалось, что даже их одежда, обычно яркая и разнообразная, сегодня приобрела оттенки серого и коричневого. Никто не улыбался, никто не разговаривал громко. Даже торговцы, обычно зазывающие покупателей звонкими голосами, стояли молча у своих прилавков, их товары казались тусклыми и непривлекательными под этим гнётом. Эмми остановилась у края площади, крепко прижимая к себе куклу. Она вгляделась в лица людей, пытаясь найти хоть одну улыбку, хоть один проблеск радости. Но тщетно. Все были погружены в свои мысли, в свою печаль. Даже дети, которых она так надеялась увидеть, сидели на скамейках поодиночке, уткнувшись в свои игрушки или просто глядя в никуда. Никто не бегал, никто не смеялся. И посреди этой всеобщей печали, через площадь, словно серебряная лента, протекала река. Обычно она была полноводной и быстрой, её воды искрились на солнце, отражая голубое небо и весёлые лица детей. Но сегодня река тоже казалась грустной. Её течение стало медленным и вялым, вода приобрела мутный, землистый оттенок. Она не отражала небо, а скорее поглощала его, становясь частью общей серости. Поверхность реки была покрыта мелкими, едва заметными волнами, которые, казалось, были не от ветра, а от вздохов города. Иногда по воде проплывали опавшие листья, прилипшие к поверхности, словно маленькие, утонувшие кораблики. Вот, по реке проплыла деревяшка, а вот чья-то одежда. «Что? Почему в реке плавает так много мусора?» — задалась вопросом Эмми и её взгляд упал на дальний мост, туда где начинается город. Там, кажется, вода была вовсе не мутная, как в центре, её цвет больше напоминал кровь. И кажется эта багровая река сменяла привычную, приближаясь к центру города. Эмми почувствовала, как её ноги словно приросли к брусчатке. Она не могла двинуться, не могла отвести взгляд от приближающегося ужаса. Река, которая еще недавно казалась ей просто грустной, теперь приобрела новый, пугающий оттенок. Низкий, протяжный гул, прервал тягостную тишину. Жители города, занятые своими делами, останавливались, прислушиваясь. Их лица, еще недавно полные печали, теперь выражали нарастающий страх. Первыми появились они. Небольшие, утлые корабли, словно вынырнувшие из самой мутной глубины реки. Их корпуса были темными, обветшалыми, словно они провели в воде не один десяток лет. Но не сами корабли вызывали ужас, а то, что торчало из них. Из каждого судна, словно жуткие мачты, возвышались три грубо отесанные деревянные палки. На них были насажены тела. Тела людей, чьи лица были искажены предсмертной агонией, чьи глаза были вырваны, а грудные клетки раскрыты, обнажая внутренности. Это были жертвы "кровавого орла" – казни, о которой шептались в самых темных уголках, но которую мало кто видел своими глазами. Корабли медленно, неумолимо плыли по реке, неся свой ужасный груз к сердцу города. Их движение было плавным, но в этой плавности таилась зловещая неотвратимость. Вода вокруг них бурлила, словно отвращаясь от прикосновения мертвых тел. И эта вода, эта река, теперь была цвета крови. На мостах и набережных собирались толпы людей. Сначала это было любопытство, затем – шок, переходящий в панику. Женщины закрывали рты руками, дети плакали, прижимаясь к матерям. Мужчины, еще недавно гордые и уверенные, стояли, бледные, с широко раскрытыми глазами, не в силах отвести взгляд от этого кошмара. Эмми почувствовала, как её ноги подкашиваются. Она крепче прижала к себе куклу, словно пытаясь найти в ней утешение. Но кукла, с её пустым стеклянным глазом, казалась такой же беспомощной, как и она сама. Среди замершей в ужасе толпы раздался тихий голос: — Мы... все... умрём... Эмми взглянула на говорившего. Он стоял на коленях, вцепившись руками в землю. В его глазах она увидела чистый страх. Внезапно вся толпа будто сорвалась с цепи — люди ринулись в рассыпную. Люди, словно сорвавшись с цепи, бросились врассыпную. Крик, вопль, мольбы о помощи – всё смешалось в безумной суматохе. В этом хаосе Эмми буквально затоптали. Убегающие от набережной люди, не видя ничего вокруг, сбили её с ног. Эмми рухнула на мостовую, сильно ударившись головой, и мгновенно потеряла сознание.

