Страх и клыки

Странный стук в дверь нарушил тишину в которой утопал Антон. Это не был ни звонок, ни грубый удар. Это была мелодия - простая, отрывистая, словно кто-то выстукивал костяшками пальцев забытый мотив на деревянной поверхности двери: тук-тук... тук-тук-тук... пауза... тук. Сердце Антона замерло, а затем забилось с новой силой. Он подошёл к двери, не глядя в глазок. Он и так знал, кто там.       — Антон, Антон, открой-ка дверцу, — донёсся из-за двери её голос, но звучал он нараспев, как считалочка или обрывок старой колыбельной, — ночь не ждёт, идём гулять, пока ветер не начал выть и на земь нас бросать! Он медленно повернул ключ и отворил дверь. На пороге, кутаясь в тёмную шубу, стояла Алиса. Уличный фонарь бросал на её маску и плечи длинные, пляшущие тени.       — Ну что, Зайчик, созрел для приключений? — её обычный насмешливый тон вернулся, но в нём теперь чувствовалась торопливая энергия ночи. — Или передумал, испугался теней на стене? Она бросила взгляд через его плечо, в тёмный дом.       — Никого родительского? Удобно. Значит, можем уйти тихо-тихо. По-лисьи. Антона озарила лучезарная улыбка - широкая, неподдельная, смывшая с его лица все следы усталости и страха. Чуть ли не вприпрыжку он схватил свою куртку с шапкой и выбежал на улицу, тихонько прикрыв дверь, чтобы не разбудить Олю. Алиса не стала ждать. Её рука в тонкой перчатке ловко поймала его ладонь, их пальцы переплелись в мгновенном, прохладном пожатии, и она потянула его за собой, от дома, в сторону спящего леса. И тут его охватило волшебство. Ночь была не просто тёмной, а хрустально-ясной. В небе висела полная, огромная луна, похожая на полированный серебряный щит. Её свет не был призрачным, он был ясным, почти дневным, но лишённым красок. Он заливал лесную тропу, пролегавшую между сосен, превращая её в сверкающую ленту. Каждая снежинка, каждая иголка, покрытая инеем, каждый изгиб ветки. Всё это отбрасывало мириады крошечных, ослепительных бликов. Казалось, что они идут не по снегу, а по россыпи алмазов, которые вспыхивают под ногами с тихим, нежным хрустом. Лучи, падая под разными углами, создавали вокруг них сияющий ореол, словно тысячи невидимых папарацци беззвучно щёлкали затворами, запечатлевая этот побег. Тени были чёткими и густо-синими, они ложились за каждым стволом, и в них таилась своя, бархатная тайна. Воздух был морозным, обжигающим лёгкие, но не колючим. Он был чистым и звонким, как хрусталь, и каждый выдох превращался в маленькое, сияющее на лунном свете облачко, которое тут же растворялось в магии ночи. Лес молчал, но это была не мёртвая тишина, а торжественное, затаившее дыхание ожидание. Антон шёл, удерживаемый её рукой, и чувствовал, как реальность школьных коридоров, испачканных желтым снегом, и мрачных мыслей в тёмной комнате растворяется, уступая место этой ослепительной, сказочной иллюзии. Он был частью этой картины, этого лунного сна, и Алиса вела его в самую его глубину. Алиса обернулась к Антону через плечо, не сбавляя ходу, и её звонкий, беззаботный смех рассыпался по ослепительной ночи, как хрустальные осколки.       — Вот о чём я говорила, Тоша! — воскликнула она, и в её голосе, казалось, звенели все колокольчики этого заколдованного леса. Она резко остановилась, схватила его вторую руку и, сделав сильный рывок, закружилась с ним на одном месте. Их тени сплелись в единый, причудливый вихрь на сверкающем снегу. Антон, потеряв равновесие, инстинктивно крепче сжал её руки, и они закружились, как пара на ледяном балу, где музыкой был лишь хруст снега под ногами и её смех.       — Мы все тебе друзья! — выпевала она, запрокинув голову к лунному диску. — Разве это не прекрасно? Посмотри, как тут красиво! Она отпустила одну его руку и широким жестом обвела сияющую поляну, серебряные кроны сосен, бесконечную россыпь бриллиантовых огней в снежном покрове. В её позе, в её голосе была не просто радость, а что-то древнее, языческое - восторг дикого существа, сливающегося со своей стихией. Кружилась голова, но это было приятное, пьянящее головокружение. В этом безумном хороводе, в её цепких пальцах и сияющем взгляде сквозь маску, он забыл всё: болезнь, страх, одиночество. В эту секунду он верил ей. Верил, что лес - друг, что ночь - союзница, что это сияющее безумие и есть самая чистая правда. Алиса перестала кружиться и встала лицом к нему, не выпуская его рук. Её дыхание вырывалось лёгкими облачками в лунном свете, смешиваясь с его.       — Ночь это не конец, — прошептала она, и в её бархатном голосе зазвучала твёрдая, почти проповедническая нота. — Это начало нового. Волшебного. Днём ты тихий и пугливый, скованный чьими-то ожиданиями и приказами. Ты - раб расписания, взглядов, этих... стен. — Она презрительно мотнула головой в сторону спящей деревни, утопающей в тени. Она сделала шаг ближе, и её глаза, горящие в прорезях, приковали его к месту.       — Но ночью... — её голос стал заговорщицким, полным обещаний, — ночью ты сам себе хозяин. Закон здесь только один - твой собственный. Страхи днём - просто тени, и они исчезают, когда зажигается луна. Здесь можно быть кем угодно. Или никем. Или... — она слегка наклонила голову, — тем, кем ты всегда должен был быть. Её слова падали в тишину, как камни в гладкую воду, и Антон чувствовал, как они находят отклик в самой глубине его души. В том месте, где копилась обида на отца, страх перед Ромой, боль от предательства Кати и ужас перед собственной разваливающейся памятью. Здесь, под этим серебряным светом, всё это казалось далёким, неважным, почти чужим. Она предлагала ему сбросить всё это, как старую, тесную кожу. Алиса сделала еще один шаг, стирая и без того ничтожную дистанцию между ними. Черный носки ее маски почти коснулся его. Она прищурилась, и в узких прорезях разгорелся не просто огонь - целое пламя дикой, хищной нежности. Длинные ресницы, обрамляющие ее глаза, густые и тёмные, отбрасывали на глаза легкую тени, делая её взгляд пронзительным до боли.       — Со мной ты будешь тем, кем тебе суждено быть с рождения, — её шёпот стал вязким, как тёплый мёд, стекающий прямо в душу. — Не тем, кого строят из тебя другие. А тем, кто спит глубоко внутри, под всеми этими страхами и правилами. Со мной тебе не будет холодно. Со мной тебе не будет страшно. Она чуть склонила голову, и её дыхание, пахнущее мятой и чем-то неуловимо-сладким, коснулось его губ.       — Счастье - это не улыбки при всех, Тоша. Это тишина вдвоём, когда весь мир остался за спиной. И безопасность... — она чуть слышно рассмеялась, — это не замок на двери. Это когда знаешь, что твой страх - это чья-то радость, а твоя слабость - чья-то сила. И ты отдаёшь её в надёжные руки. Становишься... свободным от самого себя. Антон громко сглотнул. Кадык дернулся на его горле, выдавая бешеный ритм сердца. По щекам разлился предательский, жгучий румянец - стыдливый отклик на ту интимность, что вилась в каждом её слове, не называя ничего прямо, но обещая всё. Язык его онемел. Вселенная сузилась до двух золотистых искр в темноте и тихого гула крови в ушах. Напряжение достигло предела, стало плотным, звенящим, почти сладостным. Он замер в ожидании, что вот-вот случится нечто необратимое, что навсегда изменит законы его мира. Но чего он ожидал? Поцелуя через маску? Прикосновения? Продолжение этого сладкого обещания? Он сам не знал.  И в этот миг Алиса с весёлой, ехидной усмешкой в уголках глаз, резко толкнула его в грудь. — Ду-ра-чок! — Пропела она, играя.  Не готовый к такому повороту, Антон с глухим выдохом рухнул в глубокий, холодный сугроб. Снег принял его мягко, но обжигающе, осыпав лицо инеем. Миг полного шока сменился взрывом смеха сдавленного, а затем чистого и громкого. Он лежал на спине, глядя на луну и её тёмный силуэт, залитый серебром, и чувствовал, как та невыносимая, сладкая тяжесть в воздухе разбивается вдребезги, уступая место лёгкости и безумной, детской радости. Алиса залилась звонким, истерическим смехом, буквально схватившись за живот и согнувшись пополам.  Антон, тяжело дыша и отряхивая снег, подскочил на ноги. В его глазах горел азарт, смешанный с желанием отомстить за внезапный испуг. Он не раздумывая набросился на неё, не как человек, а как настоящее животное, подпрыгнув с места и схватив её за ноги ниже колен.       — Ой! — вырвалось у Алисы, но это был возглас не страха, а чистой неожиданности. В момент падения она инстинктивно вскинула руки, но не чтобы смягчить удар, а чтобы схватить маску и плотнее прижать её к лицу, словно боялась, что та слетит. Она плюхнулась в сугроб, мягко, с густым шуршанием снега, и тут же снова рассмеялась, уже лёжа на спине.       — Да ты и правда настоящий зайчик! — выдохнула она, её голос слегка дрожал от смеха и падения. — Прыг-скок, прыг-скок! Антон, стоя над ней, отряхивая снег с рукавов, с торжеством произнёс:       — Я не простой зайчик! Я - зайчик, который поймал лису! Он сказал это с такой серьёзностью и важностью, что Алиса снова рассмеялась, но теперь в её смехе проскользнула нотка одобрения и даже уважения. Она лежала в снегу, всё ещё прижимая одну руку к маске, и смотрела на него снизу вверх. Её глаза в прорези блестели уже не просто весельем, а чем-то более глубоким, оценивающим. — Ох уж этот зайчик... — прошептала она, перестав смеяться. — Смотри, какую дичь поймал. Теперь что с ней делать будешь? Антон заметил едва уловимое изменение в её позе ещё до того, как она произнесла слово. Её тело, мгновение назад расслабленно раскинутое в снегу, вдруг обрело скрытую упругость. Она не рывком, а плавно, почти незаметно поставила ноги, найдя надёжную опору в сугробе. Руки её легли на снег, пальцы в перчатках чуть впились в снежную целину, как когти. Это была не просящая о помощи поза. Это была позиция хищницы, готовой к резкому, обманному броску. Всё в ней кричало о затаившейся пружине, которую вот-вот отпустят.       — Ладно, ты победил, — произнесла она, и в её голосе прозвучала нарочитая покорность, слишком сладкая, чтобы быть правдой. — Протяни мне руку и помоги встать. Фраза прозвучала как дословная цитата из сказки, где лиса заманивает доверчивого колобка. Её глаза в прорези маски округлились, изображая наивную беспомощность. Но Антон уже научился читать между строк её лисьих уловок. Он не двинулся с места, лишь скрестил руки на груди, глядя на неё с лёгкой, понимающей усмешкой.       — Тоша, ну же, — уже с театральной, преувеличенной обидой промурлыкала она, протягивая к нему руку. — Помоги девушке встать. Неужели у тебя совсем рыцарских манер нет?       — У той девушки, которую я только что поймал, манер, похоже, тоже не очень, — парировал он, чувствуя странную уверенность. С ней он мог быть таким - осторожным, насмешливым, играющим по её же правилам. — Может, сама встанешь? А то вдруг я наклонюсь, а ты... цап-царап. Её глаза в прорези сузились, но не от злости, а от нескрываемого удовольствия. Игра продолжалась, и она явно была рада, что он её раскусил.       — Какой умный и хороший мальчик, — промурлыкала Алиса, и её голос зазвучал ласково и вкрадчиво. — Жалко, что… медленный! И прежде чем эти слова успели дойти до его сознания, её тело, лежащее в снегу, сжалось и рванулось вперёд не вверх, а вперёд, как разжатая стальная пружина. Она не встала - она выстрелила в его сторону. Чёрные перчатки с растопыренными пальцами метнулись к его плечам, и в последнее мгновение он уловил, как сквозь тонкую кожу проступает неестественно жёсткий, когтеобразный контур. Инстинкт сработал быстрее мысли. Антон резко отшатнулся назад, потерял равновесие и с глухим стуком упал на спину.  Алиса возвысилась над ним. Она стояла, слегка наклонившись, и лунный свет падал на её маску, делая её безликой и абсолютно чуждой. Но глаза… Глаза в прорезях горели хищным, почти безумным блеском. В них не было игры. Была холодная, фокусированная интенсивность охотника, нашедшего добычу.       — Беги, беги, зайчик… — прошептала она медленно, томно, растягивая слова, и сделала первый шаг в его сторону. Её нога мягко, бесшумно утонула в снегу. — Посмотрим, как сильно ты хочешь жить. Для него это всё ещё была игра. Опасная, захватывающая, но игра. Её же тон, её поза, этот блеск в глазах - всё это складывалось в единую картину. Для Алисы это был принцип. Древний, как сам лес. Она проиграла момент, позволила поймать себя. Теперь она должна была восстановить баланс. Должна была победить. И в этот миг победа измерялась не смехом, а его искренним, животным страхом. Антон вскочил на ноги одним резким движением, сердце колотилось где-то в горле. Не думая, не планируя маршрута, он рванул в чащу, туда, где деревья стояли теснее, а тени гуще. Снег хлестал по лицу, ветки хватали за одежду, но он бежал, подчиняясь одному древнему инстинкту - беги. Он обернулся на бегу, ожидая увидеть её стремительную тень уже на пятках. Но нет. Алиса шла за ним. Медленно. Размеренно. Её тёмная фигура чётко вырисовывалась на лунной поляне, откуда он стартовал. Она не бежала. Она преследовала. Каждый её шаг был неторопливым, почти ленивым, но неумолимым, как ход часов. Расстояние между ними не сокращалось стремительно, но оно и не увеличивалось. Она просто шла, словто давая ему фору, наслаждаясь самой погоней. «Твоё дело», — мелькнула в его горячей голове мысль, горькая и обречённая. Если она хочет играть в кошки-мышки, значит, у него есть шанс. Или иллюзия шанса. Он резко свернул, нырнул под низко нависшую ветвь ели и побежал дальше, глубже в лес, подальше от её спокойного, всевидящего взгляда. После пары минут бешеной скачки, ноги Антона подкосились, и он рухнул под низко раскидистую сосну, укрываясь за её толстым стволом. Воздух со свистом рвал горло, лёгкие горели, а щёки пылали от мороза и адреналина. Он прижался спиной к шершавой коре, пытаясь заглушить звук собственного сердца, которое колотилось, словно пыталось вырваться из груди. И в этой звенящей от напряжения тишине, когда казалось, можно расслышать падение снежинки, донёсся голос. Он был звонким, почти певучим, как колокольчик, но в его переливчатой мелодичности сквозила ледяная, хищная опасность. Он раздался не прямо рядом, а метрах в двадцати, будто доносился из нескольких точек одновременно, отражаясь от стволов и заснеженных ветвей.       — Зайчик, выходи скорей - С лисичкой поиграй быстрей! Это была детская считалочка, пропета нараспев, но каждое слово было отточенным, как лезвие. В нём не было вопроса. Был приказ. Игра в прятки подходила к концу, и Алиса давала ему понять, что её терпение или её милость на исходе. Антон почувствовал, как по спине пробежал ледяной скрип. Как? Как она оказалась так близко? Он видел, как она медленно шла, отставая на целую поляну. За эти несколько минут он должен был уйти далеко вперёд. Но её голос звучал так, будто она стоит за соседним деревом. Логика кричала о невозможности, разум пытался найти объяснение - короткая тропа, знание леса, неверная оценка расстояния в темноте. Но где-то в глубине, под слоем паники, шевелилось понимание, что с Алисой обычные законы пространства не работают. Она была частью этого леса, и лес был её союзником. Однако Антон, всё ещё воспринимавший это как опасную, но игру, заглушил этот тихий голос. Вместо страха его охватило азартное упрямство. Он усмехнулся про себя — «Пусть попробует догнать!» — и, оттолкнувшись от ствола, рванул дальше в чащу. Громкий, предательский ХРУСТ раздавшегося под ногой оглушительно грохнул в ночной тишине. Антон замер на полном ходу, сердце упало в пятки. Со спины, оттуда, где только что звучал её голос, он почувствовал, как повернулось внимание. Не услышал шагов - просто ощутил, как чей-то взгляд, тяжёлый и безошибочный, намертво зафиксировался на нём сквозь чащу. Игра в прятки закончилась. Теперь начиналась охота, и он, с громким треском выдав своё местоположение, был уже не хитрой добычей, а помеченной жертвой. Спрятаться было негде. Оставалось только бежать. Антон не стал дожидаться, пока в его спину вонзятся невидимые когти. Адреналин хлёстким ударом выбросил его из оцепенения, и он рванул вперёд, уже не заботясь о тишине. Пусть хрустит снег, пусть ломаются ветки - сейчас главное было одно: увеличить расстояние, любой ценой вырваться из этого щемящего чувства, что на него смотрят. А позади, на том месте, где он только что прятался, Алиса замерла на мгновение. Под маской её губы растянулись в широкую, неестественную улыбку. Из-под приподнятой верхней губы обнажились не просто зубы, а длинные, заострённые клыки, белые и