Испуганный волк

Антон проснулся от собственного кашля. Горло пересохло, во рту стоял привкус меди. Он сел на кровати, и комната поплыла перед глазами. На подушке лежало ржавое пятно — снова шла носом кровь во сне. Он механически стёр его рукавом, как делал это уже не раз. «Сухой воздух. Усталость», — промелькнула привычная мысль-оправдание, и он отогнал её, как назойливую муху. Он оделся, вышел на кухню. Оля что-то весело щебетала, но слова доносились до него будто сквозь вату. Он сел за стол, взял ложку, и вдруг... провал. Он сидел за тем же столом. Но свет из окна был уже другим, ярким, утренним. Тарелка перед ним была пуста. На часах висевших на стене, показывало 9:17. Промежуток с момента, как он сел завтракать, до настоящего момента вырезан. Белое пятно. Ничего. Ледяная волна прокатилась по его спине. Он сжал кулаки, пытаясь выудить из памяти хоть что-то — вкус каши, слова сестры, звук посуды. Ничего. Только пустота, зияющая, как чёрная дыра. Это было уже не просто забывчивость. Это было насильственное, физическое ощущение потери. Кто-то или что-то ворует его жизнь по кускам.       — Ты чего такой бледный? — Оля склонила голову набок, её глаза полны детского беспокойства. Он не ответил. Он смотрел на свои руки, лежавшие на столе. Они казались чужими. Его собственная голова превращалась в лабиринт, где исчезали целые коридоры. И самое страшное — он не знал, что ещё он забыл. Может, что-то важное. Может, что-то, что могло бы объяснить, почему Лиса смотрела на него так, будто видела в нём не просто мальчика, а что-то... иное. Он сидел, вжимаясь в стул, пытаясь пробиться сквозь вату в голове. Это был не первый раз. Всплыли обрывки: вчерашняя оглушительная пустота на уроке литературы, когда он не мог вспомнить ни строчки из доклада, который, как он знал, готовил. Паника, когда он на перемене не мог найти свой дневник, хотя всегда клал его в один и тот же карман рюкзака. Потерянный час в прошлую субботу, когда он просто сидел в своей комнате и смотрел в стену, а потом время внезапно перескочило. Но тогда это были минуты, отдельные провалы. Сейчас — почти час. Целый час его жизни был стерт, как будто его и не было. Он поднял глаза на Олю, которая всё ещё смотрела на него с беспокойством.       — Я... — его голос прозвучал хрипло. — Я просто задумался. Он встал, отодвинув стул. Ноги были ватными. Он прошел в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, глядя в пустоту. Его взгляд упал на стол, заваленный учебниками и бумагами. Лежащий сверху учебник по истории был раскрыт на главе, которую они не проходили, а на полях чьей-то рукой. его собственной? было написано одно слово: «ПОМНИ». Он не помнил, чтобы брал в руки этот учебник. Холодный ужас, на этот раз совсем иной, не связанный с Лисой или Волком, сковал его. Это было предательство собственного разума. Его память превращалась в решето, и кто-то или что-то использовало его руки, чтобы оставлять послания. Он больше не мог доверять самому себе. И в этом заключалась самая страшная из всех тайн. Ближе к обеду Антон заглянул в холодильник. Пусто. На полке с крупами — несколько пылинок. Даже макароны, вечные спасители, кончились. Отец строго-настрого запретил выходить из дома, но это уже была необходимость. «До магазина-то всего пять минут, — пытался он убедить себя. — И днём, при людях... ничего не случится». Он оставил Оле записку, что скоро вернётся, и вышел, чувствуя себя преступником. Воздух был холодным и колючим. Он шёл, озираясь, но не из-за страха перед Ромой или призраком «Заячьей губы». Он боялся, что его заметит отец или кто-то из сослуживцев.  