***

Эмми медленно открыла глаза. Густая, непроглядная тьма окутывала её, и лишь спустя мгновение она осознала, что её несут на руках. Незнакомое ощущение, тревожное и чужое. — Эмми! Слава богам, ты жива! — голос матери прорвался сквозь сумрак, наполненный облегчением. Девочка почувствовала, как её крепко прижимают к теплой груди, объятия были настолько сильными, что перехватывало дыхание. — Я так боялась за тебя! — Мам, куда ты меня несёшь? — спросила Эмми, оглядываясь по сторонам. — Мы идём домой. Твой отец уже ждет у главных ворот. Нам нужно покинуть Тирентол, — ответила мать, её голос звучал напряженно, но решительно. — Мама, ты видела, что происходит на реке? — с дрожью в голосе спросила Эмми. В её сознании вновь ожили те кошмары, что ей довелось пережить. — Доченька, понимаешь, всё, что ты там увидела, было ненастоящее, — мать пыталась любыми способами успокоить своё дитя. Она гладила Эмми по головке и иногда целовала её в щёку. — Почему тогда мы уезжаем? — задала неудобный вопрос Эмми, не веря словам своей матери. — Потому что… потому что так нужно, — мать запнулась, подбирая слова. — В городе сейчас неспокойно. Люди напуганы, и лучше нам всем быть вместе, подальше от всего этого. Эмми прижалась к матери сильнее, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по телу. Слова матери звучали неубедительно. Она видела страх в глазах людей, слышала их крики. И то, что происходило на реке… это не могло быть просто игрой воображения. — Но… я видела… — начала Эмми, но мать прервала её. — Ты была напугана, милая. И когда мы напуганы, наш разум может рисовать ужасные вещи. Главное, что ты в безопасности. А теперь постарайся отдохнуть. Мы скоро будем дома. Дом. Это слово должно было приносить утешение, но сейчас оно казалось таким далеким и ненадежным. Эмми закрыла глаза, пытаясь представить себе привычные стены, запах маминых пирогов, тепло отцовских рук. Но перед глазами вновь вставали картины из кошмара: багровая вода, искаженные лица, крики, которые, казалось, проникали в самую душу. Они шли долго. Шаги матери были быстрыми и уверенными, но Эмми чувствовала, как напряжены её плечи, как крепко она прижимает её к себе. Тишина, нарушаемая лишь их шагами и отдаленным гулом, который, казалось, исходил отовсюду, давила на уши. Дойдя до дома, мать Эмми судорожно осмотрелась по сторонам прежде чем войти в дом и убедившись, что ни кого кроме них на улице нет, отворила дверь. Зайдя в жилище она посадила дочь на стул, а сама начала быстро собирать вещи. Эмми смотрела на мать, пытаясь понять, что происходит. Её сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Она видела, как мать старается быть сильной, но в её глазах мелькал тот же страх, который Эмми видела у других людей. — Куда мы поедем? — прошептала Эмми, чувствуя, как холод пробегает по её спине. — Туда, где будет безопасно, — ответила мать, не поднимая глаз от чемодана. — Подальше от этого… всего. Она быстро собрала самое необходимое: несколько теплых вещей, немного еды, аптечку. Эмми наблюдала за ней, чувствуя себя беспомощной. Она хотела помочь, но не знала, как. Её маленькие ручки казались такими слабыми по сравнению с суетливыми движениями матери. Внезапно Эмми вспомнила, что потеряла очень дорогую ей вещь, и воскликнула: — Мам, где моя кукла? — А? Что? Кукла? — мать Эмми остановилась посреди порога. — Прости, доченька. Я не знаю, где твоя кукла, но обещаю, мы с папой купим тебе новую. Эмми стало очень грустно, её глаза намокли, а губы сжались в тонкую полосочку. Она старалась не заплакать, ведь её матери сейчас и так тяжело. Эмми любила свою куклу, но ещё больше она любила свою семью. Схватив дочь за руку, мать Эмми потянула её за собой к выходу. Улицы города были необычно пустыми, лишь магические фонари давали понять, что это не заброшенное поселение. Проходя мимо набережной, Эмми хотела увидеть реку. Она всё ещё надеялась, что увиденное было нереальным, как говорила мать. Но берег был перекрыт баррикадой, которую патрулировали