Нарезка кадров 2

Это завершающая часть, на этом этот фф будет официально закончен и у него появится галочка «завершен», поэтому хочу немного написать тут. Во-первых, спасибо всем, кто его читать, следил, ждал и строил теории. Каждый ваш комментарий был, как маленький пинок для моей мотивации и вдохновения. Во-вторых, почему я вообще его написал? Как я уже писал ранее, идея лежала очень давно, я несколько раз пытался ее воплотить, но каждый раз останавливался. Сперва это были разногласия с мои ещё тогда соавтором, который захотел быть автором этого фф, но при этом ничего не делать. Идея была моя, писал я, коммуницировали тоже я. А второй раз мне просто не хватило сил. Но недавно, а именно в конце лета я поймал экзистенциальный кризис. Я потерял смысл всего, чего я делаю. Все стало рутиной — работа, тренировки, учеба и прогулки. Я начал задавать вопросы «Как» «Зачем» «Почему». Зачем я что-то делаю, если в конечном итоге все закончится и я останусь ни с чем? Всю жизнь я делал то, что от меня хотели и ждали. Я отдал 13 лет своей жизни единоборствам, потому что меня хотели видеть, как бойца. А по итогу последние мои соревнование — прединсультное состояние. Я пошел учится на программиста и уже заканчиваю, потому что мне так сказали. И даже сейчас меня направляют туда, куда я не хочу. Моей мечтой всегда была — стать сценаристом и актером. Я даже в «ералаш» снимался очень давно, в рекламах снимался и в КВН выступал. В какой-то период жизни даже рисовал. Но мечта осталось мечтой. Я смотрю русские фильмы и мне грустно, что их штампуют ради денег, а не ради смысла или сюжета. Буквально седня был в кино на «Король и шут: Навсегда» и там показывали трейлер, где все, вплоть до мельчайших деталей, слизали с «Карате пацан». Грустно это. Так вот к чему я это все, к чему был этот рассказ, не надо оправдывать ожидания других, делайте то, что вам по душе и что вы хотите (НО ХОРОШОЕ! Не надо идти грабить или тому прочее). Я его писал, чтобы выразить свои чувства потерянности в этом мире, не зная зачем все это делать, как смысл во всем. Я писал это, чтобы разгрузить свою рутину и дать себе смысл. Сейчас я вроде, как прошел этот период, но все равно отголоски остались. Я поставил себе цель к которой буду идти и решил, что если и буду заниматься творчеством, то для души, а не ради денег. Работать в этой сфере я точно не буду, но если все сложится, то обязательно, когда-нибудь сниму короткометражку. Идей у меня много и все в моем стиле — мрачные, трагичные и со смыслом. (Кстати в этом фф Алиса, можно сказать, натянутая оболочка на моего оригинального персонажа. Я продумал целую историю и решил ее частично воплотить здесь, немного смягчив для более комфортного прочтения. Но финальная сцена с из соитием осталась без изменений) Ладно, что-то я затянул. Всех люблю и всем хорошего прочтения)

***

Момент 1: Осень — запах гнили и пота.  Осенний ветерок гулял по рыжей тайге, шелестя опавшей листвой и трепля распущенные волосы Алисы. Она шла медленно, почти беззвучно, сливаясь с пейзажем — тень в платье, давно выцветшем до неопределённого серо-коричневого цвета. Это был её лес. Её тишина. Идиллия, вырезанная из холста вечности. Идиллию разрезал крик. Не птичий, не звериный. Девчачий, пронзительный, полный чистого, животного ужаса. Из чащи вывернулась и кубарем скатилась к её ногам девочка. Лет тринадцати. Лицо в грязи и слезах, школьная форма порвана о ветки. Она вцепилась в подол платья Алисы мёртвой хваткой, как тонущий в соломинку.       — Тетенька! Помогите! Там мужик! Он за мной гонится! Хочет… — дальше слова потонули в рыданиях и паническом лепете. Алиса не шелохнулась. Не наклонилась. Её янтарные глаза, холодные и ясные, медленно перевели взгляд с дрожащего комочка страха у своих ног вглубь леса, откуда тот прибежал. Её уши, острые и чуткие под прикрытием волос, уловили тяжёлые, неуклюжие шаги, продирающиеся сквозь кусты. Кряхтение. Сбившееся, жадно-возбуждённое дыхание. А её острый нюх, пронзающий запахи гниющих листьев и хвои, вычленил иной букет: пот нечистого тела, прогорклый перегар, металлический привкус низменного возбуждения и… кровь. Не её. Чужая, свежая, детская. От царапин на лице девочки. Алиса молча, но с неожиданной силой, отцепила цепкие пальцы от своего платья. Девочка ахнула, её глаза округлились от нового витка страха — теперь уже перед этой странной, безмолвной женщиной.       — Иди, — сказала Алиса. Её голос был ровным, без интонации, как голос навигатора. Она указала пальцем, не глядя на девочку, в сторону от тропы. — Направо. По оврагу. Выберешься к деревне. Девочка, оглушённая не реакцией, а именно этим ледяным спокойствием, несколько секунд просто смотрела на неё, потом рванула с места, исчезнув в указанном направлении. Алиса не проводила её взглядом. Она уже шла. Медленно, плавно, как вода, стекающая по склону. Навстречу тяжёлым шагам. Она нашла его быстро. Крупный, обрюзгший мужчина в засаленной телогрейке, с тупым, разгорячённым лицом. Он тяжело дышал, обтирая пот со лба, и в его потухших глазах ещё плескался отсвет несостоявшейся охоты. Увидев её, он замер, затем хрипло рассмеялся.       — О, а ты кто такая? Лесная фея? — Его взгляд, жирный и оценивающий, скользнул по её фигуре. Алиса не ответила. Она просто смотрела на него. Её молчание было страшнее любых слов. Ветер стих, будто затаив дыхание. Он, ободрённый её безмолвием, сделал шаг вперёд.       — Молчаливая… Я таких люблю… Больше он ничего не успел сказать. На утро полиция, поднятая по тревоге перепуганными родителями девочки, нашла его. Тело было найдено в полукилометре от тропы. Его не просто убили. Его оформили. Он был насажен на острый, обломанный сук молодой сосны. Сучок, толщиной в мужскую руку, вошёл под ребро и вышел где-то в районе ключицы, пригвоздив тело к земле под нелепым, неестественным углом. Грудь была разворочена, но не разорвана — сук вошёл почти хирургически точно, обходя основные сосуды, продлевая агонию. Одна нога болталась на лохмотьях — сухожилия и связки были не перерезаны, а аккуратно, с нечеловеческой силой, разорваны, как пересохшая бумага. Колено вывернуто наружу. Но самое чудовищное ожидало тех, кто осмелился обойти тело. Глазницы были пусты. Не выколоты в ярости — вынуты. Чисто. Без лишних повреждений век. И последний, финальный, немой крик издевательства: из его ануса торчала другая ветка. Толстая, корявая, с множеством острых, неободранных сучков. Она была вбита с такой силой, что торчала наружу почти на полметра, создавая жуткий, пародийный «хвост». Следов борьбы вокруг практически не было. Создавалось впечатление, что огромного мужика уложили, обездвижили и затем… творили. Методично. Холодно. С почти эстетическим подходом к причинению боли и унижения. Начальник райотдела, видавший виды, вышел из леса бледный и выкурил подряд три сигареты. «Маньяк», — хрипели одни. «Ритуальное убийство», — шептались другие. Девочка, спасшаяся, говорила о «странной тётеньке», но её словам не придали значения — шок, фантазии испуганного ребенка. А в лесу, на старом поваленном буреломом дереве, сидела Алиса. Она смотрела в сторону шума милицейских машин, доносившегося сквозь чащу. На её губах, вымазанных не краской, а запёкшейся, чужой кровью, играла едва заметная, ледяная улыбка.  Момент 2: Первый раз, как в первый класс. В усадьбе царил хаос, направляемый единственной, безупречно чёткой волей. Алиса, словно тот самый известный австрийский художник в последние дни своего бунта, только с куда более трезвым взглядом и гораздо лучшим вкусом, командовала парадом.       — Медведь! Гирлянду прямее! Она должна висеть по диагонали, а не как кишки ленивого барсука! Медведь, с огромным клубком самодельных гирлянд из сушёных грибов и ягод, недовольно заурчал, но поправил.       — Сова! Шарики! Они должны быть разного размера, но создавать иллюзию симметрии! А этот синий — выбрось. Он диссонирует с общим замыслом! Сова, державшая в когтях десяток надутых свиных пузырей, беззвучно повертела головой и откатила предательский синий шар в угол.       — Волк! Ты отвечаешь за звук. Никакой живой музыки. Только тот монотонный гул леса, который я записала на восковой валик. И громкость — на три деления ниже, чем «рёв медведя». Волк, ковырявшийся в старом граммофоне, лишь буркнул что-то невнятное, но регулятор повернул. Сам же виновник торжества, Антон, был наглухо выставлен за дверь ещё на рассвете. Алиса, со скрещенными на груди руками и взглядом, не терпящим возражений, просто указала пальцем на выход. «Но…» — попытался было он. «Наружу, — повторила она. — Без обсуждений. Это сюрприз». И вот, когда последний сушёный мухомор занял своё место в гирлянде, а запись лесного гула зазвучала с нужной, гипнотической громкостью, Алиса распахнула дверь и крикнула в предрассветные сумерки. Торжество началось с заходом солнца, как и положено у духов:       — Можно входить! Антон, ёжась от холода в своей лучшей и единственной рубашке, робко переступил порог.       — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! Грохот был оглушительным. Медведь рявкнул, Волк выл, Сова ухнула, а Алиса, подойдя с импровизированным «тортом» — огромным пнём, увенчанным плошкой мёда и воткнутыми в него тлеющими спичками вместо свечей, — чмокнула его в щеку. Антон, покраснев, задул «свечи». Угольки погасли с шипением. Они сели за стол, грубо сколоченный из плах. Пища была простой, но обильной: запечённая дичь, коренья, грибы, мёд. И напитки. Сначала всё было чинно. Шутили, Волк язвительно, Сова заумно, Медведь односложно и непонятно. Алиса не отходила от Антона ни на шаг, её рука то и дело находила его под столом, её поцелуи были частыми, властными и сладкими от мёда. А потом Сова, с невозмутимым видом, запустила руку под стол и вытащила оттуда пятилитровую стеклянную баллону с мутной жидкостью. Она грохнула её на стол с таким видом, будто это древний фолиант.       — Что это? — спросил Антон, еле оторвавшись от очередного поцелуя, который Алиса высадила ему прямо в ухо.       — Это святая вода, — тут же отозвался Волк, и в его голосе впервые за вечер прозвучал неприкрытый, живой смех. — Самогон, что же ещё? Дед Медведь гнал. Из хвои, шишек и ностальгии. Он налил две рюмки — себе и Сове. Они уже собрались чокнуться, но Антон вдруг резко сказал:       — А можно мне? В воздухе повисла тишина. Даже запись леса в граммофоне будто притихла. Все взгляды уставились на него. Алиса медленно отвела свою руку с его бедра.       — Ну… если хочешь… — протянул Волк после паузы, с трудом скрывая саркастическое любопытство. Он налил и третью рюмку. Это была роковая ошибка. По итогу вечера: Антон, выпив свою рюмку, решил, что «святая вода» — это лучшая вещь на свете. Он «обеззаразил» себя ещё примерно литром. Он заблевал всех и вся. Медведя дважды. Угол с гирляндой из грибов. Собственные новые сапоги. Он полез в драку с Волком, обвинив того в «неправильном взгляде на его женщину». Бой, к счастью, ограничился парой пьяных толчков и совместным падением под стол. В какой-то момент, охваченный алкогольным озарением, он решил, что обязан лично поблагодарить Хозяина за гостеприимство. Он с рёвом «Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ТАМ!» начал ломиться в массивную, всегда запертую дверь в глубине зала. Его с трудом оттащила Алиса, применив болевой приём, от которого у трезвого человека свело бы судорогой всё тело. Пьяному Антону было просто щекотно. Танцуя на столе, разумеется, после того как его оттащили от двери Хозяина, он сорвал с себя одежду. Его гениталии Сова разглядела так близко и подробно, как