Магазин оказался почти пустым. Пожилая продавщица вяло переставляла товары на полках. Антон набрал самое необходимое — хлеб, молоко, яйца, пачку гречки. Он быстро расплатился и вышел, стараясь не привлекать внимания. И тут он увидел её. Катя шла по противоположной стороне улицы, сдвинув школьный рюкзак на одно плечо. Её соломенные волосы развевались на ветру, а лицо было сосредоточенным и уставшим. «Но ещё рано до окончания уроков», — промелькнуло у Антона в голове. Он замер, глядя на неё, и в этот момент Катя подняла взгляд. Их глаза встретились. Она не улыбнулась, не отвернулась. Она просто смотрела на него — долгим, задумчивым взглядом, в котором было что-то новое, чего он раньше не замечал. Что-то тяжёлое и взрослое. Потом она медленно, почти незаметно, покачала головой. Не то в упрёк, не то с сожалением. Развернулась и пошла прочь, оставив его стоять с пакетами в оцепенении. Эта случайная встреча почему-то испугала его куда больше, чем любая угроза. Антон рванулся вперед, пакеты с продуктами болезненно били ему по ногам.       — Катя, подожди! Она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое, не раздражение, а скорее тревога. Ветер играл прядями её белокурых волос, выбившимися из косы.       — Почему? — выпалил он, подбежав. — Что случилось? Мы же всегда... — Голос внезапно предательски сломался, став тихим и хриплым. — Мы дружили... Он замолчал, сглотнув ком в горле. Все заготовленные слова куда-то испарились. Катя смотрела на него, и её взгляд был странным, не отстранённым, а... оценивающим. Будто она видела не его, а кого-то другого.       — Ты прав, — тихо сказала она. — Мы дружили. Но люди меняются, Антон. И обстоятельства тоже. — Она сделала паузу, обводя взглядом пустынную улицу. — Иногда некоторые дороги лучше не переходить. Ради безопасности всех. Она повернулась и ушла, не оглядываясь, оставив его с тяжёлыми пакетами и ещё более тяжёлыми мыслями. Её слова прозвучали не как отказ, а как предупреждение. И это предупреждение было обращено не к прошлому, а к тому, что происходило с ним сейчас. Антон резко шагнул вперёд и схватил Катю за руку выше локтя, заставив её развернуться к себе.       — Я не верю, — его голос дрожал от напряжения. — Не неси этот бред. Говори прямо, в чём дело? Катя вырвала руку, её глаза вспыхнули. Вся сдержанность исчезла, уступив место холодной ярости.       — А ты и не поймёшь! — её голос сорвался на крик, резкий и непривычный. — Это не твоего ума дела! Ты просто слепой щенок, который тычется носом куда не надо! Она сделала шаг к нему, и её лицо исказилось от гнева.       — Если не хочешь проблем, тогда отвяжись! Отвяжись от меня, от всех! Займись своими делами, если они у тебя ещё остались! С этими словами она резко толкнула его в плечо, отбрасывая назад, и быстрыми шагами направилась прочь, даже не оглянувшись. Антон стоял, чувствуя, как жжёт место её прикосновения. Её слова прозвучали не как просьба, а как угроза. И самое страшное в её глазах он увидел злость, даже некую обиду.  В тот миг, когда её фигура растворилась за поворотом, Антон почувствовал, как внутри него что-то треснуло. Не с грохотом, а с тихим, хрустальным звоном, каким лопается переохлаждённое стекло. Это была та самая, незримая до сего часа стена, что годами возводилась в глубинах его сознания, отделяя хрупкий островок здравомыслия от набегающих тёмных вод безумия. И вот она дала трещину. Не потому, что он увидел Лису в лесу или нашёл кровавую папку отца. А потому, что окончательно и бесповоротно потерял единственного близкого человека. Последний якорь, удерживавший его в реальности, был вырван с корнем. И тайга, словно чувствуя эту внутреннюю катастрофу, ответила ему вселенским хаосом. Небо, до этого момента лишь хмурое, вдруг обрушилось вниз сплошной свинцовой массой. Облака, тяжёлые и бархатисто-серые, как пепел, сомкнулись в единый, непроглядный потолок, поглотив последние лучи дневного света. Воздух застыл на одно-единственное сердцебиение, затаив дыхание перед буйством. А затем налетела вьюга. Она родилась не из ветра, а из самой тишины, из самой сути надвигающихся сумерек. Сначала это был лишь шепот, зловещий, ползущий по замёрзшей земле. Потом он превратился в свист, тонкий и режущий, словно стальное лезвие, проведённое по льду. И наконец, всё смешалось в оглушительном, яростном рёве. Снег, уже не падающий, а гонимый горизонтальными шквалами, закрутился в ослепительном, белом вихре. Он стирал контуры домов, дорог, деревьев, поглощал мир, превращая его в бушующую, слепую стихию. Это был не просто снегопад. Это было воплощение того хаоса, что воцарился теперь в его душе