стражники. Баррикада выглядела спешно собранной из подручных материалов – казалось, её мог снести хоть немного сильный ветер. Эмми и её мать продолжили путь в тишине. Наконец, они достигли главных ворот. Отец действительно ждал их, его лицо было бледным, а глаза тревожно бегали по сторонам. Увидев свою жену с дочерью, он облегченно выдохнул и бросился навстречу. — Эмми! Ты цела! — он подхватил её на руки, крепко обняв. — Я так испугался, когда услышал, что произошло на набережной. — Она лежал именно там, — пояснила мать, её голос всё ещё звучал напряженно. — Я нашла её без сознания. — Мы должны уезжать, — сказал отец, его голос был низким и решительным. — Сейчас же. У главных ворот царил настоящий хаос. Повсюду были слышны крики, возгласы и ругань. Выход из города заблокировали ряды стражи, которые пытались избежать толкучки и поэтому они выпускали людей небольшими группами, по очереди. Эмми зевнула и на секунду закрыла глаза, как вдруг распахнула их обратно, ведь земля под её ногами внезапно пропала. Оказалось, папа посадил её на шею, чтобы Эмми могла отдохнуть. Перед Эмми развернулась вся людская масса. Теперь она видела всё, и её взгляд зацепился за семью с телегой, которую только что пропустили стражники. Как только они миновали ворота, телега внезапно замерла. И в этот миг из-за валунов у скалы выскочила фигура. Она появилась так резко, будто вырвалась из тени самой скалы, — белая, почти светящаяся на фоне бурых камней. На ней было надето белое платье, грязное и изодранное по краям, а волосы были длинные и чёрные, развевающиеся за спиной, как дым от погасшего костра. Ветер подхватил пряди, швырнул их в лицо, но она не пыталась убрать — только бежала, бежала с отчаянной, безумной скоростью. В легендах говорилось, что таких существ называют банши. Эта загадочная личность неслась прямо на телегу той семьи, которая недавно прошла пропускной пункт. Люди на телеге замерли: мужчина схватился за вилы, женщина прижала к себе ребёнка. Казалось, вот-вот раздастся тот самый леденящий душу крик, что предвещает смерть… Но, оказалось, что её целью была вовсе не семья. Пробежав мимо телеги — так близко, что платье коснулось колеса, — неизвестная устремилась к толпе людей. Её шаги были неровными, то ускоряясь, то спотыкаясь, будто она вот-вот упадёт. Но она не падала — только бежала, задыхаясь, с широко раскрытыми глазами, в которых читался не потусторонний ужас, а животный, человеческий страх. Стража, стоявшая спиной к загадочной личности, не увидела её сразу. Кто-то из воинов обернулся первым — и тут же выкрикнул предупреждение. Но было поздно: эта длинноволосая девушка добежала до людей и упала на колени с хриплым, надрывным вздохом. Толпа расступилась, образовав полукруг, словно вода, расступившаяся перед камнем. Стражники обнажили клинки, их лица были напряжены, пальцы крепко сжимали рукояти. Все уставились на незваного гостя — кто с ужасом, кто с любопытством, кто с недоверием. Эмми, всё ещё сидя на плечах отца, затаила дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Фигура, которую она приняла за мифическую банши, теперь лежала на земле, её длинные чёрные волосы рассыпались по пыльной дороге, смешавшись с комьями грязи. Стражники, с обнажёнными мечами, напряжённо ожидали — каждый миг казался вечностью. Но вместо того, чтобы издавать жуткие крики или нападать, фигура начала дрожать. Она подняла лицо — бледное, мокрое от слёз и пота — и прошептала что-то бессвязное, хватая ртом воздух. Эмми почувствовала, как отец напрягся под ней. То, что она увидела, заставило её сердце сжаться. Это было лицо, искажённое болью и страхом. Большая часть правой щеки была покрыта ужасным, обугленным ожогом, который тянулся от виска до линии челюсти, оставляя после себя грубую, красную ткань кожи. Глаза, глубоко запавшие, были полны отчаяния, но в них ещё теплился слабый огонёк жизни. Стражники, увидев это, опустили мечи. Их лица выражали скорее шок и жалость, чем страх. Один из них, видимо, главный, осторожно подошёл ближе. — Кто вы? — спросил он, его голос был твёрдым, но