не рассматривала ни один манускрипт за всю свою долгую жизнь. Её голова поворачивалась за ними с чисто орнитологическим, отстранённым интересом. В пьяном танце он чуть не оторвал Алисе хвост, приняв его за отдельного, нагло вертящегося гостя. Алиса в ответ вдавила ему в грудь такой взгляд, что даже сквозь алкогольный туман он почувствовал ледяную волну. Утром. Сознание вернулось к Антону в виде тихой, стучащей молоточками боли в висках и вселенской, утробной тоски. Он лежал в их комнате. Во рту был вкус, будто там ночевала и умерла вся лесная падаль. Тело ныло, каждое воспоминание о вчерашнем вечере вызывало новую, острую волну стыда. Он медленно открыл глаза. Над ним, облокотившись на спинку кровати, сидела Алиса. Она смотрела на него. Не злая. Не разочарованная. Её лицо было произведением искусства. В нём читалась леденящая тишина после бури, безграничное, всепонимающее разочарование, холодная ярость, приправленная щепоткой научного интереса «И как он, биологически, ещё жив после такого?», и бездонная, материнская жалость. Это была такая смесь эмоций, что настоящему австрийскому художнику 1945 года осталось бы только снять шляпу в знак уважения перед таким мастерством мимики. Она молчала. Она просто смотрела. И этот взгляд был хуже любой головной боли, любого похмелья, любого Волка или Хозяина за дверью. Это была карма. В рыжем, очень женственном и смертельно опасном обличье. Антон тихо, жалобно крякнул и натянул одеяло на голову, пытаясь спрятаться. Но он знал. Это не поможет. День только начинался. А день рождения, как выяснилось, бывает не только раз в году…  Момент 3: Дуэль два. Бургундское перемирие. Тень прошлого кулинарного провала, который пах не столько гарью, сколько странным химическим соединением и разочарованием, всё ещё витала на их маленькой кухне в усадьбе. В тот раз Алиса хотела «создать новое блюдо, синтезировав вкусы страха и сладких кореньев». Получилось нечто, от чего даже Медведь, съевший однажды тухлого лося, сделал большущие глаза и три дня пил воду из ручья. Теперь был новый подход. Совместный. И Антон, с горем пополам, после долгих уговоров и демонстрации картинок в потрёпанной книге «Кухни народов мира», уговорил её не изобретать. А взять рецепт. Готовый. Проверенный. «Мясо по-бургундски». Слова звучали для Алисы как магические руны — чужие, но полные таинственного обещания. Операция «Бургундия» началась с реквизита. Алиса, с грацией и беззвучием тени, совершила вылазку в ближайший, относительно, посёлок и вернулась с бутылкой красного вина, «позаимствованной» из погреба какого-то дома. Антон, с меньшей грацией, но с большим риском, добыл кусок мяса, происхождение которого было лучше не обсуждать. Овощи — морковь, лук, чеснок — у них водились в подвале, собранные с их же, диковатого огорода. И вот они стояли у печи. Антон, вооружившись книгой, пытался читать и делать одновременно. Алиса парила рядом, как грозный, но заинтересованный шеф.       — Обжаривай до румяной корочки, а не до угольков, — её голос прозвучал у него над ухом, когда он переворачивал куски мяса.        — Это называется «запечатать соки», а не «кремировать добычу».       — Лук нужно пассеровать, Антон. Пассеровать. Это значит сделать его прозрачным и сладким, а не превратить в чёрные хлопья пепла. Ты что, углей       набрать пытаешься?       — Вино… вино вливаем не чтобы потушить пожар, а чтобы создать основу соуса. Медленно. С чувством. Представь, что это кровь врага, которой ты посвящаешь будущий пир. Они спорили, тыкали друг в друга ложками, смеялись. Алиса, к удивлению Антона, оказалась педантично внимательна к процессу. Для неё это был не просто ужин. Это был ещё один эксперимент, только по чужому, строгому протоколу. И в этой совместной работе, в этих шутливых перепалках, была странная, бытовая нежность. Он учил её следовать правилам. Она учила его делать это с изяществом хищника. Когда всё было готово и томилось в печи, заполняя усадьбу божественным ароматом тушёного мяса, вина и трав, Антон занялся презентацией. Он красиво размазал по деревянным тарелкам пюре из корнеплодов, а сверху, с торжественным видом, выложил куски мяса, политые густым, тёмным, ароматным соусом. И тут, как по злому или счастливому умыслу, мимо кухонной двери, привлечённый запахом, проходил Волк. Он шёл быстро, не глядя по сторонам, явно надеясь проскочить незамеченным. Надежды его были тщетны. Взгляд Алисы, острый как бритва, тут же зацепился за его мелькающую спину. В её глазах вспыхнул огонёк. Идеальный дегустатор. Не предвзятый, циничный, с примитивными, но честными вкусовыми рецепторами.       — Волк! — её голос прозвучал, как кнут. Волк замер, его спина напряглась. Он медленно обернулся, пытаясь изобразить полное безразличие. — Заходи. Протестируй.       — Я… я не голоден. Совсем. Только поел. Падаль. Вкусная, — заторопился он, пытаясь ретироваться. Но Алиса была уже рядом. Её рука молниеносно схватила его за основание хвоста. Волк взвыл от неожиданности и возмущения, но вырваться не посмел, опыт подсказывал, что может быть больнее. Его, волоча за собой, притащили к столу и сунули под нос тарелку.       — Ешь, — приказала Алиса без тени сомнения. Волк, сражённый, бросил взгляд полной ненависти на Антона, который лишь пожал плечами, потом на тарелку. С невероятным отвращением, будто его заставляли есть отраву, он отщипнул крошечный кусочек мяса вилкой, которую Алиса тут же ему всучила, сунул в пасть. Он застыл. Его желтые глаза расширились. Он медленно, очень медленно прожевал. Мышцы на его морде под маской странно подрагивали. Потом он сглотнул. Наступила тишина.       — Щас блевать пойду, — прохрипел Волк глухим, неестественным голосом. И, резко развернувшись, почти выбежал из кухни. Антон и Алиса переглянулись. Пожали плечами. Ну что ж. Ожидаемо. Они с аппетитом принялись за свои порции. А получилось… не просто вкусно. Божественно. Мясо таяло во рту, соус был насыщенным, сложным, с глубоким вкусом вина и трав. Это была победа. Настоящая, осязаемая, вкусная победа над хаосом и экспериментами. Они ели, обмениваясь счастливыми, полными взаимной гордости взглядами. Ночью. Антон проснулся от жажды. Сонный, он побрёл в кухню за водой. Приоткрыв дверь, он замер на пороге. При лунном свете, падающем в окно, перед ним предстала сцена, достойная кисти какого-нибудь мастера жанровой живописи о голоде. Волк стоял у печи. Его спина была напряжена, уши прижаты. В его лапах была та самая, большая кастрюля, в которой тушилось мясо. И он… вылизывал её. С таким сосредоточенным, жадным, отчаянным усердием, что, казалось, он пытается слизать даже рисунок со дна. Каждый мускул его тела кричал о чистом, животном, ничем не прикрытом наслаждении. Скрип половицы под ногой Антона выдал его присутствие. Волк резко обернулся. В его глазах, светящихся в темноте, мелькнула паника, ярость и бездонный стыд. На его морде, обычно хмурой и злой, застыла гримаса пойманного на месте преступления подростка. Между ними проскочила искра. Потом — буря невысказанных обид, соперничества и этого позора. Потом — тихий, всепоглощающий пожар взаимопонимания о том, как чертовски вкусно это было. Молчание длилось вечность.       — Если скажешь хоть слово… откушу тебе бочок, — прорычал Волк глухо, голосом, в котором не было привычной издевки, только голая, уязвимая угроза. Он швырнул кастрюлю в раковину, та зазвенела и не глядя больше на Антона, тяжело зашагал прочь, скрывшись в темноте коридора. Антон медленно набрал воды, выпил. На его лице в темноте расплылась улыбка. Он не скажет. Ни слова. Но утром он обязательно спросит Алису, не хочет ли она попробовать приготовить ещё что-нибудь «по рецепту». И, возможно, сделать порцию… чуть больше. Момент 4: Преступление и наказание. Волк подошёл к вопросу со всей серьёзностью дипломата, которому нужно протащить законопроект через враждебный парламент.       — Слушай, Заяц, — начал он, подсев к Антону после ужина и понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Мужики собрались. Настоящее дело. Рыбалка. На целый день. С палаткой, костром и… — он выразительно покосился на Медведя, который стоял рядом и с надеждой переминался с ноги на ногу, — …нужными запасами. Медведь, для убедительности, извлёк из-за пазухи пятилитровую бутыль мутного самогона и кивнул, как китайский болванчик. Антон заколебался. Идея была прекрасной. Мужики, костёр, река, запах жареной рыбы и безудержное веселье под «святую воду». Но перед его мысленным взором вставала одна-единственная, но непреодолимая преграда. Её звали Алиса. И она, зная её характер, была бы категорически против его ухода на целый день. Но Антон уже был не тем робким зайчиком, которого привели к Чёрному Камню. Месяцы жизни с Лисой отточили его навыки выживания. И он придумал план. Гениальный в своей простоте и отчаянный в исполнении. Вернувшись в их комнату, он застал Алису за чтением какой-то старой книги. Он подошёл сзади, обнял, поцеловал в шею, шепча что-то ласковое. Она удивлённо приподняла бровь, но не отстранилась. Он был настойчив, нежен и… необычно инициативен. Вскоре она уже лежала на кровати, её янтарные глаза смотрели на       него с игривым любопытством.       — Антон… — промурлыкала она, когда он, с ловкостью, которой она сама его научила, начал связывать её запястья мягкой, но прочной верёвкой и прикреплять к изголовью кровати. — Ты сегодня такой шальной. Что с тобой? Он не ответил. Просто наклонился и поцеловал её, глубоко и властно. Потом надел ей на глаза мягкую маску из шёлка. Алиса довольно выгнулась, полностью отдаваясь его инициативе.       — Игривый зайчик… — прошептала она, предвкушая долгую, интересную ночь. Антон же, затаив дыхание, метнулся к шкафу. В полной тишине, слыша только её тихие, призывные вздохи с кровати, он лихорадочно запихивал в рюкзак тёплые вещи, плед, бутерброды, которые тайком приготовил утром. Каждый шорох отдавался в его ушах громом. Но Алиса, поглощённая ожиданием и томлением, ничего не замечала.       — Антон? — позвала она, когда звуки затихли. Её уши под повязкой настороженно дёрнулись, улавливая странную тишину. — Ты там? Ответа не было. Она прождала его, связанная и с завязанными глазами, около часа. Возбуждение сменилось недоумением. Недоумение — холодным, растущим подозрением. А подозрение, когда она, наконец, освободилась от верёвок и сдёрнула повязку, увидев пустую комнату и исчезнувший рюкзак, переросло в нечто такое, от чего воздух вокруг неё, казалось, заледенел. Вот так Антон и сбежал на рыбалку. Вечером. Антон вернулся, будучи в состоянии, которое можно было описать как «полный разрыв шаблона». Он был пьян. Сильно. До состояния, когда начинают казаться хорошей идеей пляски на столе, попытки подраться с каждым встречным и нежные признания в любви каждому кусту. Волк и Медведь, еле передвигавшие ноги после собственных возлияний, кое-как доволокли его до порога усадьбы и, почувствовав неладное, поспешно ретировались. Антон ввалился в их комнату, счастливый, пахнущий дымом, рыбой и самогоном.       — Алиска! — заорал он с порога, разводя руки для объятий. — Я тебя лю… Он не договорил. Он увидел её лицо. Она сидела в кресле у окна, в лунном свете. Её поза была расслабленной, нога закинута на ногу, в руке — книга, которую она читала вчера. Но лицо… На этом лице не было ни гнева, ни обиды, ни слёз. На нём была написана такая бездна вселенского, ледяного, многослойного разочарования, что даже у пьяного Антона всё внутри оборвалось. В её взгляде читалось: «Я знаю всё. Я ждала этого момента. Ты даже не представляешь, насколько сильно ты сейчас пожалеешь». Это был взгляд хирурга, выбирающего скальпель перед сложной операцией. Взгляд архитектора, прикидывающего, как именно перестроить здание, которое его разочаровало. Наверху, на чердаке, Сова, почувствовавшая эти флюиды, вжала голову в плечи и тихо, беззвучно, ухнула, принимая решение не выходить ближайшие сутки. А Волк с Медведем, уже отойдя на полкилометра от усадьбы, вдруг синхронно остановились.       — Удочки забыли, — пробормотал Волк, глядя на связку удочек в собственной руке.       — Ага, — кивнул Медведь, глядя на свой рюкзак с недопитой бутылкой. Они переглянулись и, не сговариваясь, прибавили шагу. Прочь. Следующий вечер. Антон очнулся от тяжёлого, мутного похмелья и обнаружил, что его собственное запястье привязано к изголовью кровати. Знакомой мягкой, но прочной верёвкой. Второе запястье тоже. И лодыжки — к ножкам кровати, широко разведённые. В комнате царил полумрак. Горели свечи. Пахло чем-то тревожным и сладким. Алиса стояла у туалетного столика. На ней было только тонкое, полупрозрачное бельё, и она сосредоточенно, с видом мастера, настраивающего любимый инструмент, застёгивала ремни на своей талии. Страпон. Чёрный, внушительный, устрашающе реалистичный.       — Алиса! — голос Антона сорвался на фальцет. Все остатки сна и алкоголя улетучились мгновенно. — Не надо! Я всё понял! Я больше так не буду! Честно! Я… я месяц буду делать всё, что ты скажешь! Убираться! Готовить! Спину тебе лизать! Что угодно! Алиса закончила со снаряжением. Она не спеша, с кошачьей грацией, подошла к кровати и встала между его раздвинутых, беспомощно привязанных ног. В её руке блеснул пузырёк с вазелином. Она посмотрела на него, потом на пузырёк, потом снова на него. В её янтарных глазах плясали искры ледяного веселья и абсолютной, безоговорочной власти. Она посчитала, что вазелин тут лишний.        — Конечно больше не будешь, — сказала она спокойно, почти ласково. Её голос звучал ровно, как журнальный столик. — И всё делать ты тоже будешь. И не один месяц, а всю жизнь. Она демонстративно отбросила пузырёк с вазелином в сторону. Тот покатился по полу и затих под кроватью. Алиса наклонилась, упёршись руками по обе стороны от его головы, и приблизила своё лицо вплотную к его перекошенной физиономии.       — А сейчас я тебе говорю: расслабься, — прошептала она ему прямо в губы. В её шёпоте не было угрозы. Было предвкушение. — Если конечно ты не хочешь по-жёстче. Антон сглотнул. Его глаза, огромные и полные ужаса, смотрели в её янтарные бездны, из которых не было спасения. Он знал, что выбора у него нет. И что эта ночь будет долгой. Очень долгой. И что утром он снова будет молить о пощаде, но вряд ли её дождётся. Это была его расплата. Справедливая, неминуемая и очень, очень личная. Момент 5: Никто не вечен. Зимний лес встречал их хрустальной тишиной. Снег искрился под луной, ветви деревьев гнулись под шапками пушистого белого груза, а воздух был таким чистым и холодным, что, казалось, звенел при каждом вдохе. Хозяин шёл впереди, его тёмный балахон почти сливался с тенями, а рогатая маска возвышалась над сугробами, как древний, замшелый пень. Сова следовала за ним, её совиные глаза за стеклянными линзами маски были широко раскрыты от непривычного чувства — растерянности. Хозяин никогда не звал её просто так. Никогда не гулял. А тут — молчаливая прогулка по зимнему лесу, без цели, без заданий. И атмосфера была какой-то… трогательной. Душевной, если это слово вообще можно было применить к ним.       — Хозяин, — не выдержала она наконец, склонив голову набок с чисто птичьим любопытством. — А куда мы идём? Хозяин остановился, повернулся к ней. Из-под маски донёсся тихий, добрый смешок.       — Я хочу попробовать одну вещь, — легко ответил он и продолжил путь. Они вышли на поляну, в центре которой возвышался старый, замшелый алтарь. Камень, испещрённый древними рунами, почти скрытый под слоем снега и вековых наростов. Хозяин жестом подозвал Сову ближе. Взял её когтистую, но изящную руку в свою, холодную и большую. Лёгким, почти невесомым движением он полоснул по её пальцу чем-то острым, что держал в другой руке. Капля тёмной, густой крови упала в центр алтаря, мгновенно впитавшись в камень, будто тот был живой губкой.       — Запоминай, — сказал Хозяин, и его голос приобрёл учительские, наставнические нотки. — Скоро ты будешь проводить обряды. Глаза Совы расширились до невозможного предела. Её голова резко дёрнулась к нему, перья на маске, казалось, встали дыбом.       — Что? — выдохнула она почти беззвучно. Хозяин тихо рассмеялся, глядя на её замешательство.       — А чему ты удивляешься? — спросил он, не переставая работать — достал из складок балахона несколько пузырьков и начал аккуратно разливать их содержимое на алтарь, смешивая с кровью. — Думаешь, я вечен? Он снова усмехнулся, но в этой усмешке слышалась усталость веков.       — Думаешь, и до меня никого не было? — продолжил он, помешивая получившееся зелье. — Мои собратья уже давно растворились в тайге, стали частью её. Их время прошло, и моё… — он замолчал на мгновение, — …тоже уже близко. Сова замерла, не в силах вымолвить ни слова. Её разум отказывался принимать эту информацию. Хозяин — основа всего, стержень, вечность — и вдруг говорит о конце?       — Ты как старшая займёшь моё место, — продолжал Хозяин, бросив в алтарь прядь рыжих волос, которую достал из потайного кармана. — Ты ответственная. Чуткая. Всегда наблюдаешь, всегда анализируешь. А я… я уже старый, Сова. И уставший. — Он вздохнул, и этот вздох был тяжелее всей тайги. — Я видел всё. Чувствовал всё. Пришло время покоя. Он добавил в алтарь ещё какой-то ингредиент, и зелье зашипело, засветилось тусклым светом.       — Но чувство юмора у меня сохранилось, — усмехнулся он, глядя на прядь волос Алисы, плавающую в магической жидкости. Сова не поняла, к чему он это сказал. Да и не до того ей было сейчас. Мысли путались, в груди разливалось странное, незнакомое тепло — смесь гордости, страха, неверия и благоговения перед доверием, которое он ей оказывал.       — Хозяин… — прошептала она, и в её голосе впервые за много лет дрогнула эмоция. — Я… у меня нет слов.       — Они тебе сейчас и не нужны, — мягко прервал её Хозяин. — Ты сама всё поймешь, когда настанет время. И тогда уже ты поведешь своих братьев и сестёр в будущее. А однажды… — он посмотрел на неё из пустых глазниц маски, — ты тоже передашь этот титул кому-то новому. Так устроен мир. Никто не вечен. Даже мы. Сова молчала, но по её груди разливалось тепло — тепло его доверия, тяжесть ответственности и странная, щемящая грусть от осознания, что даже боги уходят. Хозяин склонился над алтарём и начал читать древнее заклинание. Слова были незнакомыми, тёмными, они вибрировали в воздухе, заставляя снег вокруг таять. В конце он дунул на центр алтаря. Зелье вспыхнуло на мгновение ярким светом и погасло. Наступила тишина. Ничего не произошло. Или произошло? В усадьбе. В главном зале у камина было тепло и уютно. Антон сидел в глубоком кресле, развалившись и читая какую-то старую книгу. Алиса устроилась у него на коленях, свернувшись клубочком, её рыжий хвост лениво покачивался, щекоча ему ноги. Вдруг она дёрнулась. Резко. Будто электрический разряд пронзил её тело.       — Что с тобой? — начал было Антон, откладывая книгу. И замолчал, потому что на его глазах произошло невозможное. Тело Алисы начало меняться. Это не было болезненным или страшным — это было плавным, почти естественным, как таяние снега или распускание цветка. Её кожа… нет, кожа исчезала, уступая место густому, мягкому меху. Рыжему, с белыми вкраплениями на груди и кончике хвоста. Её лицо… черты остались узнаваемыми, но вытянулись, заострились, превратившись в изящную, хищную лисью морду с умными, янтарными глазами, которые ни чуть не изменились, все те же два янтаря с черными вертикальными щелочками. На макушке, среди рыжей шерсти, торчали те же острые лисьи уши с чёрными кисточками. Её тело стало крупнее, массивнее, покрытое мускулами под густой шерстью. Ноги трансформировались в сильные, звериные лапы, но сохранили человеческую ловкость пальцев. Она прибавила в росте и весе, теперь занимая почти всё кресло и грозясь поглотить Антона.  Перед Антоном сидела не просто женщина-лиса. Перед ним сидела фурри-версия Алисы — хищная, прекрасная, пушистая и абсолютно, безумно реальная. Из её пасти вырвалось облачко пара, а янтарные глаза смотрели на него в полнейшем, детском шоке. Она подняла свои новые, покрытые мехом лапы, повертела их перед мордой, не веря в происходящее.       — А-а-антон?.. — прорычала она, и её голос стал ниже, с лёгкой, вибрирующей хрипотцой. Антон смотрел на неё. Секунду. Другую. Его челюсть отвисла, глаза расширились до размеров блюдец. Шок был абсолютным. А потом шок сменился чем-то другим. Его губы медленно расползлись в улыбке. Не испуганной. Не брезгливой. А в меру хитрой, в меру соблазнительной и очень, очень заинтересованной. Он игриво облизнул губы, окинув её новое тело долгим, оценивающим взглядом, от кончиков ушей до пушистого хвоста.       — Я конечно не зоофил, — протянул он, и в его голосе зазвенели пьянящие нотки любопытства и желания, — но для тебя, любимая, сделаю исключение. Алиса, всё ещё в шоке от своего превращения, уставилась на него. А потом… потом она рассмеялась. Низким, рычащим, но таким знакомым, её смехом. И в этом смехе было всё: облегчение, удивление, и тот самый огонёк безумной любви, который всегда горел в её глазах, когда она смотрела на него.       — Ох, зайчик… — прошептала она, придвигаясь ближе, и её пушистая морда оказалась в сантиметре от его лица. — Ну держись. Потому что теперь у меня есть не только когти и клыки, но и… — она пошевелила ушами, — кое-что ещё. В камине весело трещали дрова, а за окнами зимнего леса, у старого алтаря, Хозяин и Сова смотрели в сторону усадьбы, чувствуя, как магия сделала своё дело. Перемены начались. И кто знает, что они принесут. (P.S. это не вечное заклинание. Просто хозяин решил пошутить и заодно рассказать сове эту новость. Не надо строить теории) Момент 6: Понимание. Лето было в самом разгаре. Солнце припекало нещадно, даже в тени старых деревьев, окружавших огород усадьбы, воздух стоял густой и тягучий, как смола. Медведь, единственный из всех, кто воспринимал сельскохозяйственные работы всерьёз, сосредоточенно полол грядки с какими-то корнеплодами. Его огромные лапы с удивительной нежностью выдёргивали сорняки, а из лейки, которую он таскал от бочки, вода разбрызгивалась ровными, веерными струями. Антон и Волк сидели на траве в тени развесистой яблони. Волк лениво жевал травинку, наблюдая за Медведем с философским безразличием. Антон просто наслаждался моментом безделья. Но долго это продолжаться не могло. Медведь, не поворачивая головы, издал низкое, утробное бурчание, от которого у Антона мурашки побежали по спине. Волк лишь усмехнулся.       — Пошли, — сказал он, поднимаясь и отряхивая штаны. — А то он обидится, а обиженный Медведь — это тебе не шутки. Они взяли мотыги и присоединились к работе. Солнце пекло, пот катил градом, но в молчаливой работе было что-то успокаивающее. Ритмичное. Почти медитативное.       — Ну и как там дела с новым духом? — неожиданно спросил Волк, ловко орудуя мотыгой. Вопрос прозвучал будто между прочим, но Антон уловил в нём неподдельный, хоть и тщательно скрываемый, интерес. Антон тяжело вздохнул, отбрасывая вырванный сорняк в кучу.       — Ворон? — переспросил он, будто уточняя, о ком речь. — Девчушка. Пятнадцать лет. Бойкая… — он замялся, подбирая слово, — неконтролируемая, вот. Волк хмыкнул, не прекращая работать.       — Родителей вообще не слушается, — продолжил Антон, размахиваясь мотыгой с излишней, почти злой силой. — А в школе… там вообще жесть. Ей какой-то мальчишка ляпнул, что с её стрижкой она на пацана похожа. Так она ему сначала палкой меж ног зарядила — хорошо так, прицельно, — а потом ещё и портфель в мусорку выкинула. Прямо в школьном коридоре. Волк присвистнул, и в этом свисте слышалось нечто вроде уважения.       — Боевая, — констатировал он. — С характером. Хорошая смена растёт. Антона аж перекосило от такой оценки.       — Хорошая?! Да она же неконтролируемый ураган! Я понятия не имею, как к ней подступить! Волк усмехнулся — по-товарищески, без обычной язвительности.       — А Лиса? — спросил он, покосившись на Антона. — Ничего тебе не говорит по поводу того, что новый дух — девчонка? Или, может, какую стратегию предлагает? Глаза Антона на мгновение расширились. Воспоминание о пронзительном янтарном взгляде, полном немой угрозы, промелькнуло перед его мысленным взором. Он сглотнул.       — Алиса… ну она… — замялся он, — она ничего не говорила. Вообще. Просто… просто посмотрела. И от одного её взгляда мне стало так… неуютно, что я сам понял: разбирайся, мол, как хочешь, но чтоб результат был. Волк посмотрел на него с иронией, протягивая мотыгу, чтобы перехватить поудобнее.       — Ну знаешь, к каждому духу свой подход нужен, — начал он тоном бывалого наставника. — Я вон когда был при смерти, меня и уговаривать не пришлось. Сам ухватился за предложение Хозяина, как за спасательный круг. Потому что выбора не было. А Лиса… — он замолчал, подбирая слова, — с Лисой вообще сложная история. Ты вон влюбился в неё по уши и как пес на цепи пошел за ней.  Он воткнул мотыгу в землю и для убедительности начал жестикулировать, чуть не задев Антона по плечу.       — А с Вороном тебе надо найти подход. Найти точку опоры, что ей нужно, чего она хочет на самом деле, а не что выплёскивает наружу. И дать ей это. Подружись с ней. Аккуратно, шаг за шагом. Не дави, не командуй, не учи жить. Просто… будь рядом. И жди, когда она сама откроется. Антон слушал, и с каждым словом его лицо становилось всё мрачнее.       — Легче сказать, чем сделать, — усмехнулся он горько, отбрасывая мотыгу. — Не выйду же я к ней вот… — он ткнул пальцем в свои заячьи уши, торчащие из-под растрёпанных волос, — так. Да и зная её характер, она меня либо сразу ударит, либо пошлёт на три весёлых буквы. Или и то, и другое одновременно. Волк подошёл к нему вплотную, насмешливо, но как-то по-отечески положил тяжёлую руку ему на плечо. Его лицо под маской приняло чрезмерно важное, даже напыщенное выражение.       — Вот тут-то и начинается самое интересное, — провозгласил он тоном заправского стратега. — Рожай. Антон, знакомый с армейским жаргоном, откуда — отдельная история, понял: «рожай» значит «думай, шевели извилинами, ищи решение». Он натянул на лицо подобие улыбки, посмотрел куда-то в сторону, в бескрайнее летнее небо. Потом его взгляд упал на Волка, и выражение лица сменилось недоумением и острым, внезапным вопросом.       — А что за история с Алисой? — спросил он прямо. — Как она вообще стала духом? Что с ней случилось? Волк аж побледнел под своей маской. Это было видно даже сквозь прорези для глаз — его желтые глаза на миг расширились, в них мелькнуло что-то, похожее на… страх? Сожаление? Он резко отдёрнул руку с плеча Антона, отошёл на пару шагов, схватил мотыгу и с удвоенной яростью вонзил её в землю.       — Пусть она тебе и расскажет, если захочет, — буркнул он, не глядя на Антона. — Не моя это тайна. Давай работай! А то, — он кивнул в сторону Медведя, который как раз поднимал огромную бадью с водой, — тебя туша придавит! Антон посмотрел на Медведя, потом на Волка, который явно не собирался продолжать разговор. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неразрешённый, как те самые тучи, что начали собираться на горизонте, обещая вечернюю грозу. Он взял мотыгу и продолжил работать, но мысли его были уже далеко. Что такого страшного или постыдного скрывает прошлое Алисы? И захочет ли она когда-нибудь рассказать ему об этом сама? Момент 7: Все карты на стол. Антон лежал на кровати, закинув руки за голову, и бесцельно рассматривал трещины на потолке их комнаты. За окном шумел летний лес, наполняя усадьбу привычными звуками жизни. Алиса сидела перед туалетным столиком, перед тем самым треснувшим зеркалом, и заканчивала свой ежедневный ритуал — наносила тот самый чёрный, размазанный макияж, который стал её визитной карточкой задолго до того, как она стала духом. Антон смотрел на её отражение. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет вместе, если считать с той безумной ночи в гараже. А если учесть время, что она наблюдала за ним с детства — все тридцать три. Целая жизнь, прожитая бок о бок, в кровосмешении, страсти, нежности и этой странной, ни на что не похожей любви.       — Алис, — протянул он, нарушая тишину. Она не обернулась, продолжая водить пальцем по губам, размазывая чёрную краску за естественные контуры.       — А как ты стала духом? — спросил он прямо. — Ну, мы уже столько лет вместе, а я так и не знаю твою историю. Интересно. Рука Алисы замерла. Чёрный палец остановился в сантиметре от глаза, так и не коснувшись века. В зеркале их взгляды встретились — его любопытный, её — на мгновение ставший абсолютно пустым, непроницаемым. Она медленно опустила руку, посмотрела на себя в зеркало, потом снова на него через отражение. И продолжила краситься. Спокойно. Размеренно. Без единой эмоции на лице.       — К чему такой вопрос? — спросила она, и её голос звучал всё так же ласково, как всегда, когда она обращалась к нему.       — Ну интересно же, — пожал он плечами, не отводя взгляда от её отражения. — Мы всё про всех знаем. Про Волка, про Сову, про Медведя. А про тебя — нет. Только то, что ты сама иногда обмолвишься. Алиса молчала долго. Очень долго. Её рука двигалась методично, нанося тени, подводя глаза, превращая своё лицо в ту самую жуткую, завораживающую маску, которую он любил. Антон уже думал, что ответа не последует.       — Я убила прирождённого духа и заняла её место, — сказала она наконец. Спокойно. Ровно. Без единой нотки сожаления или раскаяния. Так констатируют факт погоды или время суток. Для Антона эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Он резко приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть её, будто надеясь, что ослышался.       — Что?.. — выдохнул он, не веря своим ушам.       — Убила, — повторила Алиса, не оборачиваясь. — За день до ритуала. Я её убила и, сама того не зная, заняла её место. Дух вселился в меня, потому что от моих рук погибла та, кому он был предназначен.       — Но зачем? — Антон сел на кровати, его голос дрогнул. — Зачем ты её убила? Алиса закончила краситься. Последним движением она промокнула палец о край столика и повернулась к нему на стуле. Посмотрела долгим, изучающим взглядом. Потом встала и, подойдя к кровати, села рядом. Так близко, что он чувствовал тепло её тела и знакомый запах — лес, дым, и та особенная, её собственная нота, от которой у него всегда немного кружилась голова.       — Ты правда хочешь знать мою историю? — спросила она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Знать, что я сделала? Почему я это сделала? Правда может тебя… сильно шокировать. Антон впервые увидел в её янтарных глазах страх. Настоящий, живой страх. Не за себя — за него. За то, как он воспримет эту правду. И это было громче любых слов. Алиса, его Алиса, которая никогда ничего не боялась, сейчас боялась его реакции. Он молча кивнул. Твёрдо. Решительно. Алиса смотрела на него ещё мгновение, словно проверяя его готовность. Потом начала говорить. Она рассказала ему о своём детстве. О том кабинете с облупившейся краской, о диагнозе, который поставил ей тот врач в белом халате. О том, как мать смотрела на неё со страхом и отвращением, как отец отказывался видеть правду, закапывая голову в песок иллюзии нормальной семьи. О той кухне, о воющем чайнике и обжигающем кипятке, который навсегда оставил след на её лице — и в её душе. Она рассказала о пустоте внутри, которую пыталась заполнить. О первой кошке, Мусе, и о том, как поняла, что контроль над чужой жизнью — единственное, что приносит ей облегчение. О Дарье, о том, как ненавидела её за ту лёгкость и тепло, которых сама была лишена. О той ночи в лесу, о платье, о чёрных пальцах, о хрусте линз и омеле в пустых глазницах. Она рассказала о родителях. О сне с таблетками, о верёвках, о леске на шее и молотке в руке. О вязальном крючке и глазах отца, которые перестали видеть навсегда. О пробойнике, о мышьяке, о том, как слушала последний хрип матери, не чувствуя ничего, кроме холодного удовлетворения от завершённой картины. Она не вдавалась в кровавые детали, но дала ему общее представление. Достаточно, чтобы он понял масштаб. Достаточно, чтобы ужаснуться. Антон слушал, не перебивая. Его лицо менялось: сначала недоумение, потом неверие, затем медленное, леденящее осознание. Перед ним сидела не просто его любимая, его Лиса, его жена. Перед ним сидел человек, прошедший через ад, выкованный болью и страданием. Человек, которого не лечили, не понимали, боялись. Которого предал единственный близкий человек — мать. И который нашёл свой собственный, чудовищный способ выжить в этом мире. Когда Алиса замолчала, в комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Слышно было только их дыхание и далёкий шум леса за окном. Антон медленно встал. На его лице красовалась буря эмоций: смятение, неверие, шок, и где-то глубоко — зарождающееся понимание. Он смотрел на неё, на эту женщину-лису, с которой прожил пятнадцать лет, и видел её впервые по-настоящему. Не идеализированный образ, не плод своей фантазии и её любви. А настоящую. Со всем её прошлым, со всей её тьмой, со всеми её демонами.       — Мне… — голос его сорвался, он прочистил горло. — Мне надо это всё переварить. Он прошептал это почти беззвучно, не глядя на неё. Потом развернулся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Алиса ничего не сказала. Не окликнула. Не остановила. Она осталась сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь. В её глазах, впервые за долгие-долгие годы, стояли слёзы. Не от жалости к себе. От страха. И от странного, щемящего чувства облегчения. Секрет, который она несла в себе столько лет, перестал быть только её. Она знала, что он не бросит её. Не начнёт бояться или сторониться. Не после всего, что они пережили вместе. Но понимание… понимание всего произошедшего останется с ним навсегда. Оно станет частью их отношений, новым слоем, новой глубиной. Наверное, это и к лучшему. Наверное, это сделает их жизнь даже более крепкой. Потому что настоящая близость возможна только тогда, когда знаешь друг друга до самого дна. Даже если это дно — чёрное, как бездна. Возможно, однажды она расскажет ему и о том, что сделала, чтобы они были вместе. О том, как он на самом деле потерял память, как переписала его прошлое, как подарила ему ложь вместо правды, чтобы он мог быть с ней. Но это будет не скоро. Может быть, никогда. Некоторые тайны должны оставаться тайнами, даже между самыми близкими. А пока — на этом конец истории. В лесу шумели деревья, где-то вдалеке ухал сова, Волк с Медведем о чём-то спорили на крыльце, а в их комнате, в тишине и полумраке, сидела Алиса и смотрела на дверь, за которую вышел её зайчик. Он вернётся. Она знала. Просто нужно дать ему время. И время у них было. Целая вечность.

Конец