беспощадного, всесокрушающего и безумно прекрасного в своём первозданном гневе. Антон шёл, едва переставляя ноги, словно под тяжёлым грузом невидимых цепей. Вьюга хлестала его по лицу колючим снегом, но он не чувствовал ни холода, ни пронизывающего ветра. Его взгляд был пуст и обращён внутрь себя, в тот хаос, что бушевал в его сознании. Голова готова была разорваться от навязчивого, бесконечного потока мыслей, каждая из которых впивалась в память, словно крюк. Он лихорадочно искал, перебирал в уме каждый день, каждое слово, каждый взгляд. Что он сделал не так? Где та невидимая черта, которую он переступил, даже не заметив? Может, он что-то сказал не то? Или, наоборот, не сказал того, что должен был? Но память, предательская и выборочная, не давала ответа. Лишь обрывки, тени, ничего не значащие мелочи. Для него её отчуждение было внезапным и беспричинным, жестоким приговором без объяснения вины. Но сейчас, под вой ветра, ставший отголоском воя в его собственной душе, родилось новое, твёрдое решение. Если Катя, его якорь, его единственный друг, оттолкнула его, так тому и быть. Её место не останется пустым. Его потянуло к другой, к той, что являлась полной её противоположностью. К той, чьё присутствие было окутано тайной, а прикосновение опасно. К той, что манила его с силой неодолимого магнита, суля забвение в своём тёмном, загадочном мире. Он больше не будет искать ответов в прошлом. Он пойдёт вперёд, навстречу той, что звала его в глубину леса, в объятия безумия, которое вдруг показалось ему куда более честным и желанным, чем холодная реальность предательства. Вернувшись домой, Антон застал тихую сцену: Оля спала на диване в зале, укрывшись краем пледа, с разбросанными вокруг учебниками. Её дыхание было ровным, но лицо бледным. Он бережно, стараясь не разбудить, поднял её на руки, такая она была лёгкая, почти невесомая. Отнёс в её комнату, уложил в кровать и поправил одеяло. Рука сама потянулась ко лбу сестры: жар, к счастью, спал, но лоб был прохладным и чуть влажным. «Надо бы завтра к врачу сводить», — мелькнула тревожная мысль, тут же тону в общем водовороте усталости и беспокойства. На кухне он наскоро сварил макароны и пару сосисок — еду, не требующую ни сил, ни фантазии. Поставил тарелку на стол для Оли, накрыл её другой тарелкой, чтобы не остыло. Сам есть не стал, ком стоял в горле. В своей комнате он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и зажмурился. Тишина оглушала. За окном выла вьюга, а в нём самом бушевала своя буря из обрывков разговора с Катей, из воспоминаний о Лисе, из страха за сестру и гнетущего чувства, что он теряет контроль над всем. Комната казалась одновременно убежищем и клеткой. Он медленно съехал по двери на пол, уронил голову на колени и сидел так, не в силах двинуться, слушая, как ветер бьётся в стекло, словно пытаясь до него достучаться. Антон ещё долго сидел в оцепенении, пока тишину не прорезал настойчивый стук в дверь, негромкий, но чёткий, словно кто-то бил костяшками пальцев по дереву. Он спустился, повернул ручку и распахнул дверь. На пороге никого не было, лишь следы на снегу вели вдоль стены дома. Взгляд скользнул по ним и поймал знакомое движение, тёмный подол длинной шубы, скользнувший за угол, туда, где стояла старая пристройка для дров. Сердце ёкнуло, но на этот раз не от страха. Он накинул первую попавшуюся куртку, шапку и вышел, не раздумывая. Вой ветра встретил его у порога, но в пристройке было тихо и почти уютно. Воздух пах смолой, старым деревом и снежной пылью. И там, на сложенных в пирамиду поленьях, сидела она. Её поза была удивительно естественной, будто тёмное дерево и рыжая шуба всегда составляли единое целое. Маска скрывала её лицо, но в наклоне головы угадывалось любопытство. И тут он поймал себя на том, что губы его сами растянулись в улыбке, широкой, лёгкой, какой не было давно. Не от радости, нет. Скорее от узнавания. От того, что в этом странном, тёмном мире, в котором он теперь оказался, наконец появилось что-то знакомое и постоянное.  Незнакомка, увидев его улыбку, склонила голову. Из-под маски донёсся тихий, бархатный смешок.       — Неужели ты рад меня видеть, — произнесла она, — или это у тебя нервный тик? Она легко спрыгнула с поленницы, и рыжая шуба колыхнулась вокруг неё, как тёплое облако. Два шага и она оказалась прямо перед ним, нарушая привычное расстояние, заглядывая в глаза. От неё пахло хвойным ветром и чем-то неуловимо сладким, как мёд, оставленный на морозе.       — Почему ты сегодня в школу не пошёл? — продолжила она, и в её голосе внезапно проскользнула лёгкая укоризна, странно сочетающаяся с насмешливым тоном. — Я ждала тебя. С книгой. — Она сделала маленькую паузу, давая словам просочиться в его сознание. — Или у тебя появились дела поважнее наших с тобой... договорённостей? Антон почувствовал, как ее насмешливый тон и манера речи находит отклик в нем. На губах заиграет чужая, почти дерзкая улыбка, та самая, что он не раз представлял на её лице под маской.       — Может, и рад, — парировал он, намеренно растягивая слова. — А насчёт школы… Я решил, что она слишком серая и унылая, чтобы тратить на неё своё время. Незнакомка на мгновение замерла, а после из-под маски донёсся сдержанный, но явно довольный звук, нечто среднее между смешком и мурлыканьем.       — Ну надо же, — прошептала она, и в её голосе заплясали весёлые искорки. — Наш скромный Антоша вдруг нашёл в себе зубы. Настоящий бунтарь из глухой провинции. Она приблизилась так, что он почувствовал холодок, исходящий от её шубы, и запах хвои, мёда и чего-то острого, вроде дыма от костра. Пальцем в черной перчатке он тыкнула ему в грудь.        — Но, милый мой бунтарь, — её голос внезапно стал тише и обрёл стальную твёрдость, — это не отменяет нашего уговора. Книга. Ты её принесёшь. Не так ли? В её тоне не было вопроса, лишь спокойная уверность хищницы, знающей, что добыча уже в лапах. Антон промолчал, встретив её взгляд. В её внезапной смене настроения не было ничего игривого, лишь холодная, отточенная серьёзность. Он кивнул, коротко и чётко, всем своим видом показывая: «Понял. Книгу достану». Казалось, этого было достаточно. Напряжение в её позе смягчилось, но пристальное внимание не исчезло. Внезапно, с лёгкостью и бесцеремонностью дикого зверя, она приблизилась и обхватила его лицо руками в перчатках. Её пальцы мягко, но уверенно повернули его голову, подставляя под бледный свет, пробивавшийся из приоткрытой двери.       — Господи, — её голос прозвучал приглушённо, но ясно, словно удар маленького молоточка по хрусталю. — У тебя под глазами будто фиалковые лепестки легли. Ты вообще даёшь себе отдых? Её взгляд, горящий из-под маски, скользил по его чертам с хищным, но не пугающим любопытством.       — Что ты делаешь в ночные часы, а? — она наклонилась чуть ближе, и от неё пахнуло морозной хвоей и чём-то сладким, ускользающим. — Водишь карандашом по бумаге? Слушаешь, как старый дом скрипит? Или... — она сделала крошечную, многозначительную паузу, — твои собственные мысли не дают тебе покоя, гложут изнутри, как голодные мотыльки? Антон застыл, ошеломлённый её внезапной бесцеремонностью. Никто никогда не вторгался в его пространство так прямо, так безоговорочно. Её перчатки, холодные и тонкие, прижимались к его коже, не оставляя возможности отстраниться. Он почувствовал себя пойманным, не силой, но наглой искренностью этого жеста. Он не смог сдвинуться с места, лишь губы его слабо дрогнули, выдав невнятный, почти стыдливый ответ:       — Просто... бессонница. Слова прозвучали глухо и неубедительно, даже для него самого. Это была не просто бессонница. Это были ночи, наполненные тенями, обрывками забытых снов и навязчивым чувством, что за ним наблюдают. Но как он мог объяснить это существу, чьи глаза горели в полумраке подобно янтарным уголькам? Незнакомка лишь пожала плечами и отстранилась, выпустив его лицо из своих прохладных рук. Она театрально приставила палец в перчатке к подбородку, изображая глубокомысленную позу, а затем её глаза под маской блеснули азартом.       — Слушай, раз уж ты ночью не спишь, давай сходим погуляем? — предложила она с таким энтузиазмом, словно звала на весёлый пикник, а не в ночной зимний лес. Антона эта идея смутила до глубины души. Запрет отца, тёмный лес, пронизывающий холод, да и просто животный страх перед неизвестностью — всё это кричало внутри него «нет». Он замялся, начал бормотать что-то о том, что поздно, что холодно, что он не одет...       — Боишься? — резко перебила она, склонив голову набок. Её голос прозвучал скорее с любопытством, чем с насмешкой. — Меня? Или леса? Не дав ему ответить, она продолжила, и её слова повисли в морозном воздухе, обретая вес:       — В любом случае, ни я, ни лес тебе не враги. Мы... друзья. И это слово — «друзья» — прозвучало для Антона как гром среди ясного неба. Оно зацепило что-то глубоко внутри, отозвавшись эхом в той пустоте, что оставила после себя Катя. И правда, пустое место в его жизни недолго оставалось незанятым. Пусть этот «друг» был загадочным, опасным и непредсказуемым, но он был здесь. Он звал его. И в этом зове было больше искренности, чем в любых оправданиях Кати. И тогда в нём закипело что-то новое, тёмное и незнакомое. Жажда. Не приключений, не знаний. Жажда мести. Смутная, неосознанная, но жгучая. Ему захотелось доказать — кому? самому себе? - что он может быть счастлив, может быть нужен, может быть на своей стороне и без этой... без этой проклятой Кати. Что её уход — не конец, а начало чего-то большего. Страх растворился, сожжённый этим новым, горьким чувством. Он выпрямился и кивнул.       — Пошли, — коротко бросил он, и в его голосе прозвучала непонятная даже ему самому решимость. Незнакомка радостно хлопнула в ладоши резкий, сухой звук разнёсся под низким потолком дровяного сарая.       — Вот и славно! — воскликнула она, и в её голосе снова заплясали весёлые искорки. — Тогда я зайду за тобой вечером. Она уже развернулась, чтобы скользнуть в проём двери и раствориться в снежной круговерти, как Антон, внезапно спохватившись, шагнул вперёд.       — Подожди! — его голос прозвучал громче, чем он планировал. Он заставил её остановиться. — Ты до сих пор не сказала, как тебя зовут. Она медленно обернулась. Её поза выражала крайнее изумление. Даже сквозь маску было видно, как она приподняла брови.       — Вообще-то, — произнесла она, и её голос прозвучал приглушённо, с лёгкой, театрально-обиженной ноткой, — я тебе ещё при первой нашей встрече сказала. Она выдержала паузу, давая ему вспомнить тот момент в лесу, сугробы, снежок и её насмешливый шёпот.       — Алиса. Меня зовут Алиса. Постарайся не забыть на этот раз, — она произнесла это с лёгким укором, но в глазах у неё плясали весёлые чертики. — А то невежливо как-то, забывать имена своих... друзей. И тут на Антона обрушилась волна леденящего ужаса. Он не просто не вспомнил, он забыл её имя под чистую. Не осталось ни намёка, ни отзвука в памяти. Тот разговор был стёрт, как будто его и не было. Он стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а её последние слова — «постарайся не забыть» — звучали зловещим пророчеством. И, не дав ему опомниться, она исчезла за дверью, оставив его одного с нарастающей паникой и смутным осознанием того, что провалы в памяти это не просто неудобство. Они стирают что-то важное. Что-то, что, возможно, могло бы ему помочь. Весь оставшийся день Антон провёл как на иголках. Тревожное возбуждение от договорённости с Алисой и леденящий ужас от провалов в памяти смешались в нём в один тугой, болезненный клубок. Он пытался убедить себя, что всё это лишь следствие бессонных ночей, морального истощения и накопившейся усталости. Логичные, удобные объяснения, в которые так хотелось верить. Но в глубине души он знал. Это было что-то иное. Чтобы не сойти с ума от ожидания, он попытался занять руки. Перемыл давно стоявшую в раковине посуду, протёр пыль на полках, разобрал завалявшиеся на столе бумаги. Всё это он делал на автомате, его мысли витали где-то далеко, возвращаясь к одному и тому же. Провал. Пустота. И её голос, произносящий с лёгкой обидой: «Алиса. Меня зовут Алиса». Он заглянул к Оле. Девочка, ослабленная болезнью, снова спала, её дыхание было ровным, но лицо оставалось бледным. Антон поправил на ней одеяло, и чувство вины снова кольнуло его. Он должен быть здесь, он должен присматривать за ней, а не