в нём слышалась нотка сочувствия. Женщина, всё ещё на коленях, попыталась говорить, но из её горла вырвался лишь хриплый стон. Она с трудом подняла руку и указала на себя. — Я... я беглянка, — прошептала она, её голос был слабым и надтреснутым, как будто она долго не говорила. — Я... я просто бежала. Отец Эмми, почувствовав, что непосредственной угрозы нет, осторожно опустил дочь на землю. Эмми, забыв о страхе, подошла ближе, её детское любопытство пересиливало. — Бежала откуда? — спросил глава стражи, присаживаясь на корточки рядом с беглянкой. Женщина глубоко вздохнула, собирая последние силы. Её взгляд скользнул по испуганным лицам людей, собравшихся вокруг. — Из моего города, — прошептала она, и в её глазах снова вспыхнула боль. — Из Аларии. Его... его больше нет. Толпа замерла. Алария была небольшим городом, расположенным в одном дне пути отсюда. — Что случилось с Аларией? — спросил кто-то из толпы. Женщина закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы, смешиваясь с пылью и грязью. — Армия нежити, — прошептала она, и её голос дрожал от ужаса. — Они пришли ночью. Без предупреждения. Скелеты, зомби, монстры... Они несли смерть. Они разрушили всё. Дома, церкви... всё было сожжено. Её голос стал ещё тише, почти неслышным. — Их было так много... Они убивали всех. Без пощады. Детей, стариков... всех. Я видела, как они... как они убивали мою семью. Моих детей... Она замолчала, её тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Стражники переглянулись, их лица были мрачными. Эта история была слишком ужасной, чтобы быть выдумкой. Ожог на её лице, её истощённый вид — всё говорило о пережитом кошмаре. — Я... я смогла убежать, — продолжила она, с трудом переводя дыхание. — Я видела, как они сжигали мой дом. Я видела, как они... как они глумились над телами моих соседей. Она подняла голову, и её взгляд встретился с взглядом Эмми. В её глазах, несмотря на ужас, была мольба. Стражники помогли ей подняться. Она была слаба, но в её движениях чувствовалась решимость. Толпа, которая ещё недавно была охвачена паникой и нетерпением, теперь стояла в благоговейном молчании. — Я надеялась спастись, укрывшись в хорошо защищённом городе, — продолжила женщина, — но теперь я вижу, что зря надеялась на спасение... — Почему вы так говорите? — воскликнул стражник, помогавший ей встать. — Мы вам поможем. — Не тратьте на меня время, лучше бегите, вдруг кто-нибудь из вас спасётся, — сказала женщина и присела на бочку, стоявшую у стены. — Вы хотите сказать, что эта армия нежити скоро прибудет в Тирентол? — задал вопрос новобранец из стражи, в его голосе чувствовалась доля страха вперемешку с недоверием. Женщина горько усмехнулась, и этот звук был похож на скрежет сухих веток. — Они не знают, что такое стены. Они не знают, что такое милость. Они несут смерть. Эти монстры идут, потому что их ведут предводители, — сказала она, её голос снова стал чуть сильнее, наполняясь отчаянием. Она снова закрыла глаза, словно пытаясь отгородиться от воспоминаний. — Я видела их предводителя, — прошептала она, и её слова заставили толпу ещё сильнее прижаться друг к другу. — Он был... он был огромный... гигант. Это был сумасшедших размеров скелет в генеральской форме. Именно он отдавал приказы остальным скелетам и другой нежити. Она снова опустила голову, её плечи поникли. Я понятия не имею, сколько у вас времени. Может, час, может, пять. Но, честно говоря, ваши стены вас не спасут. Эти твари не знают устали. Я здесь раньше них только потому, что смогла удрать из Аларии, пока её не уничтожили полностью, и бежала, не останавливаясь ни на секунду, — пробормотала женщина. Внезапно тишину разорвал пронзительный крик. Не человеческий, а птичий. Затем ещё один, и ещё. Сначала это были отдельные звуки, но вскоре они слились в жуткий, нарастающий хор. Люди подняли головы, и их взгляды устремились к небу. Над городом кружили стаи. Огромные, черные, с острыми клювами и пустыми, безжизненными глазами. Вороны и стервятники, привлеченные запахом страха и, возможно, предчувствием грядущей