острые как отполированные лезвия бритвы. Они блеснули в лунном свете на долю секунды. Чужеродные, хищные, не принадлежащие человеку. Медленно, с откровенным наслаждением, она провела кончиком языка по острию одного из клыков, словто пробуя его остроту на вкус. Затем глубоко, почти с упоением, вдохнула. И её тело пронзила лёгкая, приятная дрожь - не от холода, а от этого густого, терпкого аромата страха, что витал в воздухе. Это был самый сладкий нектар для нее. И затем она сорвалась с места. Но её бег был иным. Ноги Антона тяжело проваливались в снег, с шумом взбивая его. Она же словно парила над снежной целиной. Её шаги были стремительными, но лёгкими и почти беззвучными, будто она касалась поверхности лишь кончиками пальцев ног. Снег под ней не хрустел, а лишь мягко шуршал, принимая её вес. Она не бежала сквозь лес - она скользила между деревьями, как тёмный, бесшумный призрак, неотступно сокращая дистанцию, которую Антон отчаянно пытался увеличить. Антон бежал, не разбирая дороги, ослеплённый паникой и темнотой. Он не заметил толстую, низко висящую ветвь старой ели, которая, как замаскированная ловушка, протянулась поперёк тропы. Его нога зацепилась за неё, и мир перевернулся. С криком, который был скорее выдохом ужаса, чем звуком, он кувырком полетел вниз по крутому, заснеженному склону оврага. Он бился о скрытые под снегом корни и камни, но пушистая толща смягчала удары. Когда движение наконец остановилось, он лежал на спине, оглушённый, с бешено колотящимся сердцем и свистом в ушах. Ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы собраться с мыслями и приподняться на локтях. Голова кружилась, тело ныло, но, кажется, ничего не было сломано. Он хотел уже было вздохнуть с облегчением, как взгляд упал на то, что было под ним и вокруг. И его пронзил страх, в тысячу раз острее, чем боязнь быть пойманным Алисой. Он лежал не на земле. Он лежал на льду. Широкое, заснеженное озеро расстилалось вокруг него, озарённое насмешливо-ярким лунным светом. Толстый, почти чёрный лёд под ним был чист от снега в том месте, куда он упал, и теперь сиял, как полированное стекло, отражая в себе холодный лик луны и тёмный круг его собственной, беспомощной фигуры. Этот блеск был не успокаивающим, а зловещим. Он видел сквозь него — вглубь, в тёмную, бездонную воду, где мерцали лишь отражённые звёзды. Глубина под ним казалась бесконечной. Паника нахлынула, густая и удушающая, сжимая горло ледяной рукой. Он застыл, боясь пошевелиться, боясь даже дышать полной грудью, словно малейшее движение могло расколоть этот хрупкий, сияющий пол под ним и утянуть в ледяную мглу. Мысли смешались в один сплошной, пронзительный визг: Лёд. Холод. Глубина. Тонет. Замёрзнет. Пропадёт. Тело Антона застыло, как пойманный в силки зверёк. Дыхание перехватило. Из его горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон, полный чистого, немого ужаса. Инстинкт выживания, сильнее разума, заставил его судорожно дёрнуться и начать ползти не вставая, а плашмя, расталкивая снег локтями и коленями, к тёмной полоске берега, что маячила впереди казавшейся теперь бесконечной ледяной гладью. Тем временем Алиса, ловкая и бесшумная, как тень, скатилась по тому же склону. Она не упала, а мягко, словно кошка, соскочила на лёд, даже не потеряв равновесия. Сделав два стремительных, скользящих шага, она нагнала его. Её руки обвили его сзади - не как захват, а скорее как внезапное, крепкое объятие, прижимающее его спину к её груди. Но в этом объятии не было утешения. Через тонкую ткань куртки он почувствовал острые, жёсткие точки, впившиеся в его бока - её когти в перчатках, пронзившие материал и безмолвно, не причиняя боли, утверждавшие свою победу. Она прижала его к себе, лишая возможности двигаться вперёд, и её дыхание, тёплое и учащённое, коснулось его уха.       — Тссс, тише, тише, Зайчик, — прошептала она, и в её голосе не было насмешки, только странное, почти материнское успокоение, смешанное с торжеством. — Куда же ты собрался? Тут же так холодно и глубоко. Нехорошо убегать так далеко. Антон задыхался. Его зубы выбивали дробную, неконтролируемую трель, словно в сильнейшем ознобе. Он попытался заговорить, оттолкнуть её, указать на берег, но под гнётом панической атаки из него вырывались лишь обрывочные, захлёбывающиеся звуки.       — Б-б-бе-бе... — он трясущейся рукой тыкал пальцем в сторону спасения, глаза были дико расширены, полны немой мольбы. — Ту-ту... лё-лёд... — слова сливались в нечленораздельное, пугающее бормотание, а его тело совершало короткие, судорожные движения, пытаясь ползти, но её хватка была железной. Он выглядел не как почти взрослый парень, а как совсем маленький, перепуганный до полусмерти ребёнок, который ещё не научился толком говорить, но всеми силами своего существа пытался объяснить неотвратимую опасность. Эта беспомощность была жуткой и раздирающей душу. Но Алиса не сразу помогла ему добраться до берега. Она замерла, слегка склонив голову набок, и смотрела на его искажённое ужасом лицо, на судорожную дрожь, на немую пантомиму отчаяния. В её позе не было спешки. Было жуткое, почти садистское любопытство исследователя, наблюдающего за редкой реакцией подопытного на пределе его возможностей. Она изучала каждый его вздрагивающий мускул, каждый прерывистый вздох, впитывая его животный страх, как нектар. Лишь спустя несколько долгих, мучительных для Антона мгновений, она смягчила хватку. Не отпуская его полностью, она осторожно, с почти бережной силой, помогла ему подняться на ноги. Его колени подкашивались, но она служила ему опорой, ведя его неторопливыми, размеренными шагами по сияющему льду к тёмной линии берега. Там, у самого края, под нависающими ветвями ив, стоял старый, покосившийся деревянный пирс. Алиса мягко усадила его на снег, спиной к чёрной воде, а сама опустилась рядом. Она не отпустила его, а приобняла за плечи, притянув к себе. Её шуба была холодной снаружи, но от неё исходила странная, успокаивающая теплота, противоречащая всему, что только что произошло. Она сидела с ним в тишине, слушая, как его дыхание постепенно переходит с истеричных всхлипов на более ровные, но все ещё прерывистые вздохи. Никто не решался заговорить первым. Антон сидел, прижавшись к Алисе, будто к единственному спасательному кругу в ледяном океане. Его взгляд, уставший и пустой, был устремлён в темноту перед собой, но в глубине зрачков ещё плавали отголоски недавнего, дикого страха. Он дрожал мелкой, почти невидимой дрожью, которую не мог остановить. Гнетущую тишину нарушил её голос. Он снова приобрёл привычную лёгкость и ту самую, чуть насмешливую усмешку, будто ничего особенного и не произошло.       — Неужели мой зайчонок боится водицы? — пропела она, слегка покачивая его за плечо. — Что случилось? Смотри, ведь мы уже на берегу. Всё безопасно. Антон не ответил. Он лишь сильнее сжался в её объятиях, опустив голову. Это был не отказ говорить, а неспособность. Слова застряли где-то глубоко, смешанные со вкусом паники и стыда за свою беспомощность. Он не хотел объяснять. Боялся, что если начнёт говорить, то снова почувствует тот леденящий ужас, что сковал его на льду. Но Алису такое молчание не устраивало. Её ласковость вмиг испарилась, сменившись настойчивой, почти властной нежностью. Она обхватила его лицо обеими руками в тонких перчатках и мягко, но неумолимо заставила повернуться к себе. Её большой палец легонько провёл по его скуле, стирая следу инея, но этот жест был больше похож на маркировку, на закрепление своего права касаться.       — Ну же, Тош, не бойся, — прошептала она, и её голос снова стал бархатным, убедительным, затягивающим в свои сети. Она приблизила своё лицо в маске к его, так что он видел лишь два горящих золотых диска в темноте. — Я с тобой. Ты можешь мне доверять. Я твой самый... Лучший... Друг. Она произнесла последние слова с особой, растянутой интонацией, вкладывая в них весь вес своего странного, тёмного обаяния. Она не просто успокаивала - она утверждала. Вбивала эту мыслю в его потрясённое сознание, пока он был слаб и уязвим. В этот момент она была для него всем: и спасителем, и охотником, и единственной точкой опоры во вселенной, которая только что грозила поглотить его ледяной бездной.