готовиться к какой-то безумной ночной вылазке. К вечеру тревожное возбуждение сменилось тягучей, гнетущей тоской. В доме воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием батарей и храпом спящей сестры. За окном давно стемнело, наступила та самая ночь, но отец так и не вернулся. Он остался в отделе, разгребая завалы дел, большую часть которых, Антон был уверен, составляло то самое страшное дело. Мысль о том, что Борис сидит там один, под светом люминесцентных ламп, лицом к лицу с доказательствами чужой жестокости, заставляла Антона чувствовать себя мелким и жалким. Он сидел здесь, дрожа от страха перед призраками в собственной голове, пока его отец сражался с реальным монстром. Он погасил свет на кухне и остался сидеть в темноте, прислушиваясь к скрипам старого дома. Он ждал одного из двух: звонка отца, который вернул бы его к привычной, хоть и неуютной реальности, или тихого, насмешливого стука в дверь, который увлечёт его в реальность иную. И в глубине души он с ужасом понимал, что ждёт второго с большим нетерпением. Тишина в доме была густой и звенящей, как натянутая струна. Антон сидел на кухне в полной темноте, прислушиваясь к скрипам старого дома и собственному учащённому дыханию. Внезапно его пронзил резкий, настойчивый звонок в дверь — не таинственный стук, а наглая, требовательная трель, от которой вздрогнуло сердце и застыл воздух в лёгких. Это была не Алиса. Её появление всегда было подобно лисьему шагу — бесшумному, вкрадчивому. Сердце бешено заколотилось, когда он подошёл к двери и глянул в глазок. На пороге, подставя плечи под колючий ветер и переминаясь с ноги на ногу, стоял Рома. Один. Без своей привычной, гогочущей свиты. Его лицо, обычно развязное и наглое, было серым от страха, а глаза бегали по сторонам, словно выискивая в зимней тьме невидимого преследователя. Антон медленно, с лёгким скрипом открыл дверь, но не до конца, встав в проёме живым барьером. Холодный воздух рванул внутрь, заставляя его ёжиться.       — Чего? — спросил он нарочито нейтрально, почти лениво. Рома вгляделся в него, и в его взгляде читалась отчаянная мольба, смешанная с подозрением.       — Ты... — его голос сорвался, он сглотнул ком в горле. — Ты её видел?       — Кого? — Антон сделал удивлённое лицо, подняв брови. И в этот момент внутри него что-то ёкнуло. Не страх, а нечто иное, тёплое и сладкое, как густой, отравленный мёд. Это было удовлетворение. Глумливое, тёмное, но до головокружения приятное. Он видел Рому того, кто годами топтал его в грязь, ломал карандаши, тыкал лицом в снег, униженным, напуганным до дрожи, почти умоляющим.       — Её! В маске лисы! — Рома повысил голос, и в нём зазвенела истеричная, животная нотка. — Она везде смотрит! Я её и у гаража видел, и тут у тебя во дворе мельком! Она реальная, блядь! Антон лишь медленно пожал плечами, наслаждаясь каждой секундой этого унизительного для Ромы зрелища.       — Не знаю, о чём ты. Может, тебе показалось. Или фильмов страшных на ночь насмотрелся. Он видел, как Рома сжимает кулаки, но это уже была не злость, а бессильная ярость и страх.       — Ты врёшь! — прошипел Рома, и его дыхание вырвалось белым клубком пара. — Я знаю, что врёшь! Вот, гляди! Он судорожно полез в карман своей куртки и выдернул оттуда потрёпанный конверт. Его пальцы дрожали, когда он протянул его Антону.       — На! Возьми! Это она подбросила! Вчера! Под дверь! Антон, не сводя с Ромы холодного взгляда, взял конверт. Он был холодным и шершавым на ощупь. Внутри лежала обычная фотография, распечатанная на простой бумаге. На ней был запечатлён сам Рома, выходящий из школьных ворот. Снимок был сделан из-за деревьев, с расстояния, и на фоне тёмных стволов угадывался неясный, размытый силуэт в тёмной одежде. Но самое жуткое было внизу, чья-то рука вывела там чёткие, почти каллиграфические буквы: «Волк уже сыт. Ты следующий?» Лёд пробежал по спине и у Антона. Это было доказательство. Не его больного воображения, а реальной, осязаемой угрозы. Но вместо страха его охватило странное, почти властное спокойствие. Он знал автора этого послания. Она была его тайной. Его призрачным союзником. Он медленно, с театральным безразличием, сунул конверт обратно в дрожащую руку Ромы.       — Страшилки какие-то. Не знаю, кто это подбросил, но ко мне это не имеет отношения. И тут в голове у Антона, ясно, холодно и отчётливо, промелькнула мысль: «Если бы ты сейчас пропал, как тот Воронков, мир стал бы только лучше. И, возможно, я бы даже порадовался». Мысль была чудовищной, недостойной, и он это смутно осознавал. Но она была его. Горьким продуктом всех тех лет, когда он был для Ромы всего лишь «бледным», мишенью для насмешек и снежков. Чем больше бьёшь человека, тем больше он ожесточается, и теперь это ожесточение давало о себе знать сладким и ядовитым чувством превосходства.       — Мне некогда, Рома, — Антон начал закрывать дверь, глядя прямо в его полные ужаса глаза. — Иди домой. Выспись. Всё тебе приснилось. Или нет. Мне-то что? Дверь с глухим стуком захлопнулась, отсекая бледное, перекошенное страхом лицо. Антон прислонился лбом к холодному дереву, слушая, как его бывший мучитель, что-то бессвязно бормоча, уходит по скрипучему снегу. В груди похолодело — приятно, сладко и жутко. Алиса была его тайной. Его силой. Его оружием. И сейчас он впервые почувствовал, как эта тёмная сила может быть опьяняюще сладка. Дверь захлопнулась перед самым носом Ромы с глухим, финальным стуком. И на секунду воцарилась тишина, которую тут же разорвал его собственный, сдавленный рык. Бессильная ярость, смешанная со страхом, перехлестнула через край.       — Я тебя добьюсь, ублюдок! — он закричал, и его голос, обычно такой громкий и властный, сорвался на визгливый, почти детский фальцет. Он ударил кулаком по деревянной панели, потом ещё раз, и ещё. — Слышишь?! Я тебя сломаю! Ты у меня запоешь по-другому! Угрозы звучали жалко и неубедительно, теряясь в пустом ночном дворе. Они были привычным оружием в школе, где его окружала толпа, но здесь, один на один с тёмным домом и молчаливой дверью, они были пустыми. Его кулаки отскакивали от твёрдого дерева, не оставляя и следа, лишь отдавая тупой болью в костяшках. Наконец силы оставили его. Он тяжело опёрся лбом о холодную дверь, его плечи затряслись. Внезапно колени подкосились, и он рухнул на снег, на колени, как разбитый мальчишка. Воздух вырвался из его лёгких сдавленным всхлипом. Всё его напускное бахвальство, вся наглая уверенность испарились, оставив лишь голый, животный ужас. И в этой звенящей тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием, слева от него раздался низкий, утробный звук.       — Угуу... Угуу... Рома резко повернул голову. На карнизе крыши дома Антона, в самой тени, сидел огромный филин. Его оперение сливалось с ночью, и лишь два огромных, круглых глаза горели в темноте фосфоресцирующим жёлтым огнём. Птица сидела совершенно неподвижно, лишь её голова была слегка склонена в его сторону. И смотрела. Смотрела на него с холодным, не-птичьим, хищным интересом. Казалось, она не просто наблюдала за добычей, а изучала его — его позу отчаяния, его страх, его унижение. Этот безмолвный, всевидящий взгляд был страшнее любых криков и угроз. Рома застыл на коленях, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ледяной ужас сковывает его конечности. Он был не просто напуган. Он был замечен. И это было в тысячу раз хуже. Рома дернулся, словно его ударили током. Он вскочил на ноги так резко, что пошатнулся и едва не упал, отскакивая от двери, как от чего-то раскалённого. Ещё один дикий, полный ужаса взгляд на неподвижного филина, на его горящие в темноте глаза и сломал его окончательно. Он не пошёл, он побежал. Сначала быстрыми, неровными шагами, почти споткнувшись о сугроб, а затем, обернувшись на ходу и не увидев ничего, кроме всё той же тёмной фигуры на карнизе, он сорвался в настоящий бег. Он бежал, не разбирая дороги, по снежной целине, пугая спящих ворон, его дыхание рвалось хриплыми, паническими всхлипами. Он бежал от этого дома, от этой двери, от этого всевидящего ночного стража, не думая ни о чём, кроме одного — добраться до огней деревни, до людей, до хоть какого-то подобия безопасности. А с карниза за ним провожал безмолвный, горящий взгляд.