беды, слетались со всех сторон. Они были словно предвестники самой смерти, черные точки на бледном небе, которые становились все больше и больше. Женщина, всё ещё сидящая на бочке, подняла голову. Её глаза, полные ужаса, расширились. — Они идут, — прошептала она, и в её голосе звучала обреченность. — Они чувствуют. Паника, которая только начала утихать, вспыхнула с новой силой. Люди начали кричать, толкаться, их взгляды метались от неба к городу. — Корабли! — выкрикнул кто-то. — Нам нужно на корабли! И тогда началось. Толпа, словно единый организм, хлынула к пирсу. Стражники подхватили беглую женщину из Аларии. Женщины с детьми на руках, старики, опирающиеся на палки, молодые мужчины, толкающие друг друга – все они стремились к спасительным судам, которые пока еще стояли у причала. Вороны и стервятники, словно почувствовав добычу, начали пикировать вниз. Они кружили над головами людей, их тени мелькали на земле. Некоторые птицы, самые смелые или самые голодные, осмеливались подлетать совсем близко. Они клевали, пытаясь вырвать куски ткани из одежды, цеплялись когтями за волосы, их пронзительные крики звучали как насмешка над человеческим отчаянием. Один стервятник, огромный, размером с подростка, спикировал прямо на женщину с младенцем на руках. Женщина вскрикнула, прикрывая ребенка, но птица была быстра. Она ударила клювом по руке матери, заставив её выронить младенца. Ребенок упал на землю, и в тот же миг на него набросились еще несколько птиц. Крики ужаса смешались с клекотом птиц. Некоторые люди пытались отгонять пернатых хищников, размахивая руками, крича, но это было бесполезно. Птицы были слишком многочисленны, слишком агрессивны. Они были повсюду, словно черная, живая завеса, окутывающая пирс. Некоторые корабли уже начали отходить от берега, их команды, видя происходящее, спешили убраться подальше от этого ада. Но многие люди еще оставались на берегу, пытаясь пробиться к последним судам. Они спотыкались, падали, их отталкивали как люди, так и птицы. Вороны и стервятники будто бы специально пытались задержать людей в этом городе, чтобы они не успели спастись. Стражники, которые помогали беглянке из Аларии, пытались помочь ей сесть на корабль, но их отвлекли несколько стервятников, которые набросились на них, пытаясь разорвать их кольчуги. Воины отбивались, но птицы были настойчивы. Эмми, наблюдая за этим хаосом, почувствовала, как холодный страх сковывает её изнутри. Она видела, как люди, ещё недавно полные надежды на спасение, теперь превратились в жалких, испуганных существ, борющихся за выживание не только с, пока не пришедшей, армией, но и с этими пернатыми демонами. Женщина, которую стражники оставили без внимания из-за нападения, упала на землю. Её взгляд был прикован к небу, к черным кружащимся точкам, которые казались бесконечными. — Они не остановятся, — прошептала она, её голос был едва слышен сквозь шум и крики.— Они будут преследовать нас до самого конца. Один из стражников, наконец, смог отбиться от птиц и подбежал к женщине. Он попытался поднять её, но она была слишком слаба. — Уходите, — прохрипела она, — Спасайтесь сами. Я... я уже не смогу. В этот момент один из кораблей, который уже отчалил от берега, резко изменил курс и направился обратно к пирсу. На его палубе виднелись фигуры стражников, которые, видимо, поняли, что бросить людей на произвол судьбы – это не выход. Они начали стрелять из арбалетов в сторону птиц, пытаясь расчистить путь для тех, кто ещё оставался на берегу. Но даже этот акт отваги не мог полностью изменить картину. Птицы, словно разозленные таким сопротивлением, стали ещё более агрессивными. Они нападали на тех, кто пытался забраться на корабли, на тех, кто ещё стоял на пирсе, на тех, кто упал и не мог подняться. Эмми почувствовала, как кто-то схватил её за руку. Это был её отец. — Быстрее! — крикнул он, — Нам нужно добраться до того корабля! Он потянул её за собой, и они бросились к кораблю, который вернулся. Мать Эмми бежала позади. Вокруг них продолжалась битва за выживание. Люди кричали, отбивались от птиц, пытались забраться на борт. Некоторые падали в воду, и их крики быстро затихали под клекот стервятников. Эмми чувствовала, как её сердце колотится в груди, как будто пытаясь вырваться наружу. Она видела, как птицы нападают на людей, как кровь смешивается с пылью и грязью на пирсе. Это был кошмар, который она никогда не забудет. Внезапно отец Эмми остановился, когда до корабля оставалось буквально десять метров. Он застыл на месте, словно вросший в землю, совершенно неподвижный. Эмми изо всех сил тянула его за руку, но он не поддавался. Мать, медленно приблизившись сзади, встала рядом, тоже застыв. В этот момент казалось, что обоих родителей Эмми охватил внезапный, парализующий ужас. — Мам, пап, бежим, нам осталось совсем немного! — кричала изо всех сил Эмми, пытаясь вразумить родителей. Отец Эмми, подхватив дочь на руки, схватил за руку свою жену и рванул в совершенно противоположную от корабля сторону. Когда отец поднял Эмми на руки, она оказалась повернута лицом к кораблю. Взгляд её застыл от ужаса: из мутной воды медленно, словно из глубин ада, начали появляться руки — костлявые, покрытые гнилью, с остатками рваной плоти. Они тянулись вверх, цеплялись за борт, карабкались на палубу. Среди них были и скелеты, и зомби — безжизненные глаза, зияющие рты, издававшие тихие стоны. На палубе стояла небольшая группа арбалетчиков. Они напряжённо натягивали тетивы, целились в наступающих, но их лица были полны отчаяния. Каждый выстрел сопровождался треском и падением очередного чудовища, но их становилось всё больше. Воины на этом корабле были обречены. Отец, Эмми и её мать забежали в город. Они неслись мимо толпы, спешащей к пирсу, не подозревающей, что там их ждет лишь гибель. Мимо стонущих, истекающих кровью, которых уже терзали стервятники. Внезапно небо разорвал звук. Это были колокола, возвещавшие о нападении. Надежда на спасение окончательно покинула город, оставив лишь отчаяние, в том числе и в сердцах родителей Эмми. На соседних улицах раздавались крики людей и мольбы о помощи. Где-то в далеке были слышны удары мечей. Семья Эмми двигалась по городу, отчаянно ища безопасное место. Ноги подкашивались от усталости, дыхание вырывалось хрипло и прерывисто, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот пробьёт рёбра. Пробежав несколько узких, извилистых улиц, заваленных обломками черепицы и разбитыми ставнями, они вырвались на совершенно пустое пространство, которое чем‑то напоминало небольшую площадь, в центре которой находился старый ресторанчик. У этой площади было всего два выхода: тот, из которого вышла семья Эмми, — узкий переулок, ведущий в лабиринт трущоб, — и арка на противоположной стороне улицы, манящая призрачной надеждой на спасение. Недолго думая, семейство двинулось к арке. Шаг ускорился до бега — они почти летели, цепляясь друг за друга, не смея оглянуться. Когда до арки оставалось около десяти метров — всего несколько отчаянных, судорожных шагов, — её переступил отряд мертвецов. Скелеты, одетые в броню из обсидиана, блестевшую холодным, неживым блеском. За их плечами развевались красные плащи из драконьей кожи — яркие, как свежая кровь на чёрном камне. Глазницы пустых черепов горели багровым огнём, а пальцы, сжатые на ржавых мечах, медленно сжимались и разжимались, будто предвкушая добычу. Отец резко остановился. Лицо его исказилось мукой, но он не позволил страху взять верх. Быстрым, почти судорожным движением он протянул дочь матери, нежно сжав её плечи на миг. — Бегите в ресторан и сидите там. Я уведу этих тварей подальше от сюда. Когда путь будет чистым бегите к дому, там и встретимся. — быстро протараторил мужчина и, размахивая руками, стал бежать в противоположную от Эмми и её матери сторону. Мать, крепко прижимая Эмми к груди, бросилась к ресторанчику. Дверь оказалась заперта. Женщина, не раздумывая, начала бить свободной рукой по стеклу. По её руке потекла кровь, но после очередного удара кулаком стекло всё-таки разбилось. Мать подтолкнула Эмми внутрь, а затем сама протиснулась через оконную раму. Внутри было темно и пахло застоявшейся едой и пылью. Столы были перевернуты, стулья разбросаны, словно кто-то в спешке пытался создать баррикаду. На полу валялись осколки посуды и остатки еды. Эмми прижалась к матери, её маленькое сердечко колотилось как пойманная птица. Она слышала, как снаружи раздаются шаркающие шаги и глухие удары, а затем – пронзительный, нечеловеческий вой. Мать, дрожащими руками, пыталась отодвинуть тяжелый деревянный стол, чтобы заблокировать вход. Эмми, несмотря на страх, старалась быть полезной. Она подтащила к матери опрокинутый стул, помогая ей укрепить импровизированную баррикаду. — Папа… — прошептала Эмми, её голос был едва слышен. Мать обняла дочь покрепче и мягко сказала: — Он сильный, милая. Он справится. Внезапно, до них донесся звук – тихий, но настойчивый стук в заднюю дверь. Мать замерла, прислушиваясь. Стук повторился, более уверенный. — Кто там? — прошептала мать, её голос дрожал. Стук в дверь стал сильнее, настойчивее, а затем раздался треск дерева. Мать схватила Эмми за руку и потащила её вглубь ресторана, к небольшой кладовке. — Быстро, Эмми, сюда! — прошептала она, открывая скрипучую дверь. Внутри было темно и тесно, пахло затхлым бельем и специями. Мать втолкнула дочь в шкаф, заставленный старыми скатертями и салфетками. — Не шевелись, слышишь? И ни звука! — её голос дрожал, а глаза были полны слез. — Я отвлеку их. Когда здесь станет тихо, ты выбежишь на улицу и побежишь к дому. Не оборачиваясь, слышишь? Просто беги, что есть сил. Папа будет ждать тебя там. Слезы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльном лице. Эмми хотела что-то сказать, обнять маму, но та уже закрыла дверцу шкафа, погружая её в кромешную тьму. Эмми слышала, как мать отошла от шкафа, а затем раздался грохот – задняя дверь ресторана была выбита. — Эй! Я здесь, чёртовы твари! — послышались слова матери, их она, по-видимому, прокричала, сбежав на улицу через разбитое окно. Тяжёлые, стремительные шаги сотрясли пол, заставив его дрожать. Затем раздался оглушительный грохот. Было слышно, как мебель разлетается по ресторану и разбивается о стены вдребезги. После этого, парадная дверь с грохотом была выбита и тяжёлые шаги начали удалялись, постепенно затихая. Настала тишина. Немного подождав, Эмми открыла дверь шкафчика и с молниеносной скоростью, перепрыгивая обломки мебели, вылетела на улицу. Оглядевшись и убедившись, что рядом никого нет, она побежала на главную дорогу, чтобы вспомнить путь домой. Сердце Эмми колотилось в груди, как пойманная птица. Каждый шорох, каждый скрип ветки казался ей шагами преследователей. Она бежала, не разбирая дороги, её маленькие ноги несли её вперёд с невероятной скоростью, подгоняемые страхом и отчаянной надеждой. В голове звучал мамин голос: — Не оборачивайся, слышишь? Просто беги, что есть сил. Улица, знакомая и родная днём, теперь казалась зловещей и чужой в сумерках. Тени деревьев вытягивались, превращаясь в причудливых монстров, а лунный свет, пробивающийся сквозь листву, рисовал на асфальте призрачные узоры. Эмми спотыкалась, падала, но тут же поднималась, стирая сбитые коленки и продолжая свой бег. Она думала о маме, о том, что она сейчас делает, и эта мысль придавала ей сил. Наконец, она выбежала на главную дорогу. Здесь было светлее, и знакомые очертания домов успокаивали. Эмми узнала дом соседа с ярко-красной крышей. Вот и её улица. Вот и её дом. Добежав до дома, Эмми начинала бежать медленнее, но вовсе не из-за того, что она почувствовала себя в безопасности. На её лице читался ужас и страх. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. По щекам Эмми потекли слёзы. Она начала плакать, буквально рыдать, её крики были слышны по всей улице. — МА-А-А-А-МА, ПА-А-А-ПА... — сквозь слёзы кричала Эмми. Девочка начала медленно шагать в сторону дома. Она не хотела смотреть на них, но и не могла отвести взгляд от тех кого любила. Рядом со входом в дом из земли торчали два копья, на них были насажены трупы мужчины и женщины. Их животы были вскрыты, внутренности свисали, обмотанные вокруг шеи, словно жуткая петля. Глаза отсутствовали, а челюсть мужчины была сорвана. Казалось, смерть стала для них единственным спасением. — Почему? Почему вы? — Эмми всхлипывала и задавала вопросы, скорее себе, чем родителям, — Зачем наврали? Её взгляд, прикованный к безжизненным телам, медленно скользил по ним. Это были её родители. Её мама, с волосами, которые всегда пахли лавандой, теперь были перепачканы грязью и кровью. Её папа, с его добрыми, смеющимися глазами, теперь смотрел в никуда пустыми глазницами. Ужас, который она испытывала, был настолько всепоглощающим, что казалось, он вырвет её душу из тела. Но сквозь этот ужас пробивалось что-то ещё. Ярость. Неистовая, дикая ярость, которая начала разгораться в её маленьком сердце. Кто мог сделать такое? Кто мог так жестоко обойтись с её семьёй? Откуда-то справа послышались тяжёлые шаги, но не те, что Эмми слышала в ресторане, эти шаги были намного громче и устрашающее. Эмми медленно повернулась чтобы увидеть их источник. По улице медленно шагал огромный скелет в генеральской форме. Он был настолько высок, что мог заглянуть в окно второго этажа, а его плечи, обтянутые истлевшими погонами, казались высеченными из чёрного камня. Несмотря на отсутствие мышц и сухожилий, его лицо — если это можно было назвать лицом — казалось суровым и безжалостным. Пустые глазницы горели холодным, багровым огнём, а пальцы, длинные и костлявые, сжимали рукоять меча, покрытого странными, мерцающими рунами. Он остановился в нескольких шагах от неё, возвышаясь, как башня, и склонил голову, словно изучая насекомое. — Ты тут совсем одна? Девочка? — его голос был низким, гудящим, как колокол в заброшенной церкви, и от него по спине Эмми пробежал ледяной озноб. И тут что‑то внутри неё лопнуло. — ЭТО ВЫ ИХ УБИЛИ! — внезапно сорвалось с губ девочки, и крик её, пронзительный и яростный, разорвал тишину, как молния разрывает небо. — ВЕРНИТЕ МОИХ РОДИТЕЛЕЙ! ВЕРНИТЕ ИХ СЕЙЧАС ЖЕ! Её маленькие кулаки сжались до белизны, а глаза, полные гнева, сверкнули так ярко, будто в них отразилось пламя всех потерянных надежд. Она шагнула вперёд, не думая о страхе, не замечая, как дрожат колени. Всё, что осталось в ней — это ярость. И эта ярость была сильнее любого мертвеца, любого ужаса, любого страха. Скелет-генерал стоял какое-то время молча, будто обдумывая услышанное, а потом с холодным безразличием произнёс: — Мне так жаль. Эмми упала на колени и начала горько плакать, её слёзы скатывались по щекам и падали на окровавленную дорогу. Внезапно, её рыдания оборвались. Что-то изменилось. Воздух вокруг неё стал плотнее, холоднее. Она почувствовала, как чья-то костлявая, ледяная рука схватила её за голову. Это был скелет-генерал. Его пустые глазницы, казалось, сверлили её насквозь. Костяные пальцы сомкнулись вокруг её черепа, сжимая с такой силой, что Эмми почувствовала, как трещат её кости. Боль была невыносимой, острой, пронзающей. Она задохнулась от крика, который так и не вырвался наружу. — Ты кричишь, — проскрежетал гигант, его голос был подобен скрежету камней. — Ты плачешь. Как будто это что-то изменит. Его хватка усилилась. Эмми почувствовала, как её зрение начинает тускнеть по краям. Мир вокруг неё сузился до этой ужасающей, костлявой хватки. Ярость, которая ещё недавно горела в ней, теперь казалась далёкой, слабой искрой, которую вот-вот задует ледяной ветер смерти. — Они были слабы, — продолжил генерал, его слова были наполнены презрением. — Они не смогли защитить себя. Не смогли защитить тебя. Эмми пыталась вырваться, но её тело не слушалось. Она была как пойманная в ловушку мышь, беспомощная перед хищником. Её маленькое сердце колотилось в груди, пытаясь вырваться из плена костей. — Ты тоже слаба, — прошептал генерал, наклоняясь ещё ближе. Его дыхание, если это можно было назвать дыханием, было холодным и пахло землёй и забвением. Он резко дёрнул её голову, заставляя её посмотреть на тела родителей. Костлявые пальцы с мерзким хрустом сомкнулись, и мир Эмми оборвался. Обезглавленное тело девочки упало на дорогу, безжизненно раскинувшись среди лужи крови.